21 глава

      Гюзель-султан не скрывала своих сомнений во власти Нериман-султан.       — Думаете, падишах нас примет? — спросила у Валиде Гюзель, укладывая левой рукой локон к локону, волосок к волоску, пока есть время.       — Я его мать, — отрезала Нериман, — а ты мать его старшего сына. Я ему не позволю пренебрегать своей семьей.       — Госпожа, а как быть с прислугой? Ведь Марьям теперь управляет гаремом, она калфа, и не сможет нормально мне прислуживать, — напомнила о своей проблеме Гюзель.       — Я помню. На днях займусь этим, — успокоила невестку Нериман.       — Что он так долго? — занервничала Гюзель, высматривая стража, который как раз возвращался в коридор.       — Госпожа, — поклонился он Нериман, — госпожа, — теперь Гюзель, — повелитель сказал, что не может вас принять.       — Акджан у него? — огрубела Нериман.       — Акджан? — задумался парень, — вроде Акджан, да.       Гюзель не успела ничего понять: Валиде-султан рванула в сторону дверей падишаха. Вцепившаяся мертвой хваткой рука в предплечье остановила мать гарема.       — Госпожа, стойте, я не хочу, чтобы он меня увидел здесь! — звонко прошептала Гюзель-султан, и продолжила в ответ на недоумение со стороны Нериман, — если Акджан меня увидит здесь, то будет смеяться, ведь я осталась у дверей.       — Ей-Богу, Гюзель! Когда уже ты уже оставишь эти детские предрассудки? — послышалось от Нериман.       — Госпожа, — Гюзель несколько отвела мать падишаха от острого носа стража, что так и стремился пролезть туда, куда его не просят, — а если… — она притормозилась на мгновение, — Акджан станет моей рабыней?       — Рабыней? — переспросила Нериман.       — Служанкой, — уточнила Гюзель.       — Ну ты и придумала, — усмехнулась Нериман, ожидая чего угодно, но не этого, — я видеть лицо Акджан уже не могу, а ты хочешь, чтобы она осталась здесь.       Прекрасная госпожа замотала головой:       — Нет, я не хочу, чтобы она осталась тут. Разве такое возможно? Я имею в виду, если Абдулла ни в какую не разрешит вам ее отослать вместе с матерью, то пусть тогда она прислуживает мне, чтобы нос не задирала.       — Я сейчас стою и думаю: как только в его жизни встретилась Акджан, он перестал ко мне прислушиваться и даже, как будто, нарочно выступает против меня и моих решений, — рассуждала Нериман, оборачиваясь на стража — не подслушивает ли.       — Госпожа, а если ее… того? — несмело намекнула Гюзель.       Нериман вопросительно нахмурилась, а Гюзель очертила полосу пальцами подле шеи.       — Убить? — громко прошептала Нериман, — а потом что? Сын меня не простит.       — Да просто можно заразить ее той же оспой, а потом сказать, мол, судьба такая у нее, мы-то тут причем? — сказала Гюзель.       Нериман вздрогнула:       — Тише ты…       — Подумайте об этом, — настаивала мать старшего шехзаде.       Нериман ничего не оставалось, кроме как неоднозначно, двусмысленно просквозить невестку глазами.       — Я все еще надеюсь, что моя Шафак вспомнит, что случилось, и тогда Акджан придет конец, — поразмыслила мать правителя, а затем развернулась.       — Передай повелителю, чтобы утром зашел ко мне, — обратилась она к стражу, вид которого подсознательно раздражал Нериман, — и еще скажи, если не зайдет ко мне, то пусть больше вообще не приходит. А насчет Акджан передай… Да в общем! Просто передай, что я завтра жду у себя султана! — разозлилась Нериман: стражник будто не слушал султаншу.       Нериман-султан вернулась в гарем, а вот Гюзель-султан развернула в другой коридор, в так называемую служебную часть дворца.       Такой нужной и ценной, как в текущее мгновение, Акджан-хатун себя, наверное, еще никогда не чувствовала. Дыхание султана Абдуллы, проникшее сквозь приоткрытое декольте платья, рассыпалось мурашками по всему телу девушки.       — Я не могу, — пожаловалась Акджан, отсев уже на самый край мягкой пушистой кровати.       — Почему? — разжал губы падишах, чтобы было легче дышать: горячее сердце расплескивало флюиды мужской животной страсти по всей опочивальне.       Плечи Акджан-хатун дрожали. Дрожали так, словно накрыл озноб. Девушка облокотила свои нежные пальцы на костяшки рук султана, обхватив их. Она насилу опустила руку Абдуллы, как только ее пальцы собрались обнажать плечи девушки.       — Простите, — сжираемая тысячью сомнений, прошептала, не разжимая рта, Акджан, потянувшись к груди, скорее заслоняя ее.       — Ты же хочешь мужчину, — произнес Абдулла, словно опутываемый туманом некой иррациональности. Ему и в голову бы на вряд ли пришло, насколько он прав. Прав так, как никогда. Акджан хватило смелости признаться себе в том.       — Гюзель сюда не войдет, — успокоил девушку Абдулла, — я же отослал ее, ты слышала.       — Дело не в этом, — донеслось глухо от застывшей девушки.       — А в чем? — спросил султан, сняв маску похотливого принца, что очень обольстила Акджан, и вместе с тем катастрофически взволновала.       Та закрыла глаза. Стыд, такой яркий и досадный, просквозил нутро Акджан.       — Уже поздно, — пропищала девушка, и встала с кровати. Твердая рука султана, как порыв бури, вернула Акджан обратно, и девушка плюхнулась на кровать.       — Я разве отпускал? — несколько раздраженно произнес молодой султан, вытирая капельку пота с щеки. Резко. Словно злится.       — Надо же идти, — совсем еле слышно пробурчала Акджан, ссылаясь на решение султана относительно ее судьбы. Она почувствовала, что на грани пропасти, и совершает воистину одну из самых губительных ошибок. Она абсолютно иначе представляла себе первую ночь с мужчиной, но вместе с тем ответила себе на один из самых болезненных вопросов, донимавших ее всю жизнь.       Когда Абдулла с довольно выраженной силой потянул отнюдь не хрупкий стан Акджан к себе, девушка закомплексовала. Она подскочила с кровати, элементарно испугавшись.       — Сюда иди! — зверским взглядом произнес Абдулла, поднимаясь на ноги.       — Я не готова сегодня, — застенчиво и угрюмо проблеяла девушка, сглатывая что-то тяжелое и щиплое в гортани. Нечто пугливо-омерзительное и мистически-страстное перемешивалось в Абдулле, по мнению Акджан, когда та пятилась от султана подобно игре в «кошки-мышки».       — Ты хоть понимаешь, от чего ты отказываешься? — с претензией заявил Абдулла в сторону Акджан. В его глазах она рисовалась в образе святоши, что чтит нравственную чистоту и невинность. Падишах и не предполагал, сколь он заблуждается. Все, что он видит — лишь верхушка айсберга.        Осознав, что порог султанской двери близок, как и пропасть, которую почувствовала в душе Акджан, она извиняющими глазами кротко кидала взгляд на падишаха. Желание ощутить себя слабой и беспомощной в руках правителя государства вынуждало девушку возненавидеть себя. Мысленно она уже нарисовала себе торс падишаха, и сравнивала его с картинами известных итальянских художников, что изображали обнаженные мужские тела. Перестав будоражить себя видом справной мужской груди Абдуллы, Акджан опустила вниз голову. Буркнула «извините», и, заведомо зная, что будет страдать, вышла из покоев турецкого султана.       — Какой позор, — обхватив руками волосы, заключила Акджан. В мгновение она застыла на месте. Голова девушки развернулась на двери. Она понимала, что такого шанса ей больше не представится. Было тихо и умиротворенно, как никогда. Треск факелов вторил сладкому безмолвию в душе. Шаг за шагом Акджан подошла к дверям падишаха. Однако Абдулла опередил девушку, распахнув их. Молодой мужчина полузакрытыми веками и ласковым отчитывающим взглядом окинул в пороге Акджан, пока та, в который раз отдаваясь чувствам, засматривалась на полуобнаженный торс государя.       — Давай заходи, — кивнул Абдулла влево.       — Понимаете, — начала скромно Акджан, — я девственница.       — Хм!.. — усмехнулся Абдулла, — и что? Все будет нормально.       Реакция Абдуллы не совпала с ожиданиями девушки.       — Нет, я не могу, — виновато произнесла Акджан, пожираемая стыдом и удаляясь от дверей.       «Ну теперь точно все, мосты разрушены» — проанализировала внутри Акджан, спеша по галерее, лишь бы подальше от покоев падишаха. Подозрительный отзвук напомнил Акджан ухмылку, и она развернулась к стражникам, дежурившим у покоев: двое высоких худых парней безгласно и безучастно ко всему статуями уставились подле комнаты. Кажется, они спали, прямо стоя. Толком не разглядеть, но ясно, что никто не смеялся. Профиль одного из стражников подчинил себе взбудораженную психику Акджан: гладко выбритое лицо, тонкий нос, пологий лоб, отчетливый кадык и прыгающие туда-сюда жилки над скулами. Отшутиться уже не получится. Акджан со всей серьезностью почувствовала себя в плену мужской энергии, которая напрочь отключила рассудок.       Рука девушки почесала лоб и заслонила вид на коридор. Резко взмыв наверх голову, Акджан зашаталась на месте, высверливая глазами потолок коридора.       — Ненавижу, — прошептала она.       Кого она ненавидела? Султана Абдуллу? Гюзель-султан? Нериман-султан? Рабынь, которые прозябают в гареме целую жизнь ради миллисекундного взгляда султана? Может быть. Но в первую очередь она ненавидела себя.       Акджан повторно обернулась, а после оставила коридор, свернув налево — к служебной части дворца. Подле двух стражей у султанских дверей прорисовался образ султана Абдуллы — сорочка сейчас едва обнажала его ключицы.       — Сынок, не спи, — по-дружески похлопав стража по плечу, пробудил его падишах.       — Простите, — протараторил тот, вытаращив зенки. в поклоне.       Твердый и самоуверенный образ султана Абдуллы направился вдоль по коридору.       Ступив в очередную дворцовую галерею, Акджан с ностальгией очертила в мыслях острые и болючие сюжеты сцен, что она пережила здесь. Чего только стоила дверь отвратительной прачки Сары в самом конце галереи. Один ее вид заковывал в цепи страха. И все-таки на подсознании девушка мечтала схватит Сару за глотку и передавить ее с безрассудной жестокостью за все то, что она ей сделала, за то, что она сотворила с ее внешностью. Но Акджан и смотреть на дверь боялась. Скромно отследив обстановку из-за плеча, Акджан-хатун резко развернула голову в ответ на чьи-то шаги. Припудренное, словно на праздник, лицо Гюзель-султан застопорилось перед растерявшейся Акджан. Но спустя уже секунду-другую растерянность Акджан поменялась местами с невозмутимостью Гюзель-султан.       — Ты что, тоже белье идешь стирать? — вытолкнула из себя Гюзель. Словно непроизвольно, словно защищаясь и оправдываясь, чтобы Акджан не догадалась, откуда возвращается госпожа.       — Н-нет, — отвечала русоволосая девушка с ошпаренным лицом.       Сердце Гюзель-султан продолжало дребезжать.       — Белье Саре относила, — необдуманно сказала та, и взбесилась: с какой стати она отчитывается перед какой-то соплячкой-рабыней? Но так обычно и бывает, когда рыльце в пушку. Левая рука Гюзель покрепче сжалась в кулак, прислоненный к бедру, словно боялась засветить что-то.       — М-м, — послышалось от Акджан, — в такой час…       — А твое какое дело? — усмехнулась с агрессией Гюзель, — ха!       Акджан осела.       — Ты себя вообще в зеркало видела? Тебе комфортно с таким страшным лицом шастать по дворцу, еще и ночью? — бесцеремонно поддела Акджан Гюзель, напрягши все свое тело.       Акджан настолько обиделась, что не сумела физически ничего сказать. А Гюзель-султан, напротив, пуще прежнего оскалилась в ехидной улыбке. Еще бы: до нее дошло, что Абдулла прогнал Акджан, так и не оставив у себя до утра. Распрекрасная госпожа пролила шлейф жасмина у изголовья девушки, приблизившись к ней, и добавила:       — Что, не понравилась ты падишаху?       Акджан еще ниже опустила взор. Аромат — и тот, бил по самооценке девушки.       — Да потому что надо знать свое место, а не задирать нос только из-за того, что ты где-то и когда-то спасла жизнь правителю, — озлобленно произнесла мать старшего наследника, — после того, что ты сделала с Шафак-султан, тебя каждый Ага, каждая калфа поносят в этом гареме. То есть ты сама обесценила свои подвиги.       Акджан не собиралась ничего отрицать и ни с чем соглашаться — пусть ее уже добьют, ибо все равно это тюрьма, а не жизнь.       — Ах да, чуть не забыла, — холодно и брезгливо заметила Гюзель, — раз остаешься в гареме, будешь служить здесь. Валиде Нериман-султан пожелала, чтобы ты служила матери старшего шехзаде, то есть мне.       Акджан вмешалась:       — Повелитель сказал, что завтра мне надо уехать с мамой и братом из дворца.       — Уехать? — встретила с агрессией Гюзель, а потом сообразила, и перешла на блаженный штиль.       — Отлично, — улыбнулась она, — шикарное решение. Ты надоела султану. Да и… сразу было понятно, что тебе нечего делать во дворце падишаха.       Акджан сглотнула.       — Отойди, — опять брезгливо произнесла Гюзель, просочившись сквозь девушку — больно узкий был коридор. Гюзель-султан смело разжала руку и улыбнулась флакончику, что еще недавно вымолила у провидицы Ширин-хатун. Глубоко выдохнув, молодая женщина с легкостью отправилась к своим покоям.       Акджан — не дура, не говоря уже о том, что девушка не лишена интуиции. Она сразу догадалась, что честь Гюзель запятнана. Кроме того, пресловутые красные шторы, искусно скрывавшие спуск к провидице, так и наталкивали на любопытнейшую мысль: а что, если Гюзель-султан тоже навещает провидицу Ширин-хатун.       Слова Гюзель-султан настолько больно исполосовали душу Акджан, что она уже и забыла, а зачем вообще украдкой проштудировала весь гарем, лишь бы только добраться до гадалки Ширин. Что она хотела от Ширин?       Сцена с Абдуллой в покоях, его рев «сюда иди!», позор перед ним, слова Гюзель об уродстве лица, ее тон — все одним сплошным комом треснулось о голову Акджан, разлившись слезами на ее волдырях. Единственное, что приносило долю наслаждения — это плач. Со слезами Акджан извлекла холодные безмолвные кинжалы, продетые сквозь душу. Она мечтала кинуться к Ширин-хатун за помощью как к Манне Небесной. Ей просто необходимо приоткрыть завесу на свое будущее. Алая ткань шторы метнулась в воздухе и пропустила внутрь Акджан — в самую потайную часть дворца.       Собравшийся ком сомнений застопорил Гюзель-султан прямо перед приоткрытыми дверьми общей спальни: Аги тушили свечи, а Марьям-калфа о чем-то судорожно распиналась перед Муслимом-агой, мечтая, чтобы ее просто оставили в покое, ведь девушка валилась с ног от усталости.       Узнав знакомое лицо, а главное, дождавшись, пока удалится евнух, Гюзель-султан громко прошептала:       — Марьям! Марьям!       И зазвала девушку к себе жестом.       — Моя госпожа? — нахмурилась новоиспеченная калфа в поклоне, — вы не спите в такой час? Ничего не случилось?       Гюзель кивнула поодаль, приглашая девушке к своей особе: в уголке коридора перешептываться безопаснее.       — В гареме что-то произошло? — смекнула Гюзель-султан.       — Нет, госпожа. Карета с торговками из Ускюдара прибыла. Прямо на ночь глядя. Едва разобрались со всеми этими тканями. Оф… У меня сил уже нет, — рассказала новая калфа гарема, правда тут же схватила на себе недопонимающий облик султанши.       — Э… Привезли шелка, парчу и вельвет из Дамаска. Кое-что по мелочам раздали рабыням, а остальное завтра через Муфиду передам Нериман-султан. Пусть вместе с Шафак-султан выбирает себе ткани, какие надо, — объяснила Марьям.       — А, завтра же у Шафак-султан и Али свадьба. Совсем об этом забыла, — потупилась Гюзель, но вернулась к теме разговора.       — Я у Ширин была, — совсем тихонько уведомила бывшую служанку прекрасная госпожа.       — А-а, — сообразила Марьям, отстраняясь от рутины дня и вспоминая свою, так сказать, прошлую жизнь, — и что? Госпожа, вы все-таки ходили за ядом для Акджан?       — Упаси Аллах, — выдохнула Гюзель, искренне не понимая, почему Марьям не удосужится перейти на максимально тихий говор, — я взяла у нее мазок из крови одной девушки, не так давно переболевшей оспой.       Гюзель-султан разжала ладонь, представив калфе флакон.       — Ничего себе, — изумилась Марьям, — для Акджан?       — Да, — ответила Гюзель, — потому что если отравлю ее, то все подумают или на меня, или на Нериман, но, вероятно, на меня.       — Вот это очень разумно, — похвалила Марьям султаншу, — да, правильно. Пусть считают, что она заболела. Мало ли, с кем не бывает. Тем более та вспышка эпидемия оспы в прошлом году…       — Да, да, да, — протараторила Гюзель, утомленная излишеством слов девушки, — не об этом я. Аллах… Даже не знаю, как и начать… В общем, Акджан тоже навещает Ширин-хатун.       — Да вы что? Вы там вместе сидели? — вытаращила глаза бывшая рабыня Гюзель, заметив боковым зрением движение. Молодой слуга затушил невзрачную лампадку в другом конце коридора, даже не посмотрев в сторону женщин. И все-таки, для собственной безопасности, Гюзель с Марьям дождались, когда парень закончит возню, и исчезнет из поля зрения.       — Не вместе. Да и как такое возможно? Встретилась с ней в нескольких шагах от комнатки Ширин. Эта воображала мне сказала, что ее вроде как выгоняют из дворца, но, а если нет? Я должна полагаться на судьбу? Нет. Когда я встретилась с ней неподалеку от этого самого места, я сразу поняла по ее реакции, что она хотела спуститься именно к Ширин. Я уверена. Я почувствовала. Все ее поведение так и кричало об этом, — объяснила Гюзель.       — Хм… Вы хотите, чтобы Акджан поймали? — догадливо поинтересовалась Марьям.       — Верно, — кивнула мать старшего наследника.       — Но, простите, ведь если история с Ширин-хатун вскроется, ее выгонят из дворца. Это точно, — подметила Марьям.       — И что? — усмехнулась Гюзель.       — Просто она вас выручала на протяжении не одного года разными зельями. Ну, я не буду говорить вслух. Сами знаете…       — Пх, — закатив глаза, съехидничала Гюзель, — так говоришь, словно первый день у меня служишь. Если бы ты хоть иногда протирала пыль в комнате Коркута, то увидела бы, сколько неиспользованных склянок свалено в одну безликую кучу под сундуком с украшениями. Половина даже не вскрыты.       — А, я вспомнила, — отметила Марьям-калфа.       — Все, что хотела, я уже услышала и получила от этой женщины. Кроме того, мне пришлось чуть ли не вымаливать у нее это.       И Гюзель-султан дернула кулаком, намекнув на флакон.       — Если раньше от нее был какой-то прок, то теперь абсолютно ничего. Так что пусть катится в Преисподнею вместе с Акджан, — хладнокровно прошептала Гюзель, на всякий случай еще раз взглянув назад.       — А если эта шарлатанка выдаст вас? — запереживала Марьям так, словно Гюзель все еще ее султанша.       — Выдаст, конечно, — ухмыльнулась Гюзель, — надо же будет ей как-то защищаться. Но ты не забывай, что все ее слова и клевета — ничто перед приказом Нериман-султан. Валиде-султан защитит меня, я уверена. Да и кто ей поверит? Ей, Акджан… Я даже обсуждать это не хочу. На этот раз я уверена, что все получится. Эту гадалку сто лет по гарему ищут, как ты знаешь. Это и для тебя шанс, Марьям. Завоюй любовь Нериман и султана, и Валиде-султан обеспечит тебе авторитет в гареме. Будешь ункяр-калфой.       — Главной калфой? — с загоревшимися глазами отозвалась Марьям, — такое возможно?       — Возможно, если поторопишься, — скользко разъяснила яркая госпожа, не сумев не заметить энтузиазма девушки, — беги найди Муслима-агу, возьми его с собой и отведи поскорее к этой шарлатанке, мол, мне тут случайным образом удалось отыскать ту самую женщину, которая нарушает догмы ислама и промышляет колдовством. Ну, ты все знаешь.       Марьям зажала губу, неподдельно огорчившись:       — Муслим-ага уже спит…       — Тогда сходи за хазнедар. Хотя, Муфида-хатун, вероятно, тоже спит.       — Она сегодня у Валиде-султан осталась, — поправила женщину Марьям.       — Да что ж такое, — цокнула Гюзель, и вспомнила:       — К Саре ступай. Неважно, спит она или нет. Если ты объяснишь ей ситуацию, она с руками и ногами будет готова помочь тебе. Ее хлебом не корми — дай только уличить Акджан в чем-нибудь.       — Насчет Сары вы правы, я забыла про нее, — согласилась Марьям.       — Ну так и что же ты стоишь? — занервничала Гюзель, перейдя с громкого шепота чуть не на голос, — беги скорее. Будем надеяться, что Акджан навестила Ширин. Почему-то мне кажется, что именно так и есть. Как бы там ни было, мы ничего не потеряем.       — Здравствуйте, — скромно прошептала Акджан, открывая скрипучую дверь, — к вам можно?       Картина была идентична прошлой встрече: маленькая комнатка, держащийся на соплях столик, а на нем, как два баклажана, руки чернокудрой провидицы. Ее жест пригласил девушку присесть.       Постаравшись сесть так, чтобы на столе не пошатнулся ни один камешек, Акджан-хатун не менее деликатно спросила:       — Вы же помните меня?       Светло-коричневые поблескивающие веки навалились на глаза, а из алых бугристых губ внезапно донеслось скрипучим голосом:       — Я не забываю таких, как ты, хатун.       То ли радоваться, то ли огорчаться — Акджан не знала.       — Простите, можно спросить? — заискивающе закрутилась на деревянном иссохшем стульчике девушка, — а-а… кто у вас до меня был?       Черноволосая дама молчала, не разжимая пальцев из замочка.       — Гюзель-султан? — невнятно прибавила Акджан.       — Ты по делу мне говори: что тебя привело? — ласково осадила посетительницу Ширин-хатун, смотря на нее так, словно те же ожоги девушки она лицезрела ежедневно, а посему ничему не удивляется.       — Ну да, — самокритично заключила Акджан, и извлекла пресловутую жалобу:       — Мне плохо…       — После того, что ты чудом уцелела и осталась в живых, тебе плохо?       Акджан-хатун не смела поднять глаз: облик Ширин-хатун оказался слишком уж осуждающим.       Благо просочилось оттуда, откуда его меньше всего ждали: Ширин сама надавила на болючие точки Акджан-хатун, дабы разобраться в гнетущем состоянии девушки. Таким образом, чернокудрая женщина просканировала помыслы Акджан, чем в очередной раз убедила собеседницу в способностях к видению и, кажется, ПРЕДвидению. Оказывается, эта женственная особа в курсе почти обо всем, что пришлось недавно пережить Акджан — обо всей той черной полосе, что прочертилась в ее судьбе, начиная с ситуации во дворце Шафак-султан, и обо всех осознанных и бессознательных грешках молодой девушки, и даже о том, что считанные минуты назад произошло в комнате султана Абдуллы.       Что из слов Ширин-хатун смогла уяснить Акджан: пока она не разберется с самой собой, ее жизнь будет похожа на руины, по которым придется тщетно взбираться до тех пор, пока перед носом не предстанет бездонная пропасть.       — … И ты просто провалишься, — объяснила, докончив, Ширин, — провалишься в небытие.       — Но как мне этого не допустить? — умоляюще повторила Акджан.       — Работай над собой, — кивнула Ширин.       — Я хотела бы еще раз уточнить, чтобы мне было спокойнее, — решилась Акджан, а сама развернула в голове образный список того перечня вопросов, ответы на которые ей необходимы, как воздух.       Первый вопрос-уточнение вышел наружу.       — Если до меня верно дошло, то я не смогу остаться жить в этом дворце? — пролепетала Акджан.       — Ответ у тебя в голове, — плавно моргнула Ширин-хатун, будто не желая говорить, — что тебе подсказывает сердце? Ты готова стать наложницей падишаха?       — Нет, — ничуть не задумываясь, не без сожаления ответила Акджан.       Ширин лишь приподняла замочек из рук, дополнив:       — Вот видишь.       — Я вам говорила, что повелитель меня захотел, и мне… и я… я чувствую себя неловко, — уточнила Акджан.       — А ты думаешь, ему ловко?       Акджан аж повеселела, ведь так приятно, когда не только тебе некомфортно, но и еще кому-нибудь, особенно мужчине, который отказал в любви, как считала девушка.       — Тебе же сделали одолжение, — призналась Ширин, намекая на султана Абдуллу, — а ты, дуреха, не воспользовалась.       Акджан сглотнула:       — Он пожалел меня? , — и, не дожидаясь реакции от гадалки, присказала:       — Я знала…       Силой воли вычеркнув пока из своего сознания Абдуллу как человека, Акджан сместила внимание на другую тему, более донимавшую ее:       — Что будет с вот этим безобразием? — она брезгливо показала указательными пальцами на обоженное лицо, — неужели это все так и останется?       — Не останется, — проскрипела Ширин, а после навалилась на бедный, еле «дышавший» столик, обернувшись вспять.       — Мазь из календулы с ромашкой, — вернулась чернокудрая женщина, поставив перед руками Акджан цилиндрообразную темную баночку, — наноси на язвы, чтобы быстрее излечиться. Экстракт календулы вернет коже естественный цвет и сгладит ее, а ромашка снимет воспаление.       Девушка с энтузиазмом поблагодарила османскую колдунью, ласково обхватив тару. Вместе с тем вспомнила следующий вопрос:       — Хотела вам рассказать сон…       Опустевший гарем, ослепительно блестящие свечи и лампады, груда трупов, а впридачу ехидный стан шейха Ирека — все эти атрибуты Акджан пришлось снова восстановить в памяти, извлекая образы из своего сновидения после трагедии во дворце Шафак-султан.       — Я изо всех сил напрягла руку, но ни в какую!.. Никак не смогла даже коснуться Ирека, не то, что ударить! Моя рука застыла в воздухе и не хотела бить по нему, — с очевидной досадой и гневом оканчивала рассказ Акджан, — я убить его хотела, эту мразь. На куски бы его разорвала. Ненавижу!       Акджан стиснула зубы и, признаться, заставила затрепетать даже сердце жизнь повидавшей провидицы.       — Спрашивала себя, откуда у тебя такая ненависть к нему? — нахмуренно спросила Ширин, проникнувшись сном девушки.       — Да, я долго разбиралась с этим вопросом. Я не только Ирека, а всех мужчин ненавижу, — наконец, без стеснения призналась Акджан-хатун. Признавшись, вздохнула так невинно, как ребенок, что не знает забот.       — А не наоборот? — вкрадчиво произнесла Ширин. Алые уголки губ «черной» дамы потянулись наверх.       — Хотя вы правы, — без сопротивлений согласилась девушка, — я люблю их. Вы не представляете, как я хочу почувствовать себя в объятиях мужчины. Я хочу почувствовать себя нужной и ценной. Мне не нужны высокие отношения. Мне достаточно убедить саму себя в том, что я ничуть не хуже остальных девушек моего возраста. И шейха Ирека я не выношу именно по этой причине. Это притягательный молодой человек, который на меня теперь никогда не посмотрит. После того, что со мной стало, тем более не захочет.       Ширин прочла Акджан как открытую книгу.       — Из-за этого твоя жизнь подобна грязной канаве, куда не может просочиться луч солнца, — метафорично заключила колдунья.       — Так вот именно! — жалобно поддакнула Акджан, — кажется, мое желание схватить то там сережку, то здесь шкатулку продиктовано именно этим. Я подсознательно ищу способы порадовать себя, словно хочу заполнить полые бреши в своей душе. А сердце, как видно, в разладах с разумом. Увы, но ситуация с Шафак-султан мне это ярко подчеркнула. А я ведь тогда чувствовала, что не стоило брать эти дорогие украшения. Я знала, что это было последнее предупреждение. Но…       И Акджан замолкла.       — Все-таки ты умная девушка, — искренне порадовалась Ширин, чем нарисовала на взоре собеседницы кроткую улыбку, — что до твоего сна… Ну что тут сказать? Ты сама обо всем догадалась. Яркий свет — это свет твоей души. Пустой гарем — это твое самоощущение, ты словно на чужбине. Мертвые люди — это капризы твоего подсознания. Тебе ведь приятно было видеть изнеможденные трупы?       — Да, — робко произнесла Акджан, стесняясь своих помыслов.       Ширин моргнула, впрочем, не сомневаясь в мотивах девушки.       — А этот шейх в твоем сне, на самом деле, — собирательный образ всех мужчин, на которых ты затаила глубокую обиду, — добавила провидица.       — Но меня ведь полюбит кто-нибудь? — словно уже в сотый раз, только иными словами, повторила Акджан.       Ширин вздохнула:       — Хатун, я тебе уже все объяснила.       «Все в голове, загляни в голову» — заскрипело в сознании Акджан голосом гадалки. Но что это значило? Девушке четкие методики нужны были, а не эти образные фразочки-отговорки.       — Ну да, — самокритично поддакнула Акджан, а потом вдруг повыис       — Простите… Я слышала неоднократно от наложниц и Муслима-аги, что ваше пребывание во дворце незаконно, или что-то такое. Вас искали по всему гарему, чтобы вышвырнуть отсюда. И самое печальное, что вас нельзя даже навещать. Если узнают, то не миновать беды. Почему же? — не смогла совладать с любопытством Акджан, выдав такой вопрос.       В самозащиту Ширин-хатун лишь усмехнулась.       — Кто хочет, тот всегда найдет способ встретиться со мной, — опять несколько метафорично изъяснилась Ширин. И тут Акджан задумалась. Потупилась в сторону, будто вспоминая о чем-то.       — Значит Гюзель тоже… — прошипела себе под нос гаремная скиталица.       — М-м? — вытянула голову чернокудрая женщина, хлопнув веером черных ресниц.       — Благодарю Вас, — встала в ответ Акджан, засовывая баночку под пояс платья.       — Погоди, — окликнул ее осевший тембр провидицы. От давления на стол раздался характерный треск. И это лишь очередной раз подчеркивало, что Ширин прозябает в этом подземелье уже, вероятно, десяток лет. Настолько все иссохшим и застарелым выглядело. А на вид вполне приятная женщина, такая теплая и уютная.       — Черный турмалин, — послышалось от Ширин.       Сочный палец женщины вложил в ладонь Акджан блеснувший в свете огонька камешек.       — Носи как амулет. Он придаст тебе душевное равновесие и сохранит от дурного глаза, — добавила гадалка.       Когда Акджан подняла взгляд, то вниманию Ширин бросился характерный отблеск в нижних веках девушки: слеза так и норовила спуститься, смочив волдыри.       — Вы простите меня, — виновато извинилась Акджан.       — Не поняла, — насупилась Ширин.       — Неважно, — помотала головой девушка, очевидно что-то недоговаривая. И протараторила, взявшись за ручку:       — Извините. До свидания.       Дверь со скрипом затворилась. То был редкий эпизод, когда Ширин вместо ясных, как солнечный день, помыслов собеседника, прочла неразбериху из иероглифов: Акджан ей показалась более, чем подозрительной.       Марьям-калфа, несясь по пустым ночным галереям, как ветреный поток, испереживалась, как бы не сделать чего-нибудь не так, ведь главное — успеть поймать у гадалки Акджан, поскольку подставлять доверие Гюзель-султан не было ни малейшего желания. Размашистая походка девушки неестественно сменилась кроткими шагами, когда она заметила лицо в конце галереи. Им оказалась Акджан-хатун, которую Марьям почти сразу узнала по волосам.       Момент их пересечения вдохнул нотку ярости в Марьям-калфу. Наверное, только благодаря неким добрым ангелам, девушке удалось ограничиться улыбкой сквозь зубы в сторону Акджан-хатун, а не метать искры, на что та отреагировала подозревающим взглядом, удаляясь вперед. Цокнув, Марьям в отчаянии покосилась в сторону, сообразив, что намеченные планы рухнули подобно карточному домику. Какой теперь смысл идти за Сарой? Но Марьям не покидало убеждение, что подоспей она на три-четыре минуты раньше, то, несомненно, застала бы Акджан не где-нибудь, а как раз в халупе Ширин-хатун. Теперь же зацепиться было не за что. Но что-то ударило в голову, и Марьям в мгновение ока повернулась к Акджан, изучая ее удаляющийся силуэт. Увы, но ничего интересного калфа не приняла во внимание, хотя интуиция ненавязчиво покричала об этом.       Свечной воск сморщился в ячейке канделябра, безропотно погасив еще одну свечу. Милая симпатичная женщина лет тридцати невольно взглянула на скромную догоравшую свечку, окинула взглядом полумрачную комнату, а затем снова уткнулась в книжку, вздохнув вместе с шехзаде Коркутом на пару:       — И сказал ему художник: «Ну это для тебя облака в небе — кучка из воды и тумана, а для меня это целая стихия». Медвежонок обидчиво потер лапищей нос, грустно посмотрев на мольберт своего хозяина.       — Я эту сказку уже тысячу раз слышал, — всхлипнул шехзаде Коркут в сторону няньки, — мы ее с Идрисом-челеби на литературе проходили.       — Да? А что ж ты сразу не сказал? Давай тогда другую сказку выберем, — предложила приятная особа.       — Не хочу. Мне интересно читать что-нибудь посерьезнее, а не эти глупые сказки, — закапризничал девятилетний шехзаде, почувствовав себя наивным ребеночком, как его младший брат Хасан, — и вообще, когда уже придет мама?       — Ой, сама не знаю, наследник, — хлопнув книгой, выдохнула нянька, а потом снова взглянула в сторону канделябра: кажется, еще не так давно она лично зажигала свечи, и вот уже две истлели. Гюзель-султан изрядно задерживалась.       С характерным отзвуком приоткрылись двери.       — Мама пришла! — встал с кровати Коркут, а за ним и прислужница.       Султан Абдулла закрыл за собой двери, обернувшись в центр покоев.       — О! Папа! — еще ярче загорелся радостью Коркут, безумно соскучившись по отцу.       — Повелитель, — поклонилась нянька.       — Погоди, погоди, — отодвигая от своего туловища ручонки сына, Абдулла осмотрелся.       — Хатун, где Гюзель-султан? — озадаченно выдвинул он.       — Ушла… — заторможенно проблеяла милая женщина.       — Это я и так вижу, — буркнул молодой падишах, едва сдерживая не то ехидство, не то гнев, — куда она делась в такой час?       Нянька стояла, словно набравши в рот воды. Обстановка накалялась, что острее всего ощутил Коркут.       Очередной дверной звук разбил повисшую паузу и обернул на себя Абдуллу и его сына-шехзаде. На сей раз это была уже действительно мама, как подметил Коркут. Гюзель-султан перепугалась при виде правителя так, словно покойника увидела. Рефлекторно она сжала покрепче кулак: не дай Боже оттуда кое-что вывалится.       — Где ты бродишь, на ночь глядя? — несколько огрубел Абдулла.       От Гюзель-султан, как горный поток, полились извинения и ужимки, чередуясь друг с другом без конца. Кротость госпожи, скромность, услужливость, а впридачу и красота — все сыграло на чувствах Абдуллы, впустив в султанское сердце теплый ветерок снисхождения.       — Если бы мне Марьям не сказала «Госпожа, уже довольно поздно», я бы, наверное, до утра с ней болтала, — самокритично с улыбкой докончила Гюзель, — я заболталась с ней по пути с прачечной. Еще раз простите.       — Да успокойся ты, — с неподкупной открытостью улыбнулся падишах, коснувшись руки Гюзель. Рука женщины внезапно задрожала.       — Повелитель, позвольте я быстренько переоденусь, — почти таким же дрожащим голосом попросила султанша. Султан без проблем дал добро. Метнувшись в комнатку Коркута, Гюзель-султан с раздражением кинула прочь в ком тряпья флакон Ширин-хатун. После сняла махровую накидку ядовито-лаймового оттенка.       — Я все, — вернулась с облегчением Гюзель, любуясь падишахом. Кивнув головой на дверь, Гюзель взглянула на няньку. Женщина с очевидным огорчением удалилась из покоев, ожидая как минимум благодарности за то, что посидела по ее приказу с ребенком, не говоря уже о символической награде.       Абдулла очертил образ матери своего сына с ног до головы, восхищенно заключив:       — Как ты обворожительна.       — Правда? — не смогла сдержать смех Гюзель, — вам нравится?       Абдулла ничего не ответил, он просто изучал свою главную фаворитку, смотря на нее как-то по-новому.       Девятилетний шехзаде Коркут уселся на кровать, потупившись в угол.       — Я думала, вы уже не придете, — призналась Гюзель, не отрывая глаз от наружности любимого мужчины, который ощутил на своей крепкой груди сладкую ладонь своей роковой красотки. Абдулла поймал себя на мысли, будто ранее и не замечал, насколько Гюзель-султан шикарна. Шикарна во всем.       — Я ведь сказал, что зайду, — моргнул падишах, и вспомнил про сына, стыдливо обратив на его голову внимание.       Гюзель-султан словно не хватало вишенки на торте, и она, перемежаясь каждым вторым словом хихиканьем, спросила султана:       — Мне Марьям-калфа сказала, что… Акджан-хатун должна будет завтра уехать из дворца со всеми своими родственниками.       Абдулла закатил глаза, но сохранил благосклонность.       — Это же правда? — не отставала Гюзель.       — Про Акджан я сейчас не хочу ничего слышать. Оставим ее в покое, — сказал падишах.       — Разумеется, — скромно согласилась Гюзель.       — Я скучал, — прошептал Абдулла, коснувшись губами напудренной щеки возлюбленной. И только ребячье «папа!» вернуло султана Абдуллу в рациональную реальность, и султан присел на кровать к сыну, чтобы поинтересоваться его самочувствием и жизнью.       Обогнув пустые дремлющие гаремные дворы и коридоры, Акджан-хатун перешла почти на цыпочки — до комнаты ее мамы и брата было рукой подать, а будить в столь поздний час она никого не хотела. Напротив, она мечтала тихонечко положить голову на подушку, и представлять, пока засыпает, какие пейзажи будущей жизни ей могут быть уготованы. Где-то в четырех метрах от комнаты слуху девушки представился гул, а, скорее, озлобленное тараторенье. Как только Акджан-хатун признала голос матери, ее ухо примкнуло к дверям. Фелиде-хатун оказалась не на шутку разгневана.       — Я тебе еще с самого начала говорила, что я буду искать свою дочь сама. Я не тащила тебя за собой. Это ты привязался ко мне, затуманив мой разум своей услужливостью и лоском! — слышно было от мамы Акджан.       — Ты себя слышишь, женщина?! — заорал шейх Ирек.       Акджан расставила губы: ее сердце затряслось.       — Я предложил тебе помощь! Если бы ты не хотела, то взяла бы и отказалась. Но раз прыгнула в постель ко мне, значит ты просто противоречишь сама себе! — кричал Ирек.       Акджан застыла. Ее подозрения оправдались. Девушка сомкнула веки, боясь суровости этой жизни.       — Тебе хватает духу обвинять меня?! — вскрикнула Фелиде.       — Так и скажи, что не устояла передо мной, — послышалась звонкая усмешка от Ирека, которая прервалась многозначительной паузой.       — Да если я захочу, я тебя опозорю на всю столицу, что ты и на люди не покажешься, шут ты самовлюбленный! Может хоть тогда спустишься с облаков на землю! — донеслось со злобой от матери Акджан.       — Но ты же переспала со мной, — подметил Ирек.       — Закрой свой рот! — прорычала Фелиде.       — И не раз, — не унимался шейх.       — Какая же ты тварь, — послышалось от Фелиде, — когда мы с Акджан будем покидать дворец, даже не смей бегать за нами. Я тебя не хочу рядом видеть. Ты меня понял?       — Да кому ты нужна, о, Всевышний? — с брезгливостью раздалось от Ирека, — если бы я знал, что ты такая же неуравновешенная, как твоя Акджан, я бы и на шаг к тебе не приблизился.       — Что? — протянула мать Акджан.       — А вот тебе я бы посоветовал взяться за ум, потому что, кажется, твое нытье даже престарелый толстый лодочник не выдержит, — не унимался шейх.       — Хватит вам, эфенди. Уже поздно, и нас могут услышать, — отозвался еще один мужской голос. Акджан поняла: ее брат Сахир-ага тоже там, впрочем, оно и логично.       — Не вмешивайтесь, пожалуйста, — послышалось от Ирека.       — Вы оскорбляете мою мать! — более озлобленно выкрикнул Сахир.       Акджан-хатун стиснула зубы, и потянулась к дверной ручке.