20 глава

      В метрах семидесяти от дворцовой лужайки расположилась относительно высокая каменная постройка. Кто не знает, то подумал бы, что мусульманство подчинилось влиянию католиков — уж довольно выражено Башня справедливости напоминала своим фасадом и фактурой пресловутые готические средневековые замки. Но внешняя оболочка выступала вразрез с внутренним убранством: колоннады, подсвечники, ковры — все, как говорили в народе, «по-османски». Башню воздвигли еще при прапрадеде отца султана Абдуллы, то есть задолго до сегодняшних дней. Как в далекие времена, так и теперь, из узеньких окошек едва удавалось различить знакомые лица султанш и дворцовой челяди. Зато очень удобно: можно наблюдать за всем, что происходит во дворцовом саду и дворе, даже не покидая стен султанской резиденции и не засвечивая свою персону.       — Где Бейхан? Почему эта выскочка игнорирует мои приказы? Это она в качестве протеста так делает? — полушепотом обратилась к любимой невестке Гюзель Нериман-султан, попутно поглядывая сквозь окно на надвигавшуюся казнь, — известно: Акджан была подружкой Бейхан.       — Муфида-хатун разве не сказала, что нужно подняться в Башню справедливости? — ответила Гюзель, переадресовав обращение в сторону пожилой хазнедар гарема.       — Я послала за ней рабыню, — отчиталась Муфида не без чувства вины.       И действительно: старая деревянная дверца, на тяп-ляп установленная в Башне, открылась, впустив внутрь подавленный стан Бейхан-султан. В кое-то веки мать младшего наследника сменила излюбленный коричневый наряд траурным одеянием — шелковистым, отливающим бликами платье угольного цвета. Госпожа заняла место поодаль, никому толком не поклонившись. Мало того, что в такой скученной тесной обстановке и развернуться негде, так Бейхан и не заинтересована особо в наблюдении за казнью. Ей не прельщало видеть, как веревка затягивается на шее Акджан. Бейхан не пылала желанием всецело окунаться в подробности провинности Акджан. Ей достаточно было боли, что загорелась в сердце при виде хладнокровных физиономий рабынь. Рабынь, которые словно так и ожидали, когда полураздетая девочка испустит последний дух.       — Явилась, — прокомментировала для Нериман еле слышно Гюзель-султан.       — Угу, — мыкнула Нериман, и добавила, — кстати, пусть после казни Марьям-хатун [служанка Гюзель] заглянет ко мне.       — Хорошо. Но зачем, Валиде? — насторожилась Гюзель.       — Место главной калфы же у нас освободилось, — объяснила мать султана, — а твоя Марьям уже в гареме достаточно давно служит, и набралась соответствующего опыта.       — Я поняла, — расплылась в улыбке Гюзель, степенно сделав поклон, — передам.       Эти слова плетью пронеслись по телу Алтынджак. Молодая женщина подавленно и отчаянно уперлась взглядом в спины шушукающихся Нериман и Гюзель. К сожалению, никто ее не простил, и Нериман-султан окончательно отвернулась от нее. Больше всего Алтынджак переживала сейчас за свою репутацию.       Гюзель тут же нашептала Марьям-хатун повеление Валиде, а Марьям, обогнув взглядом Муслима-агу, двусмысленно поулыбалась Алтынджак сквозь евнуха. Уже сейчас от Марьям веяло заносчивостью. Алтынджак чувствовала себя растоптанной, и уже теперь, не сокрушалась о столь несчастном и даже позорном конце Акджан. Бывшая калфа уверена, что не без участия Акджан она лишилась должности. Алтындджак неумолимо казнила себя за то, что когда-то незаурядно защищала Акджан. По спине женщины прошелся мороз, только она поняла, как чуть-чуть не утонула в беспроглядном болоте вместе с Акджан.       — Мама, долго еще? — капризный голос обратился к распрекрасному стану Гюзель-султан: шехзаде Коркут никак не ожидал, что уже с самого раннего утра над его сонным взором будет корпеть служанка, старательно застегивая горловую пуговку на кафтане, чтобы теперь он стоял рядом с матерью и ожидал непонятно чего.       — Сынок, — слегка наклонилась к наследнику Гюзель, — вот из-за этой рабыни, — она указала мальчику на окно, намекая на Акджан-хатун, — твоя тетя Шафак чуть не погибла.      Подумав, что сказала тихонько и неприметно, Гюзель-султан ошиблась.       — Это неправда, — возразил шехзаде Хасан, подойдя к старшему брату, — Акджае не виновата.       Взгляд Гюзель так и вымаливал у Нериман-султан помощи.       — Это еще что за поведение у моего внука? — осудила не столько Хасана, сколько его мать, Валиде-султан, пробурчав через плечо.       — Просто непозволительная дерзость, — подхватила Гюзель, отодвигая Коркута от сына бывшей соперницы.       — Этому ты учишь моего внука? — обратилась Нериман теперь лично к Бейхан.       — Она же немая, вот и решила через сына выразить свой протест, — предположила Гюзель.       — Хасан, что надо сказать Валиде-султан на замечание? — прицепилась к внуку Нериман, боясь оторвать взгляд от окошка.       — Но, Валиде-султан, ребенок же ничего такого не сказал, — робко вмешалась служанка Бейхан Нише.       — А тебя-то кто спрашивает? — с горькой усмешкой заткнула девушку Марьям — служанка Гюзель.       Лицо Муслима-аги на фоне этой перепалки было таким, словно он боялся и дыхнуть лишний раз, чтобы его в чем-либо ненароком не уличили.       Недолго думая, Бейхан-султан взяла четырехлетнего сына на руки и вышла из комнатки.       — А ну-ка вернись на место! — рявкнула Нериман, заприметив, что случилось, — я кому сказала?!       Даже Гюзель растерялась, выпалив:       — Они совсем вас не боятся?       Благоухающая цветочными ароматами султанша запереживала, что с Нериман-султан не считаются, ведь не будь Нериман, не будет и Гюзель, как считала она сама.       Осуждающий укор и легкая нотка брезгливости — именно так посмотрела исподлобья в спину Нериман-султан Алтынджак: не оттого ли, что ее сняли с должности калфы?       — Ну ничего, значит и с ней разберемся, — самодовольно, но не без взволнованности, уверилась Нериман, имея в виду Бейхан.              Этот белоснежный сад словно страна чародейства. Акджан-хатун благодарила небо, что оно ниспослало эти пушистые хлопья именно в такой час. Осень и зима — это то самое сокровенное для Акджан время, в длинных ночах которого можно бесследно затеряться, в снежинках — раствориться и забыться. А чем еще могла себя утешать Акджан, когда десятки наложниц, облаченные в меха, словно позволяемые им по статусу, наблюдают за каждым шажком, за каждым вдохом Акджан, так и норовя выудить хоть какое-то слабое звено. Головой все понимала, а руки не слушались — они все так и подымались к побуревшим обоженным щекам, словно стремясь загладить раны.       «Когда это уже закончится?» — истерзывала себя в мыслях Акджан, очередной раз набравшись смелости метнуть взгляд в сторону сплетничавших наложниц. Столько разных людей, и хоть бы один выступил на помощь замерзающей хрупкой девушке. Но нет худа без добра: Акджан теперь не жалеет, что ей уготовано вот так покинуть этот мир. Только бы Всевышний не растягивал муки на беспредельно долгие часы, будто глумясь и потешаясь там, на небесах.       Изучая неровности камня, все ближе и ближе нагибаясь к нему под натиском рук стражников, Акджан изрядно распереживалась: а вдруг будет еще больнее, чем после ошпаривания? Нет. Кажется, тот адский ужас, что опутал ее тело и лицо в то мгновение, нельзя ни с чем сравнить.       — А как вы меня казните? — пискляво проблеяло в сторону стража покрытое волдырями лицо Акджан.       — Веревку на шею накинем, затянем потуже, и прямиком к Азраилу отправишься, — шуточно объяснился стражник, освобождая дорогу высокому, точно скала, палачу.       — Азраил, — с удовольствием протянула Акджан, сглатывая в очередной раз в надежде орошить пересохшее небо, — ангел смерти…              Все, что скрывалось доселе в страшных снах и помыслах Акджан, перекочевало в реальность: ни одна живая душа не осмелилась разделить с девушкой ее участь, хотя бы просто пожалев, — пресловутые рабыни затаили дыхание, лишь бы не упустить экстаз, порожденный немощностью Акджан. По крайней мере, искоса наблюдая за наложницами, она полагала именно так.       Безликий, как тень, палач, подозрительно долго возился с веревкой. И на этом фоне на Акджан, вероятно, от переживаний, нахлынула волна слуховых галлюцинаций: ветер и снежные хлопья принесли нечто писклявое, тонкое, как будто умоляющее. Правда Акджан ни на минуту не сомневалась, что на галлюцинации это меньше всего походило… Хотя стоило ей вспомнить о средстве провидицы, что она приняла еще в тюрьме, все вопросы сняло рукой: скорее всего, так проявляется его действие. Может поэтому в душе поселились возвышенно-отчаянные мотивы, может это и есть облегчение, которое обещала гадалка. Но Акджан опять ошиблась.       — Ми-и-иу! — теперь более отчетливо и, что главное, более звучно доносился писк.       — Ми-и-и-иу! — повторилось уже с хрипотцой.       Акджан поняла, откуда, а главное, кто источник звука. В голову ударило озарение, перевернувшее сознание: сдаться и опустить руки проще всего. И это удовольствие вовсе ни от какого не зелья.       — Ми-и-и-иу! — не унималась маленькая пушистая мордашка, из последних сил крича, клича и будто оплакивая Акджан — это простенькое, не красивое, не уродливое лицо, которое смотрело на тебя с любовью и самоотдачей в тот день, когда не прошло мимо шуршащих осенних листьев.       — Го-осподи-и, — успела произнести Акджан, поймав взглядом свою кошку, как чуть не захлебнулась: рванувшая волна страха разлилась на обоженном лице девушки невинными кристально чистыми слезами. В миг, в один лишь миг рабыни пропали вон, палач удалился в непроглядные дали, словно выпадая из сада, и между Акджан и пушистой заснеженной мордашкой просыпались лишь крупные белые хлопья. Если бы только она не заприметила своего питомца, не оказалось бы так страшно и боязно за ее жизнь. Это надрывающееся мяуканье выворачивало наизнанку душу Акджан. Но она благодарила страх за кошку, ведь именно он, — он мобилизовал все силы в девушке, заставив просто возненавидеть себя за такое легкомысленное отношение к жизни. Но прежде всего — любовь. Безусловная, бескорыстная, не требующая отдачи любовь кошки, из-за проявления которой Акджан стало даже неловко.       — Голову вниз, — указал Акджан стражник, вернув ее в реальность.       — Там моя кошка, — испуганно и робко проплакала Акджан.       — Какая кошка? — свирепо рыкнул страж.       — Ми-и-и-иу! — повторило подле дворцовой стены животное не столько с жалостливостью, сколько с агрессией.       — Ты посмотри, она еще сопротивляется, — прокомментировала Гюзель обстановку в саду.       — Сама не понимаю, чего они с ней так долго возятся, — занервничала Нериман.       — Не надо, — словно заторможенная, белая, как снег, рука Акджан потянулась к рукаву палачу — рукав был тверд, как кора дерева.       — Подо… — более медленно протянула девушка, — …ждите…       Кошачий голос потерялся и заглох подобно облику беседке вдали сада, которая, как пазлы, терялась из поля зрения Акджан. Одномоментно руки, словно отключенные, рухнули вниз, а голова шлепнулась на белоснежный камень.       — Что такое? — подоспел к палачу стражник, и никак не мог найти объяснение бездвижному отключенному телу Акджан: руки опущены, голова на камне, веки закрыты…              — Что там происходит? — теряясь, всматривалась через окошко Башни справедливости Нериман.       — Ну что они тянут? — добавила Гюзель, добравшись пальцами до последней, пока еще не истерзанной, пуговицы, — Коркут уже устал.       Муфида-хатун коснулась плеча своей султанши.       — Так все, ее уже казнили, — уверенно заключала седовласая хазнедар, стоило ей различить неподвижное тело Акджан на камне.       — Я дура, по-твоему, Муфида?! — вскрикнула Нериман, — не было никакой казни!       Рявкнула так, что, казалось, стены дрогнули.       — Госпожа моя, — промурчал почти неслышимо евнух Муслим, — позвольте я сбегаю в сад, узнаю, что там творится.       — Нет, — отказалась Нериман, а затем подвернула платье и развернулась, — пойдемте все со мной.       — Валиде, — прошептала несмело Гюзель, — я хорошо выгляжу?       Кроме пресловутого цоканья и закатывания глаз Гюзель больше ничего не услышала от Нериман.       Когда Акджан-хатун распахнула веки, то немедля осознала, что они напоминали пластилин, так как ощущались какими-то неподъемными. Зато потолок такой яркий и светлый. А в теле безумно сладкая легкость, напоминающая перерождение. Акджан ни с чем не могла сравнить это чувство, исступленно хлопая глазами в сторону потолка.       — О! Глаза открыла, — сказал кто-то неподалеку.       — Акджан? — послышался мужской голос.       Из прежде затуманенного силуэта степенно прорисовывалась приятная щетина, длинный нос, после чалма, что была нацеплена едва не до самых бровей, а там и все лицо.       Мужчина, кроме гордого безмолвия, не удосужился справиться о самочувствии Акджан, на что она подсознательно понадеялась. Тем более она никак не понимала, почему так долго узнавала в этом облике султана Абдуллу. Теперь Акджан даже дышать стало по-особенному волнительно.       — Я не умерла? — вывалилось наружу из девушки, хоть она и не желала от страха ничего произносить, — где я? , — добавила она.       — Не умерла, — подбодрил с полуулыбкой султан.       — Ой, повелитель! — изрядно занервничала Акджан, но не могла для себя не отметить, что обстановка и атмосфера дарили легкость и сладость.       — Мы в лазарете, — объяснился Абдулла, — почему ты так долго не приходила в себя?       — Не знаю, что это я, — заскромничала на фоне робкой радости Акджан, поймав волну расположенности со стороны молодого падишаха. Она догадывалась, что обязана своим состоянием флакончику провидицы. Должно было средство хоть как-то подействовать.       — До самого вечера ждали — вон, даже солнце уже садится, — указал султан поодаль.       «Действительно», — отметила для себя Акджан, обернувшись на отчасти зашторенные окна, — «мягкое зимнее вечернее солнышко».       — Я не умерла, — заулыбалась Акджан, почувствовав, как тяжелый экзамен сдан и остался в прошлом. Если бы не пощипывание на щеках, которое осадило на взоре девушки стеснение, момент был бы воистину идеален: она жива, кажется, здорова, а у изголовья восседает сам султана Абдулла.       — А меня не должны были казнить? — предположила Акджан.       — Должны были, — отвечал Абдулла, — но Всевышний не позволил.       — Не может быть, — воодушевленно отозвалась девушка.       — Может, как видишь, — уверил с наивной простотой Абдулла.       — Видишь ли, ты, наверное, перенервничала перед казнью, и тебе стало плохо, — напомнил Абдулла.       — А как вы здесь оказались? Все говорили, что вы на войне, — нахмурилась Акджан, лепеча тоненько, как ребенок, — и что с моей мамой?       — Так закончилась уже война, — улыбнулся Абдулла, — не волнуйся. Я освободил твою мать и шейха из темницы. Они в одной из комнат дворца.       И повелитель мечтательно взмыл голову:       — Предатели получили по заслугам. Теперь казна ломится от трофеев и подарков. Я и тебе подарок приготовил.       — Подарок? — еле сдержалась Акджан, чтобы не посмеяться: насколько же было приятно это слышать.       — Я подарил тебе жизнь, хатун, — изъяснил Абдулла, и в мгновение спустил Акджан с облаков.       Девушка сокрыла стыдливый взгляд веками: действительно, и о чем она только подумала…       — Но у меня есть для тебя еще один подарок, — заново вдохнул в Акджан жизнь Абдулла, и немедля ощутил на себе невинные глаза девушки, что терялись на фоне волдырей. Вероятно, их чем-то помазали, поскольку сквозняк от закрывающейся в лазарете двери обдал лицо Акджан холодком. Правда слова падишаха о подарке звучали несколько по-детски, игриво, несерьезно.       — Всевышний действительно сотворил чудо. Да, такое бывает. Не подоспей я вовремя в столицу, неясно, чем бы это закончилось. Моя мать приказала тебя бить до тех пор, пока ты не придешь в себя. А я к тому времени въехал во дворец, увидел, что происходит, и сказал: «Мама, не мешало бы девушку перенести в лазарет, ведь очевидно, что она не притворяется». Не притворяешься же? — рассказал Абдулла и спросил заискивающе.       — Ко… нет! Конечно же нет, — встревоженно ответила Акджан, и уточнила, — меня ведь больше не поведут на казнь?       — А это от тебя зависит, — послышалось от Абдуллы. Акджан-хатун возненавидела себя, что уже как наивная дурочка выдохнула с облегчением, наслаждаясь вниманием и заботой со стороны падишаха.       — Давай мы с тобой представим, что ты разговариваешь не со мной, а с Аллахом, — предложил султан, характерно жестикулируя руками, изобразив лодочки.       Акджан понимающе кивнула.       — Если бы у тебя Аллах спросил, ТЫ ли покалечила Шафак-султан, что бы ты ответила? — спросил симпатичный правитель. Акджан и не сомневалась, что он обо всем осведомлен.       — Нет, — твердо, подобно камню, произнесла Акджан, — я готова поклясться Богом, что я тут не причем. Повелитель, я вам клянусь. Это произошло совершенно случайно. Мы столкнулись с ней случайно. Я не хотела причинять Шафак-султан зло, потому что я очень люблю госпожу! Это самый приятный человек в вашей династии! Я хочу, чтобы она скорее поправилась и к ней вернулась память, — может хоть тогда вы поймете, что я не виновата. Если я преступница, пусть мои ожоги никогда не заживут. Вы знаете, как я трепетна к своей внешности…       — Все, все, — притормозил Акджан падишах, потому что ему было предостаточно той нахлынувшей на нее эмоциональности и искренности.       — Вы не верите?       Испуганные глаза девушки обволакивали Абдуллу.       — Да ясно же, что ты не причем, — успокоил Акджан султан.       — Уф-ф-ф, — бухнулась она обратно на подушку, — Господи, наконец-то это закончилось.       — Казни не будет, но разбираться будем дальше, — уведомил падишах.       — Конечно, — кивнула Акджан, выражая солидарность с правителем.       — Стражники! — воскликнул Абдулла, и в очередной раз поймал на себе робкий стан Акджан.       — Подарок, — добавил он интригующе.       В лазарет вошел подхрамывающий невысокий парень. Первое, что несколько растеряло Акджан, — это формат этого так называемого подарка. Кто бы мог подумать, что это не сережка, не бриллиант, не шелковое платье, а человек.       — Сахир-ага, — указав рукой на парня, Абдулла представил девушке ее брата.       — Это она? — с шепотом бывший страж потянулся к щетине Абдуллы.       — Да твоя сестра это, она, она! — подбадривающе отозвался султан, а сам расцвел после признания Акджан. Впредь его теперь не переубедишь, что Акджан виновна в случившемся с его сестрой Шафак.       — Здравствуйте, — Сахир-ага подсел к Акджан. Девушка приподнялась.       — Здравствуйте, — с вопрошающим лицом протянула та.       — Не узнаешь меня? — улыбнулся парень.       Бесспорно, приятно лицезреть рядом очередного мужчину, но Акджан не смогла вспомнить, видела ли она где-нибудь это незамысловатое измученное лицо. Возможно, если бы не ссадины и царапины, Акджан охотнее бы расположилась к брату.       Словно никакой не султан, а обычный городской паренек без статуса и титулов, Абдулла подскакал к койке Акджан.       — Хочешь еще кое-кого увидеть? — предложил с радостью на лице султан, чтобы Акджан этот день надолго запомнила, а сам все пересматривался с кем-то на пороге лазарета.       — А кто этот человек? — изумила своей робостью повелителя Акджан.       — О, Аллах, ну вы что, не узнаете друг друга? — запричитал султан понарошку, — это твой брат — Сахир, — мужчина хлопнул парня по плечу, — а это твоя сестра — Акджан.       Заторможенное выражение лица Акджан неуверенно пропускало то улыбку, то недоумение.       — А… а где вы его нашли? — с несмелым восторгом обратилась девушка к молодому правителю.       — Это долгая история, — улыбнулся Абдулла, — так вот пусть он тебе все и расскажет. Ну, что вы как не родные, ей-Богу? Обнимитесь хоть.       А ведь Акджан не видела брата с пятилетнего возраста, и поняла, почему она никак не могла признать в этом парне кровную душу. Но его пологое лицо и скромные мешки под глазами так и подсветили Акджан отдаленные воспоминания. Кроме того, было бы как-то неловко отказываться от его распростертых по сторонам рук. И Акджан обхватила некрупное тело парня. В ноздри ударился запах железа, что источала голова Сахира.       — Неужели ты правда мой брат? — оставив объятия, обратилась к парню Акджан.       — Нашу маму зовут Фелиде, а покойного отца — Яхъя, — указал Сахир для убедительности.       — Да-а, — наконец, заулыбалась девушка, — значит брат, — несколько стыдливо призналась она.       — Акджан! — послышалось от Абдуллы, за спиной которого шагал чей-то силуэт. Девушка приготовилась перед собой маму, потому что это было бы логично. Серо-бежевая пушистая мордашка, как мягкая игрушка, вертелась взад-вперед в чьих-то смуглых руках.       — А-ах! — замерла в восторге Акджан, — дайте ее сюда!       Только сейчас она обратила внимание, из чьих рук животное смело перепрыгнуло к хозяйке. Это евнух Муслим-ага. Еще ранним утром с бессердечностью и невозмутимостью провожал Акджан на казнь, а теперь он приносит к изголовью девушки ее любимого питомца.       — Моя хорошая! — растворилась Акджан в комочке шерсти, крепко и жадно зацеловав свою преданную самоотверженную любимицу, а кошка лишь поморщилась от переизбытка любви хозяйки. Наверное, Акджан до конца жизни не забудет эту картину: топчась лапками на белоснежном фундаменте дворца, кошка надрывается, наблюдая, в руках палача разматывается толстенная веревка.       — Почему жизнь так жестока? , — позволив пожалеть себя, девушка посмотрела вверх, — о, Всевышний, как же хорошо!       — Служанка Бейхан-султан сказала, что она [кошка] специально сбежала из покоев, чтобы рвануть к тебе на помощь, — рассказал Акджан Абдулла, — животное тебя очень полюбило.       — И ее я очень люблю!       Очередной чмок отпечатался на кошачье шейке.       — Все-таки есть в этой жизни добрые люди! — с неподкупной искренностью отметила Акджан.       Муслим-ага — и тот, позволил себе кротко улыбнуться в ответ на слова девушки.       — Повелитель, — скромно продолжила Акджан, сначала посмотрев на брата, а после — на государя, — что теперь будет? Что будет со мной и с моей мамой?       — Как самочувствие? — задал встречный вопрос правитель.       — Отлично! — позитивно заключила Акджан. Если бы не безобразные раны на лице, то вообще было бы идеально.       Султан Абдулла вдохнул носом воздух, затем скрепил пальцы за спиной, и произнес, посмотрев в окно:       — Что-то будет.       Повторное стремление Муфиды-хатун успокоить свою госпожу встретило рявканье со стороны Нериман-султан. Осталось только молчать и безучастно наблюдать, как мать падишаха нашагивает вот уже двадцатый круг по комнате, то потакая своей невестке Гюзель, то понося собственного сына.       — Ты понимаешь, что он просто наплевал на мой приказ? Он наплевал на мою дочь — на свою сестру наплевал! — одолеваемая неслыханным возмущением, Нериман наклонилась к потускневшей Гюзель.       — Неужели повелителю Акджан дороже Шафак-султан, меня и Коркута? — не могла взять в толк мать старшего наследника.       — Лучше бы я прибила ее в бельевой, — отозвалась Сара-хатун, расположившись в двух шагах от Муфиды.       — Лучше бы! — вскрикнула в ответ Нериман, а затем принялась бить ребром ладони о другую ладонь, — в шариате четко написано: за причинение телесного вреда представителю династии полагается казнь. Казнь, и все!       — Зато у нее теперь такое лицо, что нигде не покажешься, — вспомнила Гюзель.       — Я не видела, — сказала Нериман.       — О-о! — послышалось от прачки Сары в ответ Валиде, — яа-а-звы, припу-у-ухлость, ожоги… Совсем страшненькая стала.       — Отлично, — чуть успокоилась Нериман.       Обычно падишах без предупреждения заглядывает в опочивальню своей матери. Но сегодня молодой правитель был вынужден остановиться в полушаге от дверей. Все бы ничего, если не возмущения, отчетливо разносившиеся, кажется, по всей дворцовой галерее.       — Акджан и ее мать не останутся в этом дворце! Я этого не позволю! — с ревом разносилось от Нериман-султан сквозь закрытые двери. Падишах немедленно коснулся дверной ручки.       — Это не вам, а мне решать! — гордо заявил Абдулла, а затем несколько притормозился — у матери тут целая дивизия: здесь и Гюзель, и ее служанка Марьям, а с сегодняшнего дня теперь и калфа гарема вместо Алтынджак, и даже прачка Сара.       Внезапный приход сына на мгновение выбил Нериман из колеи.       — Выйди-ка отсюда, — кивнув головой на двери, Абдулла обратился к Саре.       — Что ты хотел? — протараторила Нериман, не глядя на сына-повелителя.       — Выйди отсюда! — повторил уже более грубо Абдулла.       Сара-хатун поклонилась матери и отдельно султану, и удалилась из покоев с присущей ей походкой — вальяжно, будто ей и сам султан невдомек. Сара невольно напомнила Абдулле о лице Акджан. Что и скрывать, а оно все-таки обезображено, и раны за какие-то пару дней там явно не отступят.       — Эта девка пришла в себя? — холодно спросила Нериман, как и прежде — меча взгляд куда угодно по комнате, но только не на Абдуллу.       — Акджан пришла в себя и все-все мне рассказала, — подчеркнул молодой падишах, — мама, она ни в чем не виновата.       Нериман уже набрала в легкие воздуха, но повелитель испугался бури и искр, летающих по комнате от гнева матери, и немедленно продолжил:       — Я знаю эти старые истории про флейту, про деньги. Аллах с нее за это спросит. Но с моей сестрой Шафак они совершенно случайно столкнулись. Да, очень неудачно она упала.       — И ты в это поверил? — горько усмехнулась Нериман, сморщив лицо богатой мимикой.       — Я знаю, что это правда, — убежденно произнес Абдулла.       — Откуда ты знаешь?! — протянула Нериман вперед свой стан, — ты лично все видел?       — Так, хватит кричать! — не выдержав налета матери, Абдулла сам позволил себе выругаться, — мне это уже надоело!             — Да потому что падишах из тебя никакой! — сказала, как отрезала, Нериман.       — С позорной выскочкой справиться не можешь, — брезгливо добавила она, удаляясь из своих же покоев.       Гюзель сорвалась с места, решив последовать за Валиде, но взгляд Абдуллы словно говорил «подожди». Марьям-калфа с разрешения хозяйки оставила покои.       — Коркут спрашивал о вас, — призналась неуверенно Гюзель.       — Понимаю, — сглотнул Абдулла, — я зайду к вам.       Засиявшее лицо госпожи как вишенка на торте украсило общий образ султанши.       — Правда зайдете? — уточнила она.       Абдулла моргнул в знак согласия. Уж себе-то он осмелился признаться, что соскучился по любимой женщине, по запаху ее тела и волос. Он это понял еще среди вопиющей сырости походного шатра, где так не хватало женских объятий и ласковых лелеющих речей.              Как только Муслим-ага привел Акджан с ее братом Сахир в общую спальню, наложницы закипели точно котел на печке — несмолкаемые перешептывания, переглядывания и масса сплетен. Акджан предположила, что они обсуждают ее казнь, что, к их сожалению, не состоялась.       — А ты куда? — растерялась Акджан, едва евнух оставил ее и брата. По словам Аги, их должна отвести к матери и шейху калфа. Но Алтынджак не было видно.       Кошка забавно мурлыкнула, на что встретила со стороны хозяйки ласковое почесывание на шее.       — Он сказал, что отведет нас к нашей матушке, — еще более потеряннее сестры замялся Сахир, — я хочу увидеть нашу маму, а затем посмотрел по сторонам, подметив:       — Такой большой дворец.       — И не говори, — стараясь на обращать внимания на перешептывания рабынь, согласилась Акджан. То ли от неожиданности, то ли с непривычки, а то и вообще от недоверия, но она не могла окончательно и бесповоротно признать в Сахире родного брата, хотя сердцем чувствовала, что это он и есть. Возможно, еще не время.       — Здравствуйте, — появилась словно из ниоткуда Нише-хатун вместе с Бейхан-султан.       — Акджа-ан! — ласково пропищал шехзаде Хасан и вырвался из руки служанки.       — Шехзаде, — сделала замечание четырехлетнему непоседе Нише, но какой ребенок удержится при виде милой кошечки в руках доброй тети Акджан.       — Добрый вечер, — растворилась в улыбке девушка, скромно отдавая в ручки Хасана кошку.       — Я так рада, что все обошлось, — от своего лица и как бы от имени безгласной Бейхан призналась с благоговением молоденькая девушка, откидывая челку.       — Я словно заново родилась, — невольно произнесла Акджан, как рука потянулась к щеке, — но мое лицо ужасно. Когда это теперь все заживет?       Видимо, действительно ужасно, раз Нише-хатун не сказала в ответ ровным счетом ничего, а подсознательно Акджан ожидала что-то вроде «ничего страшного, бывает и хуже».       — Преданности твоей кошки могут позавидовать многие люди, Акджан, — подметила восхищенно Нише-хатун, обрисовывая в голове сцены столь колоритного дня, — шехзаде меня разбудил еще затемно. Я спрашиваю «что случилось?», а он мне говорит «кошка Акджан пропала». И мы соскочили вместе с госпожой, чтобы искать твою кошку. Весь гарем оббежали — все тщетно. Уму не постижимо: и как она только почувствовала, что ты в опасности?       — И как она нашла меня… — подхватила с позитивом Акджан.       — Да! Вот именно, — закивала Нише, — удивительно!       — Нише, вы не могли бы мою пушистую подругу оставить пока у себя в комнате? Я просто иду к маме, — вежливо попросила у Нише Акджан, наблюдая за забавами шехзаде Хасана.       — Да, да, разумеется, она к нам уже так привыкла, — без проблем согласилась Нише и, исполнив ответный поклон, удалилась вместе с госпожой Бейхан.       — Хатун! — женский голос окликнул девушку с другой стороны спустя несколько мгновений.       — Долго я буду ждать? — осуждающе обратилась к Акджан и Сахиру, кажется, знакомая Акджан молоденькая девушка.       — Мне сказали ждать Алтынджак-калфу, — оповестила подошедшую любимица кошек.       — Уверена? — спросила та, — Алтынджак больше не служит в гареме.       И действительно: имя калфы ведь не называли. Заодно Акджан вспомнила упреки от Алтынджак еще во дворце Шафак-султан. Она считает Акджан виновной в том, что ее лишили должности. Стало все понятно.       — Вместо нее теперь я, — Марьям-калфа, — представилась девушка, — пойдемте со мной.       Пока шейх Ирек грел руки, сев прямо напротив камина, Фелиде-хатун искрутилась и так, и эдак на тахте в отведенной им комнате, эхом повторяя у себя в голове слова прислужника «Ждите, Вам все скажут». Но через сколько скажут? Уже солнце за окном скрывается. Прекрасно, что Ирек нашел, чем себя занять, кроме того, еще и развернулся спиной. Фелиде неприятно лишний раз встречаться с его невозмутимым самолюбовавшимся выражением лица.       Двери заскрипели, чем немедленно подняли на ноги Фелиде.       — Подожди, подожди! — громко зашептала Акджан в паре сантиметров от лица брата, не пустив ни себя, ни его внутрь, — ой-й, у нее сейчас будет столько эмоций!       Акджан намекнула на маму.       — Я боюсь, что она меня не узнает, — осел Сахир.       — А я боюсь, что она скажет в ответ на мое лицо, — взволновалась Акджан.       — Ты же говорила, что вы видели друг друга в темнице.       — Да, но это было издалека, — опустила брови обоженная, — а потом там этот шейх.       — Какой шейх? — уточнил Сахир.       Только вместо ответа от Акджан последовало пресловутое поскрипывание. Двери подле ее руки разошлись в стороны. Между ними предстало лицо Фелиде-хатун: спокойное и настолько умиротворенное. Оно смотрело и на Акджан и на Сахира так, как смотрит охотник на выловленную добычу, и теперь в забвении любуется результатами своего труда. Но вовсе не охотничьи амбиции, а материнское чуткое сердце правило повадками Фелиде. Благодаря этому, не поросшему еще плесенью в этом дворце сердцу, Фелиде заключила в свои теплые руки такое сладкое, родное тело Акджан, что напоминало воздух, которого чуть не лишили. Она дышала этим воздухом, источавшимся из прядей, шеи и губ дочери, дарила ребенку безусловную любовь, но сама так холодно и призрачно наблюдала за факелами поодаль галереи, мысленно готовясь к очередному расставанию.       — Я тебя больше никому не отдам, — грубо, почти осипло произнесла Фелиде.       Прохладные пальцы матери органично вместились в кисть дочери, а затем сжались внутри чуть ли не до боли.       — Если захотят нас с тобой разлучить, пусть призывают дьявола, — не менее холодно продолжила сорокатрехлетняя женщина, переведя с Сахира взгляд опять на ожоги Акджан, — ибо только ему под силу оторвать нас друг от друга.       — Мама, мне очень больно, — пожаловалась Акджан. Ее рука очерчивала бугры на щеке. Девушка и не заметила, как по истечении мгновения губы матери очутились на безобразном волдыре, что уродовал лоб.       — Все пройдет, — прошептала Фелиде.       — Вы… кхм, — замялся позади Сахир, — не узнаете меня?       Синяки, наградившие физиономию молодого парня отеками, прямо вторили Фелиде о том, что с Акджан обычный дворцовый страж. На Сахире ведь не написано, что столь вопиющие следы от побоев не в ходе очередной незамысловатой драки отпечатались, а потому что просто кому-то захотелось поиздеваться. И этот кто-то, уже оставивший земное бремя, однажды перевернул жизнь Акджан. За последний месяц девушка не единожды, кладя голову на подушку перед сном, корила себя, что вообще поспешила на помощь падишаху империи. К сожалению, обстоятельства сыграли в злую шутку с Акджан, и поселили в мыслях девушки деструктивное убеждение: совершать добро плохо, нужно быть на стороне зла.       Сахир совсем поник.       — Мама, мой брат нашелся, — одолеваемая неловкостью, Акджан протянула ладонь к Сахиру.       — Какой? — спросила Фелиде, чем разлила на лице родного сына багрянец, а впридачу и четко заметную одышку. Но даже те почему-то никак не рисовали в подсознании Фелиде картины того трагического дня.       «Ну он же еще маленький! Он ребенок! Чем он будет полезен корпусу?!» — умоляла, рухнув на колени, Фелиде. А пятилетняя Акджан из-за плеча матери с пальцем в зубах беспечно наблюдала, как двое молодых новобранцев утаскивают под плечи восьмилетнего Сахира в свою роту.       — Сахир? — ответив на свои же проблеснувшие в голове образы, выдала в сторону Сахира Фелиде.       — Дорогая мама, — не выдержал бывший Ага.       Шейх Ирек сложил губы уточкой и отвернулся от дверной щелки — подслушивать восторги, порожденные встречей матери с родным сыном, его уже не прельщало. Все, чо надо, он услышал. Акджан, по сути, нашла семью. Мама с ней, а теперь и еще потерянный брат. Сегодняшний день и вечер для Ирека выступили некой квинтэссенцией этих, столь осточертелых для него будней в султанских дворцах. Арабский красавец глубоко сожалел, что потратил столько дней своей жизни на деревенских неуверенных в себе нахлебниц, по определению самого Ирека. Мысли о медресе, о светских столах и подпорченной репутации проехались по самооценке шейха.       Объятия мамы и родного брата, что словно растворялись друг в друге, отогрели душу Акджан после всех страшных событий, что она пережила. Страхи, что мама не примет Сахира, отступили. Девушка наслаждалась. До тех самых пор, пока не подоспел Муслим-ага.       — Тебя желает видеть повелитель, — сообщил евнух.       — Видеть? — словно проснулась от грез Акджан, раскрыв вовсю глаза, — меня?       Муслим кивнул в знак согласия.       Открыв двери справно напаренного хаммама (бани), Муфида-хатун сию же минуту покрылась потом. Обогнув служанку, что растирала намыленные плечи Нериман-султан лавандовым раствором, пожилая хазнедар встала истуканом напротив госпожи. Только Валиде дотронулась до щеки, чтобы скинуть противно щекотавшую пенку, как услужливая рабыня сделала это за нее.       — Как вы и приказывали, я навестила только что Шафак-султан, — в форме отчета изъяснилась Муфида.       — И как там моя птичка? — отодвинувшись от банщицы, Нериман взглянула на хазнедар.       — Кушает хорошо, аппетит нормальный, обезболивающие помогают, — сказала Муфида.       — Так ничего и не вспомнила? — боязно уточнила мать повелителя.       — Вспомнила свою комнату и… Ну вот пока это, — ответила с паузами Муфида.       Нериман-султан тяжко вздохнула:       — Ну хоть это… Ой, не знаю, выздоровеет ли она.       — Прикажем завтра в ваших покоях читать Коран? Я приглашу чтицу. Знаете, в Ускюдаре есть одна женщина, которая, говорят, так проникновенно и искренне возносит молитвы, что ее слушаешь, и на душе легче, — предложила седовласая особа.       — Да у меня эта Акджан как бельмо в глазу, — пожаловалась Нериман, — поскорее бы избавиться от ее мерзкого пребывания во дворце.       Только Нериман распрощалась с личной прислужницей, приняв слова поддержки от последней, как почти сразу в хаммам влетела Гюзель-султан.       — Что там такое? — протянула безо всякого желания что-либо слышать Нериман. Она закрыла глаза и наслаждалась работой банщицы, что нежно и плавно проводила по плечам вехоткой.       — Валиде-султан, вы знали, что Абдулла позвал к себе Акджан в покои? — спросила Гюзель.       Нериман выпучила глаза.       — Нет, — изумленно отозвалась она.       — Муслим-ага по приказу повелителя лично отвел ее к нему в покои. На ночь глядя! — рассказала Гюзель, — госпожа, что это значит?       Застопоренный несколько секунд на невестке взгляд Нериман сменился порцией агрессии: султанша кинула о мраморный пол флакон с лавандовым раствором. Пар содержимого из осколков вознесся вверх, опутывая хаммам мягким ароматом.       — Может он позвал ее, чтобы сказать, что ей пора уезжать отсюда? — предположила Нериман, потому что отказывалась верить уж в такую наглость и беспринципность со стороны сына.       — Но почему в такое время? — не унималась Гюзель, — Валиде, он только сегодня мне пообещал, что зайдет к нам в покои. Он сам мне сказал. Коркут ждет его который час, места себе не находит со словами «ну где же папа?».       — Так! — Нериман-султан поднялась с сиденья и отдала ряд распоряжений банщице:       — Во-первых, убрать это все, — она указала на треснувший флакон, — а во-вторых, подай мне халат.       Молодой падишах указал Акджан на столик с изобиловавшими на нем яствами.       — Потрапезничаем? — предложил Абдулла.       — Спасибо, мне не хочется, — зажала плечи Акджан, ожидая объяснений: зачем ее позвал Абдулла. Вероятно, комната падишаха специфически сказывалась на девушке — сковывала ее. Но не последнем месте и ожоги — физические раны, что потрошили раны душевные. Она считала мгновения, а то доли мгновений, чтобы поскорее покинуть пристанище турецкого султана, лишь бы он не запомнил ее такой уродкой. Акджан порой хотелось посмотреть в зеркало и спросить: «После всего, что ты пережила, тебя еще так заботят язвы на лице, которые со временем заживут?». «А если останутся шрамы? Они ведь неизлечимы» — отвечала Акджан ее вторая субличность.       Абдулла провел Акджан к балдахину кровати, присев вместе с ней.       — Сама понимаешь, сколько всего произошло за последнее время, — в смятении произнес молодой падишах, почесав волосы на приоткрытой груди, куда мгновенно бросились глаза Акджан, — поход закончился хорошо — предатели получили по заслугам. Ну, тебе это не особо интересно. Вот, твой брат нашелся.       — Видели бы вы глаза моей мамы — они были такие счастливые, — восхитилась, но так приглушенно и скромно, Акджан, — спасибо Вам.       — Дурачок, чуть в лапы неверных не угодил, — сказал Абдулла.       — Да, он мне рассказывал. А я потом подумала, что не попади я в этот дворец, то так бы и не встретилась с ним, — проанализировала Акджан, — это судьба.       — Шафак получше, — отметил султан.       — Неужели она так ничего и не вспомнила? — с отчаянием предположила Акджан.       — Да она даже мать не узнает, — выдохнул падишах.       — Ну что ж такое… — искренне огорчилась девушка.       — Но завтра все изменится.       Акджан была озадачена словами Абдуллы как никогда.       — Завтра свадьба Шафак-султан и моего телохранителя Али-бея, — сообщил Абдулла.       — Свадьба?       — Ох, Али, — усмехнулся падишах, ссутулившись, чем пуще оголил грудь, приоткрыв вид на торс, — чувствовал я, что не то с ним что-то. Думал, что, а так и не догадался. Может на фоне праздника Шафак хоть что-нибудь вспомнит. Мы решили сразу устроить свадьбу, без помолвок и всего прочего, да и зачем, не так ли?       Лицо Абдуллы словно ожидало от Акджан ответа. Она не желала ничего произносить. Слова про свадьбу неожиданно зацепились в ее сознании.       — Прости, я даже не подумал сказать тебе самое важное, впрочем, зачем я тебя и позвал, — опомнился вдруг Абдулла.       Акджан удобнее уселась на кровати, пятясь головой вниз, чтобы не представать лишний раз перед падишахом своим обоженным лицом.       — Рядом с мечетью, ну, точнее, с бывшей мечетью, мой покойный отец — султан Омер — приказал воздвигнуть дом отдыха. Там в свое время собирались видные умы ислама — художники, архитекторы, скульпторы. А потом они заработали себе на жизнь, и разъехались, кто куда. Говорят, все из них уже женились.       «Молодцы» — подумала про себя Акджан, подсознательно завидуя этим архитекторам, ведь уверена, что с таким лицом обеспечена проиграть любой, даже самой невзрачной конкурентке. А тут еще и свадьба Шафак-султан и Али-бея. Все женятся, все выходят замуж вокруг, но только не Акджан.       — С тех пор дом пустует. Я этот дом отдаю тебе с братом и твоей матери, — поделился своим решением Абдулла. Известно: родной дом Акджан разграбили, превратив уютное жилье в некую невзрачную заброшку.       — Я должна буду уехать? — взволновалась Акджан, поднявши голову.       Абдулла, бесспорно, ожидал благодарности, а не этого.       — Ты же понимаешь, что после всех последних событий твое пребывание в этом дворце невозможно, — разъяснил султан Абдулла, — так считает не только моя мать, если ты вдруг подумала, что все из-за нее, но и я сам подобного мнения. Кроме того, ты пережила такой стресс…       Акджан не скрывала огорчения и разочарования, что ярко прочиталось в ее поведении.       — К Бейхан я уже отправил служанок. Твоего пушистика подготовят и отправят вместе с вами в карете, не волнуйся, — отчитался Абдулла насчет кошки.       — Даже не знаю, что сказать, — перебарывая противоречивые мотивы в своей душе, замялась Акджан.       — Ты не хочешь уезжать? — догадался молодой правитель.       — Не знаю…       — Почему? — наклонил к Акджан голову султан.       — Да… так… — растерялась девушка, безумно стесняясь, — вы же султан. У вас есть гарем.       Абдулла сначала не понял мыслей девушки, а потом его осенило.       — Ты хочешь войти в мой гарем? — догадливо уточнил он.       — Ну что вы, — отказалась, нехотя, собеседница.       — Хочешь стать наложницей-фавориткой? — с акцентом на последнее слово спросил Абдулла, крутя пуговку на платье Акджан. Сердце девушки заколотилось.       — Да нет, конечно, — теперь уже от страха и волнения отказалась девушка, смотря на фактурные пальцы молодого падишаха.       — Приходи, если хочешь, — поняв желания девушки, предложил Абдулла, — я могу подарить тебе то, чего ты так жаждешь, но при условии, что об этом никто не узнает. А завтра… Завтра уедешь, как ни в чем не бывало.       — Но если вы спросили, хочу ли я стать наложницей, то почему предлагаете мне уехать? — не поняла Акджан.       — Значит ты хочешь, — самодовольно отозвался Абдулла, отпрянув от трясущегося тела девушки.       Та молчала.       — Ты предпочитаешь рубины? — томительно произнес Абдулла, в мгновение ока скинув с уха Акджан красную серьгу, пока девушка дышала ему в руку, словно испуганная газель.       — А как насчет бриллиантов? — продолжил шепотом султан, не требуя ответа. Рука Абдуллы расстегнула две тугие пуговицы на платье Акджан, обнажив декольте девушки. Вместо безмятежного удовольствия, на которое положилось подсознание девушки, Акджан обхватило с макушки до пят волнения, и она робко отодвинулась от султана. Абдулла насел на девушку, поцеловав ее в словно в мертвые губы.       Поспевая за Нериман, Гюзель спросила:       — Госпожа, вы не простудитесь?       Нериман, считая шаги до покоев сына-повелителя, не поняла невестку:       — О чем ты?       — Ваши волосы еще мокрые после хаммама, — пояснила красавица-госпожа, на что получила пресловутое цоканье от Валиде.       — Мне не до этого, — ответила та, а затем обратилась к стражу, дежурившему у покоев султана Абдуллы:       — Ну-ка сообщи повелителю, что я пришла, и хочу его срочно видеть.       Нериман посмотрела на Гюзель, и добавила:       — Что пришла я и Гюзель.       Стражник поклонился.