18 глава

      Когда подуставшие станы стражников провели Акджан, Фелиде-хатун и шейха Ирека на второй этаж, в комнату Шафак-султан на допрос к Нериман-султан, Муслим-ага остался ожидать в коридоре. Но, чтобы не терять напрасно времени, смуглый евнух застенчиво подошел к Алтынджак. Убедившись, что коридор опустел, и лишь звонкое цоканье ступок в лазарете растворяло безмолвие, Муслим сладко промычал в сторону Алтынджак:       — Говорят, Валиде-султан разжаловала тебя и сняла с должности калфы?       — Да, — нехотя, уставшим голосом ответила молодая женщина.       — Что же ты такого натворила? — упрекнул коллегу Муслим, — неужто Акджан-хатун покрывала?       Алтынджак стрельнула обезумевшим взглядом на евнуха:       — Ты совсем с ума сошел?       — А что? Весь гарем уже знает, что ты скрыла тогда поступок Акджан, когда она флейту украла, — вспомнил Муслим, — кто знает, вдруг и сейчас ты ступила на путь предательства. Зря ты так, это скользкая и опасная дорожка.       — Да никого я не предавала, прекрати раздражать меня, — выпалила Алтынджак, — я и так всю ночь не спала.       — А из-за чего она поругалась с Шафак-султан? Она госпожу с лестницы столкнула? — движимый необъятным любопытством, уже совсем близко подошел к Алтынджак евнух.       — Я ничего не видела, и ничего не знаю, — не боясь предстать бестактной, нагрубила бывшая калфа, — еще вопросы?       И Муслима-агу словно выключило этой фразой: пытливый евнух лишь презренно всматривался в спину Алтынджак, поскорее отвернувшейся от назойливого Аги.       — Алтынджак-калфа! Алтынджак-калфа! — словно боясь опоздать, со второго этажа спустился молоденький слуга.       Алтынджак вопросительно осмотрела лицо парня.       — Нериман-султан вас зовет, — кивнул раб позади себя.       Безликими тенями ожидали у комнаты Акджан, ее мать Фелиде-хатун и шейх Ирек, больше всех надеявшийся, что ему не придется ни за что отвечать. Как же Фелиде-хатун жаждала спросить у Ирека, почему он сбежал, оставив их с Акджан одних. Лишь страх того, что диалог может перерасти в выяснение отношений, связал руки Фелиде: женщине стыдно признаваться дочери, что она влюблена в этого арабского принца. Но и влюбленность уже не того масштаба, когда узнаешь, что принц-то оказался фальшивым, трусом.       Алтынджак что-то остановило на пути к Нериман-султан. Вероятно, то было лицо Акджан: девушка не смела и головы поднять.       — Вот из-за тебя я потеряла свою работу, статус и должность, — отчаянно и с упреком обратилась к Акджан Алтынджак. Девушка подняла глаза на Алтынджак. Глаза, переполненные стыдом. Темно-русые пряди Акджан больше напоминали влажную солому. А внешний вид для Акджан был отнюдь не на последнем месте. Даже сейчас девушку занимали подобные мысли. Внешний облик еще с детства сокрушал Акджан с пьедестала уверенности. Тем более, когда все детство слышишь от мальчиков, что «ты милая, но в тебе ничего особенного, ты нам неинтересна».       Алтынджак еще с секунды три вглядывалась в Акджан. Но девушка виновато опустила веки.       В двери комнаты Шафак-султан постучали.       — Одну минутку! — вздрогнула Нериман-султан, и ускорилась: выкинув в сторону надоедливую, усаженную десятком камней, подвеску, которая никак не хотела цепляться на шее, госпожа еще раз оправила корону. В зеркале отражалась статная особа, эдакая роковая женщина. А просквозившая улыбка вдыхала в сей облик уверенность.       — Кхм, — вальяжно подкинув ввысь такие воздушные нежно-салатовые рукава платья, Нериман-султан присела на тахту, тахту дочери, и дала разрешение на вход в покои.       После того, какой страх и потрясение выпало на долю Акджан за последние дни, девушку уже ничто не способно было удивить, — даже когда ее вместе с матерью и шейхом уставили на колени прислужники пред станом великосветской Валиде-султан, матери этого государства, как ее нарекали обыватели в народе.       Шейх Ирек и в мечети, и среди своих приятелей слыл отнюдь не глупым молодым человеком, а напротив — предусмотрительным, смышленым и очень ловко адаптирующимся к любым метаморфозам. И теперь, когда Ирек красноречиво извлек султанской матери истину во всей ее многоаспектности, он руководствовался умом: все равно руки связаны, и перед смертью ведь не надышишься.       — Весьма виртуозная комбинация, — подметила не без восторга Нериман-султан, отпив с мерцающего прозрачного бокала пару капель ананасового шербета. План Ирека по усыплению дворца будто даже возвысил шейха в глазах Валиде. Если бы только этот замысел с таким провалом не треснул.       — Шейх, а вы не подумали о своей репутации? В медресе и духовных гимназиях ваше имя как притча во языцах. А вы ради незнакомых вам людей жертвуете не только своим положением и материальным благополучием, — выразила свое мнение Нериман султан, а затем с упреком добавила:       — Но и головой.       Все в поведении Нериман указывало на безусловное разочарование султанши в аристократизме Ирека. Когда беседа Валиде с Иреком превысила временную шкалу значением минут в десять, Акджан и Фелиде насторожились: Нериман-султан прилагает все усилия, чтобы найти причину, оправдывающую Ирека. И один вопрос «зачем?» метался в умах женщин.       И если с покрасневшим шейхом Иреком Нериман-султан беседовала относительно учтиво, то на Акджан она спустила всех собак. Чтобы не распылять и без того пылкие огни злобы Нериман, Акджан избрала путь жалкой жертвы: тысячу раз сожалеющий обо всем тонкий голосок, дотошное «извините, простите» после каждого третьего слова, и опущенная голова. Но и этого Нериман-султан было недостаточно. Акджан не понимала, зачем их притащили на так называемый допрос, если Нериман-султан уже давно сочинила в голове свою собственную истину.       — Уважаемая Валиде-султан, мы страшно перед вами провинились, но, умоляю, пощадите мою дочь и меня. Богом вас прошу, — обратилась к Нериман с мольбами мама Акджан.       Нериман лишь закатила глаза.       — Госпожа, — выдохнула Акджан, выравнивая дыхание, — я вам еще раз повторяю, что…       — Что-о-о?.. — бестактно вмешалась Нериман, удрученная девушкой, -… ты мне повторяешь? Что ничего не делала и моя дочь по собственной воле пошла и скинулась с лестницы? Акджан-хатун, ты находишься во владениях султана Абдуллы Хана — шестнадцатого падишаха Османского государства. Историю нашу поизучай. А также наш шариат. Там ясно указано, что за одну только пощечину госпоже, в которой течет благородная кровь османской династии, всякий, будь он даже высокого сана, должен лишиться своей головы.       — Но я же специально причинила вред Шафак-султан, — обессиленно проныла Акджан, — мама, я не могу больше.       Голова девушки упала Фелиде-хатун на плечо.       — Я хочу уйти отсюда, — словно не языком, а душой произнесла Акджан. Ресурсы девушки стремительно спали на нулевую отметку. Все происходящее напоминало какое-то безумство. Клоунаду.       — А зачем тогда убегала? — мертвой хваткой уцепилась в Акджан Нериман, — зачем?       — Мы давно хотели убежать, — несколько неразборчиво сказала Акджан, медленно и устало, — это не связано с Шафак-султан… Абсолютно…       — К несчастью, Акджан-хатун, никто не может подтвердить твоих слов. Никто, — с сожалением отметила Нериман.       Томительно ожидавший взгляд Фелиде-хатун устремился на равнодушное лицо Алтынджак, что в углу комнаты ожидала. Но Акджан, в отличие от мамы, уже ничего не ожидала: она поняла, что Алтынджак не выступит в ее защиту. Вероятно, она не поверила беглянке и тоже считает, что Шафак-султан столкнули намеренно.       — Нет, Акджан-хатун, — совсем в огорчение впала Нериман, даже припустив голову, — твой поступок карается казнью.       — Но ведь Акджан спасла султана Абдуллу от ножа предателя, Валиде-султан, — напомнила Фелиде, уже не зная, как защитить дочку, — может хотя бы ради этого?..       — И что? — безэмоционально отвечала Нериман, — Акджан — это рабыня султана. И как и все прочие рабы, ее дело — оберегать своих господ. Проще говоря, она выполнила свой долг, защитив моего сына. Кроме того, повелитель отплатил Акджан, отыскав Вас, — обратилась она непосредственно к Фелиде, — хотя даже этого он не был обязан делать.       Как никогда тяжелую для Акджан обстановку развеял стук в покои. Лекарша Айше-хатун предложила Нериман-султан пройти с ней в лазарет. Но самое главное, что вместе с целительницей прибыли и добрые вести: Шафак-султан открыла глаза, и даже заговорила.       После наказа Алтынджак последить в оба за Акджан, Фелиде и Иреком, Валиде умчалась в лазарет с победоносным образом. Пока Акджан настраивала себя на черное бездонное будущее, шейх Ирек, закрыв за собой двери комнаты Шафак-султан, нашел тот дряблый брусок, за который еще можно ухватиться.       — Алтынджак-калфа! — громким шепотом Ирек окликнул девушку, что в паре шагов пребывала от мужчины.       Молодая женщина брезгливо повернулась на зов, и фыркнула:       — Благодаря Вам я больше не калфа…       — Подожди, — подошел он максимально близко к бывшей воспитаннице наложниц, вздымая свои белоснежные одеяния, словно ища что-то, — помоги нам.       Алтынджак и опомниться не успела, как до эйфории лестный хруст донесся из мешочка, всунутого ей в руку.       — Скажи Нериман-султан, что ты видела, как Шафак-султан сугубо случайно сама споткнулась и упала с лестницы. Скажи ей, что Акджан-хатун здесь совершенно не причем! — протараторив, предложил Ирек.       Фелиде и Акджан с интересом подсоединились к Иреку.       Сначала зыркнув на кошель, а после на требовательное лицо Ирека, Алтынджак испуганно уточнила:       — Это взятка? Вы меня подкупаете?       — Да н-н-не, нет! — оправдывался Ирек, — это подарок, подарок! Эти деньги мне вручила Нериман-султан в благодарность за проделанные мною поиски мамы Акджан.       — Возьмите, — скромно и нерасторопно рука Алтынджак вернулась к туловищу шейха.       — Там достаточно золота, — уверил бывшую калфу Ирек, — думаешь, Нериман-султан поскупится? Мы на эти деньги из Стамбула отплыть хотели. Но… не судьба. Так что теперь они твои. Только скажи, что Акджан ни в чем не виновата.       — Я ничего не буду брать и говорить, — отрезала Алтынджак.       Даже Фелиде-хатун, и та, была готова одним только весом и ростом надавить на Алтынджак, потому что это действительно последняя зацепка.       — Умоляю тебя как мать, помоги нам, — подошла к Иреку Фелиде, обратившись к Алтынджак.       — После того, что вы мне сделали… — с голосом, напоминавшим плач, сказала бывшая калфа.       — Что сделали? Я тебе даю деньги, а ты говоришь, что Акджан не причем, что она не виновата, — перебил женщину Ирек, — в чем проблема-то?       На этот раз пресловутый мешочек уже с очевидной силой всадили в ладонь Алтынджак. Хруст монет пленил… Но страх и неуверенность в будущем были куда более жесткими пленителями: бывшая калфа протянула руку в стан шейха.       — Да что не так-то? — занервничал Ирек, пока Фелиде оглядывалась, а не возвращается ли обратно Нериман-султан. Алтынджак, напротив, молилась, чтобы госпожа побыстрее пришла.       — Я не предательница, — проаргументировала свой отказ миловидная женщина.       — А Нериман-султан так не считает, — подметила Фелиде со сложенными друг в друга руками на груди.       — Вот именно, — подхватил шейх, — Нериман-султан уволила тебя с должности калфы. Ты думаешь, она не поняла, что ты вместе с нами в одном корабле? Если тонуть, то всем вместе.       — Я? С Вами?! — изумилась Алтынджак, — да никогда.       — Тебя рано или поздно все равно вышвырнут из дворца, никому ты не будешь там нужна. А так у тебя будут деньги, чтобы купить, например, себе какой-нибудь недорогой дом, — сказал Ирек, — если надо, мы поможем. Только если ты согласишься.       — Алтынджак, — подошла Акджан, — умоляю, помоги. Ты же знаешь, что я не виновата.       — Достопочтенный шейх Ир-е-ек, — откуда ни возьмись, появился мурчащий лепет Муслима-аги, — все хорошо?       — Пф, — вздохнула Акджан, отпрянув от Алтынджак, — замечательно… — недовольно прошептала она как бы в ответ, сложив руки на груди.       — Конечно, — натянул до ушей лучезарную улыбку Ирек, как бы сильно ему ни хотелось выгнать вон отсюда евнуха. Да еще и бывшего с таким выискивающим взглядом. Шейх Ирек вовремя запрятал мешочек за пазухой, что так насильно возвратила ему Алтынджак.       — Акджан-хатун! — грозно воскликнула Нериман-султан, звонко поднимаясь по лестнице.       Ни у кого даже и в помыслах не было, что Нериман словно с цепи сорвется. Мать падишаха безжалостно вцепилась рукой в шею Акджан, запутавшись пальцами в сальных волосах девушках.       — Я убью тебя! Я убью тебя! Ты мне дочь погубила! Ты мне Шафак калекой сделала!       Все — и Фелиде-хатун, и Ирек, и Муслим-ага — поспешили обуздать гнев Валиде-султан.       — Госпожа, успокойтесь! — громче всех повторяла Фелиде-хатун.       Пальцы Акджан тщетно боролись с кистью Нериман-султан.       Оставив изумленную Акджан и оправив корону на голове, Нериман-султан почувствовала, что на пару мгновений, но отвела душу. Госпожа не могла, да и не хотела себя сдерживать.       Алтынджак первая обратила внимание на исписанный листок бумаги в руке Нериман-султан.       — Она ничего не помнит. Она не узнала меня! Моя дочь меня не узнала! — полным отчаяния взглядом, Нериман-султан обращалась то к Муслиму, то к Алтынджак, то к самой маме Акджан, — вот здесь все написано.       Алтынджак взяла бумагу. Лист отражал личное заключение лекаря Серхата-аги о здоровье Шафак-султан: частичная утрата памяти, перелом позвоночника, постельный режим, нарушение восприятия — то было лишь в первой трети записей, по которым пробежалась глазами Алтынджак и которые обратили на себя ее внимание.       — Она никого не узнает и ничего не помнит, — промычала Нериман, обменявшись не менее потерянным взглядом с бывшей калфой. Слезы наворачивались на глаза матери султана.       Как испуганная лань, Акджан аж вздрогнула по инерции, когда Нериман-султан кинула на нее очередной раз свой ненавистный взгляд.       — Выведите вон отсюда эту тварь! Немедленно! — почти как мужчина прорычала Нериман-султан, обликом разрывая Акджан на части, — отдайте Саре-хатун на растерзание — может с ней будет более сговорчива.       — Нет! — непроизвольно буркнула в страхе Акджан, — пожалуйста, нет, — «Сара» для Акджан уже стало тем нарицательным именем, что смело можно приравнять к бессердечности и жестокости.       Нежная у Алтынджак и дряблая рука Муслима-аги взялись за предплечья Акджан, внемля приказу Нериман-султан.       — Я правда не хотела! Я случайно! Все из-за этой проклятой шкатулки! — закричала Акджан: ноги спускали себя вниз под натиском евнуха и бывшей калфы гарема, а лицо опутывало мольбами отчаянно-озлобленное лицо Валиде наверху. Интересно, что никто не обратил внимание на речь Акджан о шкатулке. Да и кому теперь нужны россказни о воровстве, когда тебя уличили чуть ли не в убийстве члена династии? В какой-то момент Акджан поймала на себя на мысли, что лучше бы уж ее казнили, чем отдавать в руки беспринципной хабалки Сары. Девушка не сомневается, что за таким решением стоит желание Нериман-султан попросту поиздеваться над Акджан, чтобы усыпить боль и гнев.       Капли пота просочились сквозь поры лица Фелиде-хатун. Неожиданная слабость, мушки перед глазами… Еще мгновение, и ладонь женщины заслонила собой нос и глаза, а тело наклонялось в сторону Ирека.       — Тебе плохо? — подхватил женщину шейх. Переживания за родную дочь стали облицовываться уже и на самочувствии сорокатрехлетней женщины.       Вроде и заботливое, но вместе с тем какое-то скользкое выражение лица очередной раз напомнило маме Акджан о его попытке побега в порту. Он со всей серьезностью был готов оставить Фелиде и ее дочь в самую трудную минуту.       — Отпусти меня, — обидчиво прошептала Фелиде, и спустилась за Акджан.       Карета неслась так, словно либо за ней кто-то гонится, либо же впереди есть цель, которую нельзя упустить. Копыта славных чистокровных арабских скакунов вздымали ввысь пушистые хлопья, что лениво сеялись на багряно-янтарный покров: и снова посыпал снег.       Пока Акджан зацепилась за хилую надежду избежать каким-то чудом пыток от Сары, шейх Ирек тоже не беззаботно просиживал кафтан. Невзирая на Муслима-агу, лицо которого блаженно, словно в полудреме, любовалось видом из окна кареты, Ирек обратился к Алтынджак. Что погода, что последние события — все это так и вырисовалось опустевшим обликом Фелиде-хатун, затаившей дыхание Акджан и уткнувшейся в бумажку Алтынджак. И только шейх Ирек отличился.       — Алтынджак, кхм, — несмело обратился он к бывшей калфе. Фелиде как поджала губы, так и поджимает, Акджан как ломала голову над планами, так и ломает, и Алтынджак как смотрела в листочек с диагнозом Шафак-султан, так и смотрит.       — Прими мой подарок, — предложил Ирек.       Бывшая калфа только и ждала этого: несомненно, шейх вернулся к теме о взятке.       — Алтынджак, ты не слышишь? — повторил шейх.       — Я читаю, — скромно пробурчала она.       — Да ты уже наизусть это заключение выучила.       Фелиде могла только позавидовать находчивости Ирека. Осталось только разобраться, а чью шкуру он так рьяно пытается спасти. Женщина не сомневалась, что ему и дела нет до нее и Акджан.       — Гм, — донеслось от Муслима-аги: евнух вернулся к реальности, включившись в разговор одним только контролирующим взглядом, что отбил у Ирека желание продолжать.       С этой секунды в карете не прозвучало ни единого слова. До тех пор, пока повозка не вернулась к воротам дворца Топкапы (султанского дворца).              Вечерело. Карета высадила Акджан, ее мать, шейха и прислугу у главных ворот дворца падишаха.       — Эту женщину и шейха Валиде-султан приказала кинуть в темницу, — промычал у уха Алтынджак евнух Муслим, отойдя с коллегой в сторонку, — я обо всем скажу страже у входа. Я сейчас пойду переоденусь, и жду тебя вместе с этой рабыней [Акджан] у входа в прачечную. Поняла?       — Хорошо, — кивнула молодая женщина.       Словно Аллах предоставил Иреку второй шанс. Только каменистая дорожка проводила Муслима-агу в главные ворота дворца, шейх спохватился:       — Алтынджак! Алтынджак!       Девушка известила мужчину о том безрадостном указе, что издала Нериман-султан и который ожидает через считанные минуты его и Фелиде. И эти пресловутые обещания тюремной жизни только подстегнули Ирека, чтобы еще пуще надавить на Алтынджак.       — Бери! — Ирек крепко всунул в ладонь Алтынджак кошель с золотыми, — там тысяча золотых. Я пересчитал. Ну неужели тебе этого мало?!       — Алтынджак, — вмешалась Акджан, — я не пойду к Саре. Нет. Я лучше умру.       — Я не возьму, — покивала Алтынджак, возвращая Иреку мешочек.       — Просто скажи Валиде-султан или этой Саре, что ты лично видела, как Шафак-султан сугубо случайно упала. Короче скажи, что Акджан не причем, — не унимался Ирек.       — Пожалуйста, ну помоги нам, Алтынджак, — подошла Фелиде-хатун.       И все это в аналогичном ключе продолжалось еще минуты две до тех самых пор, пока тучные полуобнаженные голени и округлое, точно луна, лицо не предстало в воротах дворца. До боли знакомая вальяжная походка окатила Акджан волной паники.       — Это Сара! — словно увидев палача, вздрогнула Акджан в сторону мамы. Девушка и понять не успела, как прачка взяла ее под локоть, обогнув бывшую калфу.       — Пошли, — спокойно и даже как-то ласково произнесла Сара, поведя за своей особой Акджан. Только одна Акджан чувствовала всем своим нутром, сколько лицемерия сокрыто за невинным личиком гаремной прачки. Если бы до Фелиде-хатун дошло, что не стоит принимать на веру все, что видно.       — Нет, не надо! — заерзала в руках неповоротливой массивной женщины Акджан, — не надо! Нет! Пожалуйста!       Устремленные за Акджан, Фелиде и шейх наткнулись на стражу у главных дверей. Металл пиков (копий) блеснул перед глазами. Два длиннющих пика скрестились перед головами мамы Акджан и Ирека и просто напросто заблокировали вход во дворец, впустив лишь Алтынджак. Почувствовав себя в безопасности, Алтынджак улыбнулась Фелиде и Иреку сквозь оружия стражей:       — Я не продажная.       — Ты шайтанова жена! — выругался Ирек на бывшую калфу, оставшись вне дворца.       — Пустите меня к дочери, — мечась между суровым взором стражников и оперившейся Алтынджак, попросила Фелиде.       Соскочив с места, Ирек развернулся в противоположном направлении, устремившись к воротам. Но у ворот его встретило острие сабли, звонко вынутое стражником из ножен.       — Если сделаете еще один шаг, — обратился к Иреку стражник у другого входа — у дверей дворца, — мы будем вынуждены пролить кровь.       — Ирек? — с потрясением протянула Фелиде в сторону мужчины: у нее просто в голове не укладывалось, как можно быть таким эгоистом. В одном мама Акджан убедила себя однозначно: Ирек переживает только о себе любимом.       — По приказу Валиде Нериман-султан вы будете брошены в темницу, — объявила Алтынджак Фелиде и Иреку так, словно лично отдала приказ.       И стражники, небрежно и грубо, немедленно приступили к исполнению распоряжения, уткнувшись крепкими руками в предплечья Ирека и Фелиде.       Гюзель-султан использовала время без Валиде-султан с максимальной пользой: всю ночь Нериман-султан провела во дворце своей дочери, и Гюзель, вместо того, чтобы отдать бразды правления в лапы своей судьбы, сама стала кузнецом своей жизни. Тем более, что для этого есть и отличный помощник — например, Ширин-хатун. Дифирамбы султана Абдуллы в письме для Акджан изрядно нарушили покой прекрасной Гюзель-султан. Госпоже ничего другого не пришло в голову, как прибегнуть к приворотным зельям от гаремной колдуньи, ведь когда-то эти средства отлично помогали. Вместе с парой незамысловатых флакончиков Гюзель-султан взяла и несколько советов от чернокудрой женщины, которую даже по самому приказу Валиде-султан так и не удалось отыскать в ее халупе. Но вместо ожидаемого блаженства и покоя речь Ширин-хатун только больше обескуражила Гюзель. Султанша шла к Ширин с наболевшей кучкой вопросов, а вышла от провидицы с еще большим комом вопросов.       Безусловно, Ширин-хатун на безвозмездной основе вручила парочку приворотных зелий Гюзель-султан не столько как матери шехзаде, сколько как подруге. Однако на вполне конкретный вопрос от Гюзель «чувствует ли султан Абдулла что-нибудь к Акджан, и если да, то к чему это может привести?» дама изъяснилась несколько абстрактно. «Чему быть, того не миновать. Я — не Всевышний, и не могу переписывать судьбы» — вот, что ответила Ширин-хатун. И так почти постоянно, все те долгие пять лет, что Гюзель посещала провидицу — ни доли определенности, одни двусмысленные намеки. Но никакая Акджан и в подметки не годилась тому, что услышала Гюзель после. И те воистину судьбоносные слова Гюзель-султан прокручивала в голове весь день. И тем более теперь, когда цепляла на грудь девятилетнего сына симпатичный кулончик в образе всевидящего ока — очередной дар от Ширин-хатун.       — Мама, что это такое? Сними! — закапризничал шехзаде Коркут словно совсем маленький.       — Так надо, сыночек, — окончательно закрепив амулет на кафтане сына, Гюзель-султан ласково и жеманно поцеловала Коркута в лоб — так, словно боялась не успеть выразить всю свою материнскую любовь.       С соблаговоления матери шехзаде сорванцом покинул покои, и Марьям-хатун, рабыня Гюзель, протяжно вздохнула, прочитав состояние своей госпожи как открытую книгу.       — Это амулет? — уточнила служанка, намекая на кулончик.       — Угу, — дрожаще отозвалась Гюзель, — сказала «пусть никогда не снимает».       И так целый день — целый день Гюзель словно сама не своя.       — Госпожа, — не хотела, но не смогла промолчать Марьям, — да выкиньте вы из головы слова этой женщины. Я вообще с каждым нашим последующим визитом к ней все больше подозреваю эту хатун в шарлатанстве. И как только ее умудрились не отыскать столько слуг и калф?       Но Гюзель-султан отчитала свою рабыню, объяснив, что Ширин-хатун им еще может пригодиться.       — Как она сказала? — задумалась Гюзель, как бы обращаясь к служанке, — «будь особо бдительна по отношению к шехзаде Коркуту, и прежде всего оберегай его от дурных глаз: зло может прийти от мужчины в красном». О, Аллах, Марьям, что это за мужчина? Ну кого она имела в виду? Я с ума сойду.       Именно этот вопрос истерзывал Гюзель все утро, целый день, и, полагала госпожа, будет донимать и ночью.       — Даже не знаю, что вам сказать, — задумчиво протянула Марьям-хатун.       — Я боюсь, что это может быть как-то связано с Акджан, — выдвинула свою теорию мать старшего наследника. Но госпожа устала от пустых теорий и безосновательных доводов.       — Марьям, — подошла она к рабыне, усадив ее вместе с собой на тахту, — пойдем сегодня ночью еще раз к этой женщине.       — А… А если Валиде-султан как раз приедет? — подумала рабыня.       — Мне все равно! — отрезала Гюзель, а после продолжила более степенно:       — Я попрошу у нее яд.       Темно-русые локоны рабыни аж дернулись:       — Яд?! Для кого?       Гюзель недвусмысленно замолкла.       — Неужели?.. — догадывалась Марьям, на что Гюзель покивала головой.       — Да. Но я не намерена травить Акджан, нет. Я буду наблюдать. И если я увижу со стороны этой девушки хоть какой-нибудь выступ, то мне все равно на Валиде-султан, все равно на Абдуллу — я буду вынуждена остановить ее.       — Но Акджан же не угроза шехзаде Коркуту, — убежденная, сказала Марьям.       — Никогда не будь ни в чем уверена до конца, — и избежишь ошибок, — дала напутствие Гюзель, — наша жизнь так непредсказуема. А эта Акджан… я помню, как у меня в горле пересохло, как только Абдулла привел Акджан в гарем в тот первый день. Это непростая девушка. Я уверена в этом. Марьям, я тебе еще раз повторяю: я не буду ничего делать. Абсолютно. Однако! — и Гюзель изрядно сменила интонацию, — если я увижу, что эта девушка вмешивается в нашу семью, я просто раздавлю ее.       Добрые вести, на которые с таким трепетом уповали султан Абдулла и армия, вместе с гонцом осветили сиянием победы шатер повелителя. Исмаил-паша с неподкупной гордостью за себя и за османское государство сообщает падишаху в письме:       «Мой повелитель, под ядрами наших славных пушек и благодаря молитвам, возносимым к Всевышнему, замок неверных пал. Головы неверного Орландо и предателя Сахира-аги ждут, чтобы предстать перед мечом вашего правосудия. Отдельно хочу отметить отвагу юнца по имени Силахатдин. Этот пятнадцатилетний новобранец в битве со стражей проявил непомерное мужество и отвагу. Ручаюсь за него, повелитель, — этот солдат достоин служить в избранных ротах. Ну а я, второй визирь государства, спешу в лагерь, чтобы отдать под суд падишаха неверных».       Сперва гонец, а через какие-то полчаса и сам визирь Исмаил прибыл в султанский шатер, — оно и немудрено: дороги сейчас размытые, грязные, и гонцы вынуждены преодолевать целую полосу препятствий прежде, чем предстать перед адресатом. Отсюда и задержки.       Только неподкупная гордость, только искренне признание заслуг читались в лицах Абдуллы, улема Хасана Акари и других мужей. Один великий визирь отличился: все ярче прогорал огонек зависти к Исмаилу-паше, все острее ощущались якобы несправедливые назначения падишаха, все горше было на душе. Особенно, когда султан Абдулла обращается с Исмаилом-пашой словно как со своим близким товарищем. Прочный хваткий взгляд Исмаила перепрыгнул вправо: лучше беспечно в шатровое окно всматриваться, чем досаждать себе миловидными разговорами визиря и повелителя.       Как бы там ни было, но пришло время платить по счетам. От гордости Орландо и следа ни осталось. А еще сегодня днем он пел и плясал в темнице венецианского замка, едва Сахир-ага удосужился принять предложение Орландо. Но эскадра Исмаила-паши нагрянула как нельзя внезапно, оставив от башен и пинаклей замка одни руины, а в витражах и окнах — пару тройку невзрачных осколков. «Вот бы, — мечталось юному Силахатдину, — католический храм папы Урбанта в такое же месиво превратить», на что Исмаил-паша радушно похлопал мальца по плечу, добавив: «Придут еще эти дни. Это и есть сакральная миссия османского государства в нашем мире, завещанная нам далеким предком султаном Османом».       — Togliete le vostre sporche mani di dosso, barbari!, — исступленно кричал побитый и словно какой-то кривой Орландо с заломленными руками и опущенной лысиной.       — Это итальянский? — обратился к Исмаилу-паше Абдулла, задрав за собой ткань-дверь в шатер.       — Верно, — подтвердил Исмаил.       — Все никак не выучу его, — с легкой горечью вздохнул Абдулла.       — Повелитель, он сказал…       — Мой повелитель, он орет, чтобы его отпустили, — вмешался Махмуд-паша, выйдя посмотреть на казнь, — говорит, что вы варвары.       Исмаил-паша больше удивлен не тому, что паша влез в разговор, а что он владеет языком:       — Паша, вы тоже знаете итальянский?       — А почему я должен не знать языка неверных? — покосился на конкурента великий визирь Махмуд.       — Не знаю, — поджал губы Исмаил, так беззаботно и незамысловато.       — Я же, в конце концов, служу этой династии уже шестой год, — подчеркнул свои достоинства Исмаилу Махмуд, — а вы, паша, кажется, и года в совете не состоите.       — Что? — принахмурился Исмаил так, словно о него вытерли ноги.       — Тихо! Я не слышу, что он говорит! — буркнул Абдулла, утомленный перебранкой.       Махмуд-паша вслушался в вопли Орландо, над головой которого уже занесся меч, и подсказал своему повелителю:       — Да ничего особенного, государь. Продолжает обвинять вас во смех смертных грехах и приговаривать, что мы дикари и варвары.       Абдулла горько усмехнулся:       — Насколько я помню, что во времена предка Осман-хана, что при величественнейшем султане Сулеймане, что и теперь — мы для неверных всегда остаемся варварами. Ну, а они-то кто, собственно? Потомки тех самых варварских народов.       Обволоченное в кожу тело палача и его замшевые брови ожидали лишь сигнала от султана Абдуллы. А Абдулла позволил прыткому Орландо высказаться напоследок, что неверный и сделал:       — Sai quanti altri Orlando come me ci saranno? Non puoi ucciderli tutti! Gesù tornerà nel mondo ancora una volta per…       Махмуд-паша оперативно перевел на турецкий султану все слово в слово.       Хлесткий смачный лязг меча в мгновение заткнул вопли Орландо. Лезвие истекало кровью неверного… Султан Абдулла долго этого момента ждал — с того самого дня, когда перед ним предстала растерянная Акджан и этот самый обезвреженный Орландо, дерзнувший покуситься на падишаха. Вот и восторжествовала справедливость. Следующий на очереди — предатель из дворцовой стражи — Сахир-ага.       — Зажгите как можно больше свечей и лампад, — распорядился Абдулла, попутно надвигаясь по шатру к трону, — стемнело, и стало невыносимо холодно.       Двое стражников кинулись исполнять наказ.       — Кто же ты такой? Как ты проник в мои владения и в мой дворец? Рассказывай. Может быть тебя изначально готовили к этой подлости? — с высоты трона обратился к обездвиженного молодому человеку султан Абдулла. И без того нывшие руки были заломлены за спиной двумя охранниками. А колени Сахира, что источали кровоподтеки, вписались под весом рук охраны в ковер шатра.       — Я не предатель, повелитель, — не совсем внятно прошипел Сахир, — я сбившийся с жизненного пути несчастный.       Ни великий визирь, ни Исмаил, ни даже сам духовник Хасан Акари не смели перебить гнусные оправдания подлеца — напротив, внимательно слушали. В конце концов, политика султана Абдуллы такова, что он не преследует цели отсечь как можно больше голов. Ко всему и всем можно подойти более дипломатично.       — Когда мне было шесть, или… А, вроде бы семь… лет… — с паузами продолжал Сахир, не обращая внимания на ломоту в костях, — янычары силком в янычарский копус меня… првели. Но я был очень слабым, и мне сказали «у тебя есть три… пути: или берешь себя в руки, или с позором прваливаешь отсюда, или… или ты иди служи». Я шел… пошел служить. Ваш отец, повелитель, султан Омер меня принял на службу… в Топкапы. Спросил «будешь стражеком служить?» Я грю «буду». Ну и…       Повисла неоднозначная пауза.       — Сестра у меня… очень хорошая сестра была, — продолжил Сахир, чем нарисовал на прежде равнодушном лице Абдуллы черты заинтересованности, — младшая. Акджан звали.       «Акджан звали» — повторилось раз, потом еще раз внутренним голосом у Абдуллы. Никакая другая девушка с именем Акджан не приходила падишаху в голову вместо Акджан — его отважной спасительницы.       — Очень хорошая. Ни один парень… не… найдет себе такую двчонку как Акджан, — закончил Сахир.       Одного того, что это необычная девушка было достаточно падишаху, чтобы убедить себя в подлинности своих соображений. А уж когда описание Сахиром облика своей сестры словно нарисовало прямо перед взором султана лицо Акджан-хатун, вывод сам собой напрашивался: Сахир и Акджан — брат и сестра. А Абдулла-то уже спал и видел, с каким удовольствием подлому стражу, укрывшемуся во вражеской стране, отсекают голову. Абдулла понял одну вещь: статус падишаха не делает человека свободным от нравственных устоев и моральных догм: совесть — это вшитая в человеческую душу судья, что всегда наготове вынести свой справедливый приговор.       Недолго думая, султан Абдулла привстал с трона. Как один — и государственные мужи, и прислуга — преклонили головы.       — Оставьте меня одного, — задумчиво попросил присутствовавших молодой правитель, — выйдите, выйдите.       Делать было нечего, и шатер освободили. Остался только Абдулла-правитель, гордый и беспринципный, и еще один Абдулла — Абдулла-отец, раб Всевышнего, смиренный и совестливый. И борьба этих субличностей в падишахе с каждой последующей секундой набирала обороты.       Дверь прачечной заперли на замок, оставив растерянную Акджан-хатун наедине с предрассудками.       — Открой дверь! — задолбила руками Акджан. Но удалявшийся тучный стан прачки Сары делал вид, что не слышит, — что ты задумала?!       Удивительно теплая комната, представившаяся Акджан нагромождением подушек, постельного белья и тканей как будто пыталась обуздать гнев вперемешку со страхом Акджан. Очень похоже на то чувство, когда Акджан боролась с собой: или взять шкатулочку, или оставить. Дворец и резиденция турецкого султана невероятно специфично отражалась на девушке: они словно магически действовали на Акджан, словно дьявол подстрекал к тому, чтобы совершить какую-нибудь ошибку. Но ошибку, которая она допустила во дворце Шафак-султан, Акджан, наверное, никогда не забудет. Акджан поняла, почему в комнате было настолько тепло, и даже как-то жарко: богато растопленный камин опутывал жаром всю прачечную.       — Кошмар какой-то! — всхлипнула Акджан, пнув в сторонку кусок парчи, — я словно в каком-то аду. Это когда-нибудь закончится?       Совершенно случайно измученная беглянка наткнулась на маленькое, запотевшее зеркальце рядом с трюмо, очень напоминавшим личный уголок Сары. Картина, что предстала в отражении, разочаровала Акджан.       — На кого я стала похожа? — критично отнеслась к своим покрасневшим щекам и побуревшим губам Акджан. На волосы она и смотреть боялась. Это были патлы, не иначе.       Шторка в другом конце прачечной одернулась.       — Кто тут? — вздрогнула Акджан, забыв о волосах.       — Акджан? — с неопределенностью на лице окатила взглядом с ног до головы девушку молодая, но очень знакомая блондинка. Такая же измученная, неухоженная, как будто испорченная версия кого-то очень знакомого для Акджан. И действительно: девушку осенило.       — Гюльджие, что ли? — крайне неуверенно предположила Акджан, а в голове замелькали эпизоды: ларец; красивая, но весьма самовлюбленная особа; изгнание из комнаты.       Блондинка подтвердила догадку Акджан.       — Ты та самая девушка, комнату которой освободили для меня тогда? А, да-да, я тебя узнала. Хм, — сказала Акджан, и горько усмехнулась, — значит вы с Сарой обе будете меня пытать?       — Нет, — твердо произнесла Гюльджие, — я сама здесь не по своей воле.       И Гюльджие поделилась с Акджан горькой правдой: как ее выгнали из покоев, отыскав флакончики от провидицы, как ее кинули на растерзание Саре, и как она уже целую неделю, каждый день с пяти часов утра, когда за окном небо черное как уголь, драит до блеска полы в прачечной, как помогает Саре отстирывать ее грязную, нарочно перепачканную одежду и как получает от прачки нагоняй вроде «И это, по-твоему, чисто? Ну-ка давай хорошенько работай, а то не выпущу отсюда». Теперь Акджан поняла, что случилось с внешним видом Гюльджие. От былой красоты и лоска остались лишь намеки на них. Но нет худа без добра: Акджан и Гюльджие практически в унисон пришли к выводу о том, что не время и не место вспоминать о прошлых обидах.       На вопрос «что ты натворила?» Акджан предпочла отмахнуться: слишком длинная и запутанная история.       — Оф… — тяжко вздохнула Акджан, — кого я больше всех ненавижу в этом гареме, так это Сару.       — Ее многие ненавидят, — добавила, немедля, Гюльджие.       — Правда?       — Скольких наложниц она сжила со свету, — с огорчением поделилась Гюльджие.       — Но почему Валиде-султан на все эти безрассудства закрывает глаза? — изумилась Акджан.       — А что Валиде-султан? Она и отдает все эти приказы.       — Так, а чего мы с тобой болтаем? — вдруг опомнилась Акджан, подведя Гюльджие в сторону к двери, — мы же теперь заодно? Может вместе попробуем что-нибудь сделать, как-нибудь выбраться отсюда?       — А где Сара? — выискивающим голосом и глазами спросила Гюльджие.       — Да чтоб ее шайтан забрал! — ругнулась Акджан, — не знаю, куда она шла. Меня больше беспокоит, что она будет делать.       — Терпи, — едва успела посоветовать потускневшая блондинка, как в замочную скважину вошел ключ.       Ветер истлевавших угольков принес вместе с собой и Сару. Прачка вальяжно закрыла за собой двери, любуясь побледневшим лицом Акджан.       — Ты иди на свое место, — не глядя на Гюльджие, обратилась к ней Сара, подойдя к камину.       — Помоги мне! — громко прошептала удаляющейся за штору Гюльджие Акджан.       — Иди сюда, — усевшись на стульчик, увешанный и обитый десятками и десятками тканей, чтобы было помягче сидеть, подозвала Акджан Сара.       Девушка скромно подошла.       — Как мы с тобой поступим, — начала Сара, — ты мне говоришь всю правду, как она была, и я тебя отпускаю на вольные поля. А там уж, что пожелает Валиде-султан, то с тобой и сделает.       — Не поняла, — едва слышно пропищала Акджан.       — Права я тогда была, — глубоко вздохнула Сара, отвернувшись, — бестолочь ты.       Акджан опустила глаза и вспомнила молитву, которая ей совершенно случайно попалась на глаза на форзаце одной из книг в библиотеке Шафак-султан.       — Ну говоришь правду — отпускаю! Начинаешь лукавить — окуну в кипяток! — рявкнула Сара, и затем указала плетью на громадную бадью, источавшую пар.       Позабыв о молитве, Акджан испуганно взглянула на место, которое указала Сара: кипяток чувствовался даже на расстоянии.       — Нет, не надо, — протараторила Акджан.       — Пошли, — сказала, вставая, Сара.       — Нет! — крикнула Акджан и рванула в сторону дверей.       Отечная кисть Сары схватила девушку. Акджан отбилась. Развернувшись к двери, она изо всех сил потянула руку к дверной ручке, но поскользнулась. Сара переступала через складку ковра, и прорычала:       — Ах ты дрянь!       Акджан кричала так, словно ее живьем собирались порезать. «Как же так?» — в ужасе в мыслях трепетала она, пока крепкая рука Сары оттаскивала девушку за лодыжку, собирая ковер в беспорядочную массу.       Нахлобучив бочку первыми предметами, что попались на глаза, Гюльджие искала глазами крышку, которую только что видела где-то неподалеку. Спустя десять секунд отыскала. Накрыв бочку, наполненную сундучками, посудиной, парой тройкой брусков и подушкой, Гюльджие распахнула одной рукой штору. Сара возилась с Акджан, и лишь широкая спина прачки смотрела на колебавшийся взгляд Гюльджие. Ухватив бочку обеими руками, Гюльджие-хатун занесла ее над сгорбившейся ворчащей Сарой.