19 глава

      Гюльджие-хатун отлично понимала, что у нее остались считанные секунды, чтобы спасти судьбы сразу двоих человек — и свою, и Акджан. Словно тренируясь, Гюльджие раз, затем второй раз метнулась вперед бочкой, но… Ноги девушки попятились назад, робость уступила место белой решительности. Девушка поспешила закрыть за собой штору, чтобы Сара ничего не заподозрила.       — Я не хочу, отпусти меня! Пожалуйста, мне страшно! — отчаянный крик Акджан в нескольких сантиметрах от бадьи отнюдь не разжалобил Сару. Прачка лишь хладнокровно вцепилась пальцами в шею Акджан, наклонив лицо несчастной к кипятку.       — Это ты причинила зло Шафак-султан? — шипя своим свистящим голосом в ухо Акджан, спросила Сара, а сама наслаждалась процессом.       — Нет, это не я, я случайно с ней столкнулась! — запинаясь, протараторила Акджан, лишь бы Сара не успела в этот момент сделать что-нибудь еще пострашнее.       — Значит, не хочешь по-хорошему? — пробасила пухлая особа.       — Но это же правда! — клялась Акджан.       — Ладно! — отрезала Сара.       Тучное предплечье Сары с силой направило лицо визжащей Акджан все ниже и ниже… До тех пор, пока нос девушки, затем ухо, а затем и почти вся голова, кроме затылка и темени, не вовлеклась в разогретую до испарения воду.       Даже Гюльджие такого не ожидала. Откинув на полпяди шторку, с прикрытым рукой лицом блондинка лично увидела то, о чем прежде слышала только по россказням впечатлительных рабынь: Сара обезображивает лица неугодных ей наложниц в кипятке, заставляя страдать несчастных рабынь. Только теперь Гюльджие поняла, что это никакие не фантазии.       Кожа загорелась огнем. Вырвавшись от беспощадной Сары Акджан заорала так, что аж в ушах зазвенело. Гюльджие-хатун невольно вышла на вопли. «Что там происходит?» — маячило в мыслях у наложницы. Пнув прочь горку с подушками и опрокинув столешницу близ бадьи ошарашенная Акджан в бешенстве носилась по комнате, превращая пристанище прачки в беспорядочную свалку. Как ни крути, но на сей раз Акджан убедилась, что, все-таки, никакие душевные терзания и муки не превзойдут ту боль и ужас, что испытывала девушка сейчас. Было такое ощущение, словно ты плюхнулся лицом в пылающий огонь и даже сейчас продолжаешь гореть.       — Что с моим лицом? Что с моим лицом?! — до смерти напуганная Акджан металась по прачечной в надежде отыскать то самое зеркальце. Насколько сильно щипала кожа, настолько же Акджан распереживалась, что станет с ее внешним видом.       — Ну так что, Акджан, это ты Шафак-султан чуть жизни не лишила? — пиявкой вцепилась Сара в Акджан. Прачка решила, что десяти секунд будет достаточно, чтобы прийти в себя и суметь нормально ответить на поставленный вопрос.       Ошпаренная поскорее ухватила зеркало, отыскав его среди тряпья, такого туманного и расплывчатого.       Акджан дышала словно подстреленная косуля: убить ее внешность — значит убить ее саму. Именно этим продиктовано поведение девушки.       — Мое лицо заживет? — плачущим жалобным голосом пролепетала она, искручивая зеркальце.       — А? — схватилась Акджан за Сару.       — Да пусти ты! , — брезгливо отодвинулась та.       — Лицо зе заживет? — с заплетающимся языком повторила Акджан, а потом снова вернулась к зеркальцу: еще минуту прежде красные-прекрасные щеки теперь дрябли… Никак Акджан не могла понять, что с ней не так. Как будто щеки и лоб покрылись тонкой полупрозрачной коркой. Все это начало напоминать кошмарный сон.       — На вопрос мне отвечай, — не унималась Сара, подойдя к Акджан.       — Ты мне всю жизнь угробила, мразь! — выкрикнула на фоне паники девушка в сторону приставучей прачки, — как мне теперь вылечить эти раны?!       Пухлый стан Сары непроизвольно развернулся к Гюльджие.       — А ты что стоишь смотришь? — рявкнула Сара, лишь сейчас заприметив свою рабыню, — пошла вон отсюда!       Гюльджие и след простыл. Она уже поняла, что сейчас ничем не может помочь Акджан.       — Есть холодная вода? — дрожащим растерянным голосом пропищала Акджан, но не дав Саре и успеть ответить, вскричала, — воду мне холодную дай!       Вот что делает с человеком настоящий страх. Весь бы этот пыл и гнев выпалить на Сару и других жителей гарема еще тогда, прежде. Лишь об этом сейчас сожалела Акджан.       — Ты мне не указывай а на вопрос ответь, — пресекла девушку тучная особа, и затем снова, опять повторила вопрос про Шафак-султан.       — Да я ее столкнула, я! — не задумываясь, ответила прачке Акджан: настолько Сара надоела с этим допросом.       — Ну так бы сразу, — сказала Сара, и даже сменилась в тоне, чем не могла не изумить Акджан.       После того, как Сара отперла двери и схватила Акджан под локоть, Гюльджие еще раз выглянула посмотреть, как обстоят дела. Блондинка в толк не могла взять: Сара что, отпускает Акджан вот так просто на волю?       Продолжая каждое мгновение обдувать лицо воздухом изо рта, теперь уже на ходу, Акджан спросила Сару, пятясь на двери прачечной:       — Мы же за холодной водой идем?       Она и вовсе позабыла уже о том, что наговорила впопыхах про Шафак-султан, потому что и тогда, и теперь единственным источником ее забот служило ее лицо и ее внешний вид.       — Какая вода, хатун? — вырвала будто из самого сердца насмешку Сара, — иде-е-ем! Чувствую, это твоя последняя ночь.       — О чем ты говоришь? — прошепелявила Акджан.       — Ты же признала свою вину? Признала! — задорно напомнила мученице Сара.       Акджан даже обрадовалась: после того, что она только что пережила, ступать по мраморному полу галереи заметно приятнее. Заодно она не стала корить себя за лжепризнание, поскольку оно обернулось, кажется, удачей.       Сто лет бы гадала, но никогда бы не догадалась, что когда-нибудь, в один из самых обыкновенных ноябрьских дней она окажется заключенной в темницу дворца самого падишаха. Как раз об этом и задумалась мать Акджан, Фелиде-хатун, с ужасом обволакивая взглядом тяжелые холодные суровые камни этого отвратительного помещения. Только кашель шейха Ирека из соседней камеры напомнил Фелиде о мужчине. Мужчине, в котором Фелиде осознанно предпочла утонуть с головой. И все для того, чтобы просто почувствовать себя женщиной на склоне лет. Да, это то самое чувство, когда ставишь ногу на каряжку, болтыхающуюся на берегу бушующей реки, и когда понимаешь, что суровое течение пронесет тебя мимо ягодных садов, по-новому расцветших, и сквозь трели симургов (птица из арабских легенд), воспевающих заново родившиеся чувства. А что ждет на исходе этого течения? «Предательство» — не сомневалась Фелиде-хатун, вот и еще раз с трепетом в сердце обрисовывая ту омерзительную картинку: стражник цепляется руками в хрупкую Фелиде, а Ирек стремглав спешит прочь, спасая свою прекрасную натуру, которой и коснуться никто не смеет.       — Фелиде, — громко прошептал Ирек. Голос отлично донесся не столь сквозь камни, сколько через решетчатое окошечко.       — Как ты? — добавил шейх, и в ответ получил молчание — то самое гордое безмолвие, о котором прежде уже догадывался. В связи с этим арабский аристократ прибег к тексту, что предварительно набросал себе в голове для своей возлюбленной:       — Фелиде… Стойкая львица. Девушка с синими, как океан глазами, и нежным теплым сердцем, как у ребенка.       «Девушка»… Подобное обращение мама Акджан в первый раз услышала от Ирека.       В какой-то момент Ирек сам от своих же слов и растерялся, уступив место заранее подготовленных слов импровизации.       — Поговори со мной, — беззаботно, словно сонный, приговорил он.       — Мне не о чем с тобой разговаривать, — рассчитывая на понимание, холодно намекнула Фелиде, впридачу шмыгнув носом.       — Ясно, — выдохнул Ирек.       — Ты даже сейчас ведешь себя как ребенок, — с досадой отметила Фелиде, — для тебя вся жизнь как будто как игра.       — Так и есть, — отозвался Ирек. Но Фелиде от этого веселее не стало. Скорее напротив, — я отношусь к жизни как к приключению, в котором нужно быстро и ловко ориентироваться.       — В голове не укладывается, как можно было бросить меня и Акджан? — чуть тише произнесла взрослая женщина.       — Как это бросить? — недопонял Ирек, — я же сейчас здесь, с тобой.       — Ну потому что тебя силой притащили сюда! — повысила голос мать Акджан, — а если бы тебя не схватили, и тебе бы удалось сбежать? Два раза, Ирек! Два раза. Сначала в порту, и теперь здесь, прямо у дворца, когда нас потащили вместе с Акджан внутрь как животных. Что бы ты сделал, если бы тебя не поймали? Сбежал бы, и продолжал дальше наслаждаться жизнью?       — Я только сейчас понял, про какие моменты ты говоришь, — послышалось от Ирека, решившего грамотно выиграть время, — но это же глупо, разве нет?       — Что глупо?       — Вместе с вами тонуть в этом болоте, — пояснил Ирек.       Словно водой, тело Фелиде-хатун окатило жаром с ног до головы. Она невольно приподнялась с пола:       — Что-о?       — Нужно же было кому-то искать подмогу, — объяснился шейх Ирек, — я решил, почему бы не я? Дурочка, я же не сбежать хотел, а лишь остаться свободным только для того, чтобы потом же вас с Акджан и спасти. Я бы наверняка благодаря своим друзьям нашел бы способ вызволить вас на свободу. Но у меня не вышло.       — Я тебе не верю, — уверенно ответила на оправдания мужчины Фелиде, а после оставила неуютный пол из камня, встав на ноги.       — Я тебе Аллахом клянусь, — выпалил Ирек, — и вообще… ты стала какая-то странная, как только встретилась с Акджан. В первые дни ты мне больше нравилась.       — Ну конечно, — горько усмехнулась Фелиде себе под нос.       — Что? — не расслышал Ирек.       — Все вы, мужчины, одинаковые. Самовлюбленные и избалованные, — призналась мама Акджан, и заодно почувствовала облегчение. Легкость на фоне боли разочарования.       — Ну как хочешь, — без раздумий ответил Ирек. Вместо просьбы о прощении, на которую уже понадеялась Фелиде-хатун, шейх беззаветно и с ровным сердцем оставил Фелиде наедине с ее разочарованием.       — Я тебе уже не нужна? — словно жертва, подошла к решетчатому окошку Фелиде. Но не получила в ответ ровным счетом ничего.       — Отвечай на вопрос! — повторила Фелиде более громко, — ты не любил меня?       То ли к счастью, то ли к сожалению, драму двух взрослых людей растворил скрип двери: в темницу вошли. Муслим-ага долго возился с ключом, пока, наконец, не отпер эту вопиющую дверь в еще одну камеру, прямо напротив камеры Фелиде-хатун.       — Акджан? — с замиранием сердца женщина схватилась руками за решетку, высмотрев сквозь евнуха родную дочь.       Муслим-ага на себя не был похож: извечная улыбочка что к месту, что не к месту, ныне исчезла с физиономии смуглого евнуха. А это подсознательно внушало Фелиде тревогу.       Уступив место горькому вздоху, Муслим-ага промычал сквозь зубы, будто пьяный:       — Рано утром, на рассвете, за тобой придут.       На этих словах Муслим попрощался с Акджан-хатун, оставив пределы темницы.       — Моя любимая, ну что, солнышко, что там? Что сказали? — засыпала вопросами дочь Фелиде.       Остужая кистями, словно веером, лицо, Акджан безжизненно вымолвила:       — Утром казнь…       — Казнь?! — воскликнула мать.       — О, Аллах, — послышалось от Ирека.       — Да за что? За что казнь?! — одолеваемая чувством несправедливости, запричитала Фелиде.       — Да все, это конец, — опустошенно выдавила из себя молодая девушка. Но она словно была не напугана, словно смерть — это просто сцена из жизни, которую стоит принять и пережить, как и подобает для Акджан, — красиво и эффектно. Пожалуй, это единственное, что хоть отдаленно утешало девушку.       — Да будь они все прокляты: и этот дворец, и этот султан, и эта мать его! — сгоряча и отчаяния выпалила Фелиде.       — Я сама сказала, что я виновница в том, что случилось с Шафак-султан, — призналась Акджан уставшим голосом.       И, как и предполагала девушка, ей пришлось в ответ выслушать сотни обвинений и упреков в свой адрес что от родной матери, что от этого самовлюбленного шейха Ирека. Акджан у них и дура, и самоубийца, и предательница, и гадкая изменщица. Шейха можно понять: все указывало на то, что Ирек озабочен лишь своей головой и своим благополучием. За собственную шкуру ему не в моветон и мать родную продать. Нетрудно догадаться, что после казни Акджан его, как сообщника, ожидает явно не беззаботная жизнь. Но Фелиде-хатун, как и всегда, боль за дочь, за разрушенную жизнь выразила не в форме сожаления, а в образе воплей и безудержного гнева. Акджан не ожидала подобного: когда родной маме говорят, что ее дочь убьют через пару часов, мать свешивает все смертные грехи на ребенка вместо того, чтобы сделать хоть что-то, чтобы не допустить трагедии.       — Что будем делать? — вмешался с вопросом Ирек после истерики Фелиде.       — Сдохнуть в этой темнице, и дело с концом, — тут же ответила Фелиде хриплым голосом, — жизнь все равно разрушена.       А Акджан лишь считала минуты до рассвета, ласково исследуя пальцами отечное, словно располневшее лицо — то следствия ожога. Брякнувшийся на пол желто-оранжевый флакончик из-под пояса платья Акджан напомнил девушке о провидице Ширин-хатун. А точнее, о ее словах: «Когда будет совсем плохо, капни буквально пару капель этого средства, разведи водой и выпей». Акджан уверена, что это знак, и флакончик не случайно напомнил о себе.       Уже которую ночь в свете последних событий Валиде Нериман-султан не может полноценно погрузиться в сон. Да и как здесь уснуть, когда ребенок не признает в знакомом с детства лице родную мать, а лекари разводят руками. Приняв ванную в хаммаме (бане) дворца Шафак-султан, Нериман-султан не рассчитывала, что сможет заснуть. Султанша бы давно примчалась вместе с дочерью во дворец Топкапы, чтобы лично полюбоваться, как шелковый шнурок обволакивает шею гадины-Акджан и передавливает ее, но не пристало в самый разгар ночи сквозь выезжать сквозь темный лес. В таком незамысловатом прикиде — шелковистом темно-пурпурном халате, с распущенными ярко-каштановыми, точно молочный шоколад, волосами, без серег и диадем — Нериман-султан нашла, чем занять время. Она всю ночь пробыла в покоях своей дочери, раскладывая по шкафам платья дочери, собирая по стопкам книги и прибираясь по покоям. Да, это отнюдь не для господ занятие, но таким образом Нериман себя старалась отвлечь от дурных помыслов и успокоить. Кроме того, уборка в комнате Шафак явно пошла на пользу: едва открыв верхний ящик комода, Нериман не смогла пройти мимо двух скромно припрятанных свертков.       Строки из письма Али-бея «Госпожа, когда я кладу голову на подушку… Я молю Всевышнего о том, чтобы Вы поговорили со мной. Пожалуйста, не молчите…» открыли глаза матери всея династии на то, что в последнее время происходит с телохранителем султана. Женщина убеждена, что абсолютно не зря она заподозрила Али в заинтересованности им Шафак-султан. А второе письмо, от Шафак, четко дало понять Нериман, что ее дочь таких же возвышенных и томящих чувств к скромному стражу отнюдь не питает. Но это не умаляло Валиде-султан. Как только она потуже подпоясала халат и убрала за спину волосы, то немедленно покинула покои и спустилась вниз, направившись к лазарету.       Невинные, бездонные и словно заново открывшиеся глаза Шафак-султан смотрели как будто не на Али-бея, а сквозь него, пока лекарь Серхат оправлял султанше подушку. Сложилось даже такое впечатление, что Шафак не видит, как телохранитель беззаветно любуется милыми щеками черноволосой госпожи.       — О, Аллах, — беспечно выдохнул худой мужчина, — госпожа, как вы обворожительны.       Али поймал себя на мысли, что теперь, после такой жуткой травмы, Шафак-султан словно сбавила в возрасте: теперь это не двадцатичетырехлетняя девушка, а девочка, с пухлыми щечками и губами. Только один вопрос занимал султанского телохранителя: он больше любит Шафак-султан, либо же просто наслаждается своими же чувствами к ней? Откуда это свободное, как птица в полете, и терпкое умиротворение? Может потому что за окном ночь? Или потому, что ему никто не запрещает вот так открыто беседовать с сестрой падишаха?       Но кроме равнодушных лекарей к свидетелям этой беседы присоединилась и Нериман-султан: женщина замерла у дверей лазарета, едва услышав тембр голос Али-бея.       — Госпожа, я люблю вас, — признался Али-бей, а после почувствовал такое сладкое облегчение. Мужчина поймал себя на мысли, как бросил вызов бесчувственной реальности.       — Но я не знаю вас, — покивала головой Шафак, — ах!       В позвоночник госпоже как будто стрельнули из ружья — и все от одного неловкого движения.       Нериман-султан с глазами, отблескивавшими в факелах слезами, взмыла вверх голову.       — Всевышний, пошли исцеления моей девочке, — с жалостливостью прошептала она, — пожалуйста, будь милостив.       — Очень бо-о-ольно, — едва не навзрыд заплакала Шафак-султан, приподнимаясь на постели и пятясь левой рукой к спине. Ей просто хотелось выключить эту боль, если бы только она знала такой способ. Ее невыносимо было проживать.       — Подойдите сюда! Быстрее! — окликнул лекарей Али-бей.       — Госпожа? — примчалась Айше-хатун, — о, госпожа, я же просила вас не двигаться. Вам ни в коем случае нельзя шевелиться, иначе ваши кости не срастутся. Серхат, помоги!       Смекнув, что лекари взялись за Шафак-султан, Нериман скинула с лица пресловутую слезинку и вошла в лазарет, позвав за собой телохранителя.       — Али-бей, — начала она неоднозначно, уже подле дверей, вне лазарета, — я все знаю.       Али опустил глаза. Ему не приходило в голову ничего более, чем то, чего мужчина больше всего опасался — любовь к Шафак-султан.       — Давно это длится? — опустив суть вопроса, Нериман перешла к делу. Оба и так знали, что все понятно без слов. Однако Али все-таки надумал подстраховаться.       — Что именно? — уточнил он.       — Ты влюблен в Шафак, хотя говорил, что ничего не чувствуешь к ней, — объяснила Нериман-султан. Но абсолютно без какого бы то ни было зазрения или порицания.       — Я? Когда? — необдуманно произнес Али. Но на этот раз смелость с отчаянием шли с телохранителем рука об руку. Мужчина немедленно опустился наземь, склонившись перед матерью повелителя на колени.       — Госпожа, не велите меня казнить. Я люблю вашу дочь, я хочу сделать ее счастливой, только дайте мне шанс, я вас прошу.       Опущенная голова, твердая, хоть и быстрая речь, учтивость, искренность Али-бея — все это очень подкупало доселе каменное сердце Нериман-султан. А на фоне несчастья, которое приключилось с дочерью, холодное сердце опуталось искорками добра.       — Но она тебя не любит, — до последнего не хотела, но сказала Нериман.       Али-бей моментально поднял голову.       — Не любит? — со страхом переспросил страж.       Нериман обогнула Али, приоткрыв двери в лазарет. Столь болезненное известие султанский телохранитель ловко превратил в надежду на светлое будущее: госпожа потеряла память, она никого не узнает, и может быть, кто знает, она все-таки сумеет ответить на чувства Али-бея взаимностью уже теперь, в новом этапе своей жизни. Прошлое осталось в прошлом, и двери в него уже не открыть.       Сердце Нериман обливалось кровью, когда среди изрядно подуставших лекарей, которым и так уже все опротивело, заливается слезами горя родная дочь.       — Али, — вернулась Нериман, — встань.       Встретившись глазами с телохранителем, Нериман-султан еще раз оценивающе посмотрела на двери лазарета, а затем вернулась к собеседнику, добавив:       — Ты согласен на брак с моей дочерью?       Али-бей не сомневался: госпожа решила над ним подшутить, либо же он просто ослышался.       — Брак? — не сдержавшись, усмехнулся от радости Али, — как так?       — Я отправила сыну письмо, где написала обо всем, что сделала эта мерзавка Акджан, и вот буквально недавно получила ответ. Абдулла говорит, что с неверным, покушавшимся на него в мечети, уже покончено.       — Слава Аллаху, — улыбнулся с облегчением Али.       — Пишет, что со дня на день он уже будет в Стамбуле. Как только мой сын вернется, как только утихнут все эти бури и закончатся войны, и как только казнят Акджан, я устрою вам с Шафак пышную свадьбу, — с уверенностью сообщила Нериман-султан.       — Правда? Свадьбу? — расплылся в улыбке Али-бей. Непривычно было видеть вечно сердитое и серое лицо телохранителя теперь таким. Такой худой, бледный, пусть и симпатичный, но настолько безжизненный, а теперь в него словно вдохнули жизнь. Али и готов не был к таким вестям. Здесь же и легкость, но тут же и какая-то детская растерянность.       Нериман лишь мечтательно кивала головой, поглядывая на будущего зятя.       — Накроем в саду много-много столов, в гареме зажжем тысячу свечей, как символ нового этапа в жизни, раздадим всем угощения. Не будем дожидаться никакой весны. Пусть этот брак состоится в зимнее время года, — с упоеньем обрисовала картины желаемого будущего Валиде.       — Только с Акджан разберемся сейчас, и все будет хорошо, — прибавила она.       — Госпожа, да пошлет вам Аллах вечного процветания и долгих лет жизни! — кинулся на ладони султанской матери Али, исцеловав ладаном благоухающую, но такую влажную от слез кожу женщины.       — Единственное, о чем я сейчас молюсь — это о выздоровлении моей птички, — посмотрела Нериман на лазарет, — Али, прикажи подготовить все необходимое. Я хочу, чтобы Шафак-султан доставили во дворец Топкапы, пока она не способна самостоятельно передвигаться.       — Хорошо придумали, конечно, — похвалил госпожу Али.       — Только предупреди там, чтобы были предельно аккуратны с госпожой, и не дай Аллах ей будет больно! — пригрозила Нериман пальцем в сторону телохранителя.       Уже начало светать, а Акджан так и глаз не сомкнула. Два часа для девушки пронеслись как пять минут. Как бы это ни было поразительно, но она, как несчастная скиталица по жизни, как человек, ни разу не испытывавший чувство любви и привязанности к себе со стороны противоположного пола, приняла свою скорую кончину с благоговением. Это и впрямь больше походило на отчаяние, на решение опустить руки и плыть по течению. Но зато это обернулось таким маняще-приятным, безмятежным, ни с чем не сравнивым чувством. Если бы только перед смертью не испытывать физические муки, а остальное не так уж и важно. Но, правда, как только с пресловутым треском заскрипели двери в темницу, что-то пошло не так: как тот самый кипяток в прачечной у Сары, лицо и все тело Акджан обдалось беспощадным жаром. Казалось, что сердце стучало не в груди, а тут, прямо в голове. Как бы там ни было, но Акджан пресекла слова провидицы, и наскоро, со звонким «чпок» открыла флакончик. Несмотря на указание растворить средство в воде, Акджан предпочла опустошить содержимое до последней капли. Какая разница, что теперь с ней будет? Все равно впереди смерть. Лишь бы только было не больно… И Акджан действительно надеялась, даже сейчас, когда топот этих безжалостных дворцовых тиранов врезался в слух все острее, что это средство облегчит боль. Но была одна мысль, от которой Акджан стало невероятно страшно: вышло так, что она и не хотела особо жить. Словно даже ждала удобного повода, чтобы исчезнуть из этой черствой равнодушной реальности, наполненной успешными красавцами и красавицами, принцами и принцессами, султанами и султаншами. Какой смысл жить в той среде, где на тебя не обращают ровным счетом никакой внимания? А страшно-то было посему, что правоверная мусульманка Акджан отлично осознавала, что шариат и ислам не терпят такое отношение к жизни. Это своего рода греховное поведение.       Мама Акджан и шейх Ирек упали в сон после столь тяжелых дней. Акджан как раз и не хотела, чтобы они, особенно мама, все видели. Лучше пусть все пройдет тихо и без лишнего шума.       Детский плач разбудил Нише-хатун. Убедившись, что ее госпожа — Бейхан-султан — и не вставала с кровати, молоденькая рабыня подбежала к шехзаде Хасану и взяла мальчика за ручку, склонившись к нему.       — Шехзаде, что такое случилось? — сквозь полудрем, прошептала Нише, откидывая со лба надоедливую челку.       — Кошечка пропала, — хныча, объявил Хасан.       Нише-хатун метнулась на двери: покоцанная когтями фигурка деревянной птички беззаботно висела на ручке. После рабыня просквозила вдоль и поперек покои. Первые утренние сумерки еще даже очертания предметов не успели облачить, а посему Нише-хатун зажгла свечу.       — Мой шехзаде, так она спряталась где-нибудь наверняка, может, под кроватью, — предположила Нише, не видя повода для паники.       — Я везде смотрел, но ее нет, — всхлипнул Хасан.       — Кс, кс, кс, кс, кс! — зазвала животное Нише, а к ней подключился и шехзаде.       Воцарившаяся суета не могла не поднять на ноги Бейхан-султан. Прищурившись от столь бьющего света свечки, султанша вопросительно охватила взглядом рабыню.       — Госпожа, кошка Акджан куда-то исчезла, — виновато сообщила Нише, нагибаясь под очередную тумбу.       Бейхан-султан было практически невозможно вывести из равновесия. Но только не в этот раз. Откинув прочь с себя пушистое, как облачко, одеяло, госпожа одним только острым взглядом и жестами возмущения изобразила всецело нагрянувшее негодование. Кошка Акджан была лично доверена девушкой госпоже, ее служанке и шехзаде. Делать было нечего: шехзаде Хасан вместе со служанкой с утра пораньше побежали в спящий гарем, а госпожа Бейхан для надежности еще раз проштрудила покои. Одно было понятно: кошка оставила любимых хозяев, вероятно, еще вечером, когда Нише возвращалась к госпоже из кухни с теплым молоком и десертом.       Нет ничего страшнее видеть собственными глазами, как родной ребенок идет на погибель. Но страшное даже не это, а невозможность хоть как-то помочь ему. На просьбу взять свою жизнь вместо жизни дочери безмолвные стражи не отреагировали ровным счетом никак.       Сокрушаясь в истерике, Фелиде-хатун вплоть до жжения в коже, долбила ладонью по мрачным стенам тюрьмы.       — Аллах вас обязательно накажет за такое! Перед Богом ответите за свое коварство! А моя дочь сильная, она все выдержит, даже не сомневайтесь! — обратилась Фелиде к высоким лбам, уводившим Акджан из темницы, и впридачу к евнуху Муслиму: его насупленный исподлобья взгляд словно осуждал Фелиде. «За что?» — в оцепенении негодовала мать Акджан.       — Мамочка! — все отдаляясь и отдаляясь, Акджан обернула взад голову, — мама, я очень люблю тебя!       — Девочка моя, и я тебя очень люблю!       Слезы душили… сердце изнывало и тосковало… и лишь рука мамы протиснулась, что есть мочи, сквозь непробиваемое металлическое решето в надежде не расставаться с кровинушкой. «Если бы только я ничего не запрещала ей в детстве, если бы только я почаще покупала ей те самые украшения с базаров», — просквозило в мыслях у Фелиде, — «и пусть я бы осталась без гроша в кармане…»       — Неужели это конец? — все время молчал, а теперь вмешался из соседней камеры шейх Ирек, — что теперь с нами будет?       — А ты вообще закрой рот! — сказала, как отрезала, Фелиде, бросив взгляд на стену, — я знаю, что ты беспокоишься только о своей жалкой шкуре, так хотя бы сейчас ты можешь не говорить об этом и не нервировать меня?       — Что? Ты, кажется, забыла, что Акджан — не моя дочь? С какой стати я должен убиваться по ней? А?! Скажи мне! — дал волю гневу шейх.       — Да все с тобой понятно! — вскричала Фелиде.       — Что понятно? Что? С нами-то что будет? Тебя это не интересует?       — Да мне плевать, что с ТОБОЙ будет, ясно это? — яростно выпалила Фелиде, — мне все равно на мужчину, который в этом мире никого, кроме себя любименького, не любит!       — Молись, чтобы, когда мы отсюда выйдем, я тебе простил эти слова, — отвечал ей, уже спокойнее, Ирек.       — А то что? А-хах! Что ты сделаешь? — изумилась Фелиде.       Перепалка Ирека и матери Акджан не привела ни к чему хорошему, а лишь воздвигла между некогда любовниками стену злобы и ненависти.       Гарем отнюдь еще не спал, как полагали Нише и маленький шехзаде, примчавшись сюда на поиски кошки, — напротив, он отсутствовал. Тут никого не было.       Двое тощих слуг тащили на переносной деревянной конструкции, обитой одеялами, Шафак-султан, поодаль от общей спальни. И вот в таком положении, полулежа, госпожа очерчивала взором пространство гарема так, словно изучает его, будто никогда здесь не была.       — Госпожа? — произнесла Нише, завидев Шафак.       — Тетя? — примкнул к ней маленький Хасан.       — Отойдите, отойдите, — прогнали с пути служанку и шехзаде слуги, безумно уставшие волочь госпожу.       В голове назревали одни вопросы, и ни одного ответа. Отыскав глазами единственную рабыню, заправлявшую постель в свете проблескивавшего из-за горизонта солнца, Нише взяла за руку Хасана и подбежала к ней с вопросом, а что, собственно, тут происходит, где все, не говоря уже о том, что случилось с Шафак-султан.       — Ой, тут такое… — начала со вздохом рабыня, оставив в покое тряпки, — Нериман-султан с утра пораньше вернулась во дворец, Муфида бегала по этажам и собирала всех до единой наложниц, Алтынджак-калфа уже, оказывается, больше не служит в гареме, с завтрашнего дня нужно начинать готовиться к свадьбе Шафак-султан, все на каком-то взводе, ой-й…       Нише не поняла ничего толком и попросила конкретики.       — Валиде-султан приказала всем собраться во дворцовом саду, а сама с Гюзель-султан и прислугой поднялась на Башню справедливости. Хочет, чтобы все видели казнь Акджан, — рассказала девушка.       — Акджан казнят? За что? — ошарашилась Нише.       Шехзаде Хасан невольно, неожиданно для себя, на этих словах, заплакал. Служанка погладила ребенка по голове.       — Говорят, она Шафак-султан чуть не убила, — объяснила рабыня, — Вроде, сильно покалечила.       — Ничего себе, — протянула Нише, — так вот, почему Шафак-султан была в таком состоянии. Мы просто видели ее только что.       Рабыня моргнула в знак согласия.       Невзирая на холод и на пышные огромные снежные хлопья, осыпавшие сад, вся челядь дворца, рабыни, ряд послов с посольского двора и даже историк при дворе — Шукрю-эфенди — всех собрались ранним утром под строгим указом Валиде Нериман-султан.       Когда Акджан под натиском двух стражей ступала измученными от тесных сандалий ногами по мягкой белесой травке, она даже не переживала, что десятки и, казалось, сотни взглядов со всех сторон устремлены на нее. Багровое ошпаренное лицо уже не досаждало своим пощипыванием. Посреди сада красовался белоснежный камень, куда и положено было склонить голову Акджан, и девушка лишь молилась поскорее впасть в небытие, лишь бы не продлевать этот позор.