23 глава

      Когда Алтынджак дождалась приглашения со стороны Нериман-султан в свои покои, то с наполненной грудью и морем надеждой вошла с учтивым поклоном в покои матери падишаха. Однако поклон остался в тени прачки Сары, которая собирала вместе с торговкой ткани у подножия величественной Нериман. Шафак-султан, прищуренная, разглядывала молодую женщину. Она хотела подойти к султанше, чтобы попробовать разузнать ее, помнит ли она что-то в связи с падением, но к ней обратилась мать.       — Доченька, тебе точно этот шелк понравился? — уточнила еще раз у чернокудрой беспамятной госпожи Валиде-султан.       — Понравился, понравился, — задорно отвечала разодетая в разноцветные наряды торговка, кладя поверх нежно-салатовой парчи очередной ярко-красный бархат, — этот цвет госпоже очень к лицу.       Нериман недоверчиво покосилась на женщину.       — Давай, давай, шевелись, — бестактно поторопила ее прачка Сара, стоя над спиной.       Шафак не ответила, ведь за нее и так уже все сказали.       Когда-то Алтынджак была готова проявить свой авторитет даже тем, где он норовил обернуться циничностью, а теперь же она и рта боялась открыть, терпеливо ожидая, пока султанская мать освободится.       — Вот эту еще на, — подала Сара-хатун в руки торговки ткань, и боковым зрением поймала Алтынджак.       — О-о, кто пожаловал, вы посмотрите, — съерничала пышнотелая прачка.       Только кривлянья Сары сейчас Алтынджак не хватало. А она еще была уверена, что они с Сарой подруги, несмотря ни на что. Но сейчас сей факт вызывал сомнения.       — Ну все, ступайте, — поторопила женщин Нериман.       — Ну что, как дела? — прошептала с улыбкой перед лицом Алтынджак Сара-хатун.       — Нормально, — с натянутой уверенностью ответила первая.       — Вижу, — с иронией отметила прачка.       Даже после проводов своих помощниц, Нериман-султан не спешила заниматься Алтынджак. Ее гораздо больше интересовала чуть-чуть криво пришитая страза на будущем платье Шафак-султан.       — Ну что за срам, о, Аллах? — ругнулась Нериман, сумев отыскать изъян на ткани, — и чем это теперь закрыть?       Со вздохом кинув ткань на тахту, Нериман встала боком к Алтынджак, и сказала:       — Ну что тебе нужно?       Не дождавшись ответа, предположила:       — Будешь умолять меня простить тебя и вернуть в должности? Если так, то не трать, пожалуйста, ни свое, ни мое время. Я правда очень занята. Очень.       — Я понимаю, Валиде-султан, — скромно согласилась бывшая калфа, — но в гареме, как я узнала, не хватает еще одной калфы.       — Правда? — неестественно удивилась Нериман, — а у меня другие сведения.       И Валиде окликнула громким голосом Муфиду-хатун. Пожилая женщина оставила чашу, из которой поливала цветы в вазах, и подошла к госпоже.       — В гареме требуется еще одна калфа? — спросила Нериман-султан у седовласой хазнедар.       — Нет, Валиде, — не задумываясь, отвечала Муфида.       Нериман взмыла брови, взглянув на Алтынджак.       — Значит я ошиблась, — проблеяла в оправдание молодая женщина, почувствовав некоторое унижение.       Алтынджак примерно оценила, с какими неудобствами придется ближайшие недели, а то, может, и месяцы, встречаться Шафак-султан ввиду ее травм, и обратилась к Нериман:       — Госпожа моя, вы не спрашивали у Шафак-султан, помнит ли она что-нибудь о том несчастном случае? Я бы могла взяться за это дело, и, спустя время, еще раз расследовать все.       — Ну да. Как только тебя выгнали за дверь, ты с жалобным видом принялась стучаться в окно, несмотря на то, что не ценила то тепло, которым тебя согревали, — метафорично выразилась Нериман-султан.       Алтынджак искренне поражало, откуда в матери правителя столько желчи.       — Я допустила ошибку. Я не уследила за Акджан и ее матерью. Но я готова это исправить, — изъявила Алтынджак, — простите меня.       — Нет, Алтынджак, — глухо произнесла Нериман.       Потерянным лицом посмотрев на Муфиду-хатун, бывшая калфа надеялась, что хоть та замолвит за нее словечко, ведь она к ней вполне неплохо относилась: и отчетные книги гарема они однажды всю ночь вместе заполняли, и деньги Алтынджак по одному случаю занимала у Муфиды, и на лечебные воды в Эдирне Алтынджак лично сопровождала два года назад ее. Поджатые губы Муфиды-хатун и исчерченные морщинами щеки так и объяснили бывшей калфе, что она тут лицо сугубо подневольное. Ее сердце и мысли — это сердце Нериман-султан. Собственное мнение и позицию иметь стыдно.       — Можно тогда я хотя бы не буду танцевать на свадьбе вашей дочери? — попросилась Алтынджак.       — Как рабыня гарема, ты обязана развлекать членов султанской семьи. Тем более объективных причин для твоего отказа я не вижу, — объяснила Нериман-султан.       Алтынджак окончательно растерялась.       — У меня действительно много дел, — пожаловалась Нериман, а после обернулась на окно, за которым уже начало смеркаться, со словами:       — Можешь идти.       Волоча ногу за ногой, Алтынджак невольно подняла глаза в ответ на чьи-то шаги. Шейх Ирек целенаправленно двигался к покоям Нериман-султан. Попутно еще и поулыбался молодой женщине. Победоносно и надменно.       — Подождите, — окликнула его Алтынджак и подошла к представительному мужчине, что был в пяти шагах от покоев Нериман.       — Зачем вы понадобились Валиде-султан? Что будете делать? — с ноткой обиды поинтересовалась Алтынджак, в душе презирая Ирека за прошлое.       Шейх хмыкнул, а потом, слегка наклонив к бывшей калфе голову, удосужил ее ответом:       — У тебя все равно на это ума не хватит. Я уже убедился.       Алтынджак громко задышала. Она догадалась, что шейх намекает на ее подпорченную репутацию и неумение сохранить авторитет в гареме.       Шейх Ирек растерянно осматривался по покоям Нериман-султан, но кроме Шафак-султан, с которой возилась Муфида-хатун, мужчина никого больше не застал.       — А где Валиде-султан? — обратился он к седовласой особе.       — Поднимитесь на второй этаж, — кивнула наверх Муфида.       Шейх не ожидал, что в этих покоях есть еще и второй этаж. Прежде он был уверен, что эти зашторенные окна выходят на улицу, не иначе.       Ирек самолично открыл двери и принялся робко оглядывать полумрачную комнату.       — Эфенди, подойдите сюда, — послышался женский знакомый голос.       Чернобровый красавец отыскал пытливым взором мать падишаха, ярко-голубое платье которой сверкало в свете тусклых свечек. Нериман-султан вовремя вспомнила о правилах и обычаях, и накинула на тяп-ляп платок на голову, прижав его к волосам. Тахта, где она расположилась, изобиловала пышными подушками, вышитыми по краям позолотой.       — Валиде-султан, — склонился мужчина, прилежностью и воспитанностью которого наслаждалась Нериман.       — Внизу сейчас будут готовить покои для предстоящих празднеств, поэтому удобнее будет здесь побеседовать, — приятным тоном объяснила Нериман-султан.       — Понял Вас, — промурчал, точно евнух Муслим, Ирек.       — Э-э… Шейх Ирек, — степенно подступалась к разговору мать повелителя, но так и оставила эту фразу оборванной на середине.       — Неважно, — ляпнула она себе под нос, а далее высоко подняла голову — и вследствие роста шейха, и по причине статуса, — шейх Ирек, в результате расследования было установлено, что главная роль в случившемся с Шафак-султан принадлежит Акджан-хатун. Девушку выгнали из дворца, несмотря на то, что должны были казнить.       Шейх особенно понимающе закивал головой на словах об Акджан.       — Как известно, вы тоже принимали в тех скверных моментах участие, — напомнила шейху Нериман. Однако не для того, чтобы теперь еще и его вместе с Акджан выслать.       — Я предлагаю вам реабилитироваться в моих глазах и глазах повелителя. Потому что вы порядочный и перспективный молодой человек. У вас накоплен достаточный багаж опыта в области преподавания, наук и искусства. Вы мне сразу показались смышленым господином, — призналась с относительным хладнокровием Нериман-султан.       — Я очень тронут, моя госпожа, — еще раз поклонился Ирек.       — Расскажите мне о ваших способностях. Вы сможете построить себе прекрасное будущее на этом поприще. Семья падишаха высоко платит за преданность и любовь к развитию, — сказала Нериман-султан.       Шейх Ирек не сыскал ни единого препятствия, чтобы что-то скрывать, или юлить, несмотря на легкий мандраж в теле. И потому, арабский красавец с открытым сердцем и находчивостью поделился с матерью султана во всех красках своим жизненным опытом, время от времени дублируя манеры султанши, словно подражая крови династии.       Тридцатитрехлетний ныне шейх Ирек переехал из провинции в Стамбул в возрасте двадцати лет, когда словно закричал родителям: «Я не могу? Давайте посмотрим, чего «я не могу». Избрав в качестве сепарации от предков протест, Ирек совсем не пожалел, если не сказать, что был в восторге от красоты светской жизни. Нериман-султан даже не подозревала, что столь обеспеченный сегодня мужчина проложил себе путь к роскоши самостоятельно. И это в то время, когда родители располагали видным поместьем в Анкаре, и собственной цехом по мыловарению. Но эта душная, чересчур высоконравственная жизнь, со слов шейха Ирека, сдавливала его необузданный нрав в тиски. Вот он и вырвался в свет, и теперь делает, что пожелает.       — Вы сказали, что ранее собирали антикварные вещи, а затем научились сами выплавлять свечи, верстать стулья и лепить кувшины? — уточнила Нериман у разговорчивого собеседника.       — Ну есть, есть немного, — мило заскромничал Ирек, так и сжимая широкие плечи, — правда чинить стулья и выделывать кувшины я уже разучился, э-хех, а свечи могу, запросто. Я еще и летопись нашего времени веду. А что? Пригодится когда-нибудь будущим ученым мужам нашей династии.       — Аллах не обделил вас острым умом и умелостью, — подчеркнула Нериман-султан, однако все-таки в довольно подробном рассказе шейха Ирека темноволосой султанше чего-то не хватало. То ли больше сведений о биографии, то ли об аспектах своей личной жизни. И госпожа уточнила:       — Ты женат?       — Нет, — ответил шейх.       — А был женат?       — Еще нет, — потускневши произнес Ирек.       — Поняла, — оживилась Нериман, — что ж, ты согласен поработать в мастерской у нас во дворце, как я и предлагала ранее?       — А я уже дал свое согласие вам, — напомнил с улыбкой Ирек.       — Хорошо, — поднялась с тахты мать падишаха, — пойдем вниз. Служанка проведет тебя к Махмуду-паше — это великий Визирь нашего государства, права рука моего сына-повелителя. Он тебе обо всем расскажет.       Акджан-хатун несколько повезло: на этот раз она проскочила в гареме так, что практически никем не осталась замеченной. Да, собственно, и всем было не до нее. Тут и мелькающий, как мотылек вокруг огня, Муслим-ага, и плутающие туда-сюда по общей спальне гаремные наложница — все упорно готовятся к предстоящей свадьбе. Свадьбе, на которой Акджан не посчастливилось присутствовать. А зачем она хотела на ней побывать, девушка и сама до конца не знала.       Внимание Акджан-хатун приклеилось к чему-то наверху: белоснежные колонны, величественные, словно ненастоящие, купола — при виде мощи всего этого девушка невольно сглотнула. Сколько же ей пришлось пережить за месяц с неделей в этом великолепном дворце. Наверное, хуже кипятка, что живьем сжирал лицо, уже ничего не придумаешь. И Акджан в этом была убеждена ровно до текущей секунды. Душа сворачивалась в три погибели от гущи сомнений, давивших на Акджан и не позволяющих переступить через порог дворца. Взгляд Алтынджак — этот ее пресловутый взгляд, зависший на Акджан, среди репетировавших танец наложниц, — последний, что поймала на себе некогда спасительница султана. Акджан как никогда остро ощущала, что свернула не туда. Даже когда ее волокли на казнь грубые неотесанные стражники по такой же влажной, как сейчас пол, листве, она и то не сомневалась, что это вклад в некое необозримое светлое будущее. А сейчас будто пустота. А что бывает хуже пустоты? И на этот вопрос смогла ответить сама Акджан, когда вместо обещанной кареты возле дворцового двора нарисовалась чистая безмолвная мраморная площадка. И у Марьям-калфы не спросишь, что это значит, и где, собственно, карета ее мамы и брата Сахира — все ведь очень плотно заняты свадьбой Шафак-султан.       — А где карета? — обернулась Акджан на прислужника, который держал в руках клетку с кошкой девушки.       Парень ничего не сказал. Ей между словом сообщили, что он немного недоразвитый, и не понимает, что ему говорят, и что надо отвечать.       Но девушке посчастливилось встретить в окрестностях дворцового дворца немолодого бородатого мужчину, к которому она брезговала подойти. Но разве был выбор?       — Эфенди! Можно у вас?.. — закричала Акджан, а потом подбежала к незнакомцу, — господин, тут должна была ждать карета. Я должна была уехать вместе с матерью и родным братом в дом, который…       — Какой дом, хатун? Ничерта не пойму, что ты бубнишь, — запричитал угрюмый мужичок, именно как раз пробубнив.       — Мне надо уехать из дворца. Где карета? — предъявила претензию Акджан.       Мужчина махнул рукой, мол, ничего не понял.       Бывают моменты, когда не хватает воздуха. Нет, тому причина не закрытая наглухо комната со спертым запахом, а безысходность. Это чувство очень четко обозначилось в Акджан-хатун.       — Ничего не понимаю! — стиснув зубы, проревела Акджан. На нее словно нахлынула волна недовольства, которая в секунду превратилось в цунами ярости. И с этим цунами, еще раз осмотревшись по сторонам двора, Акджан быстрым шагом прошла через главные ворота дворца внутрь, обогнув истукана-слугу с кошачьей клеткой. Огни факелов загорелись, так и приглашая и маня дальше. Акджан горделиво подняла голову, ускорила темп, размахивая руками и попутно поправляя дорожный плащ, и вспомнила на фоне вот этой походки, как ни странно, мать. Фелиде-хатун, когда ее что-то злило, могла также пройтись по дому, словно метель, уносящая все на своем пути. Акджан-хатун заметила вдали общей спальни мерзостную толстую спину прачки Сары, и начала считать мгновения, когда она приблизится к ней. Осталось полшага, и Акджан решилась.       — Отойди! — с заметной силой толкнула она гаремную прачку, рисуя в голове сцены ее издевок над собой.       — Это что было? — ошарашилась Сара, округлив и без того отечное лицо в сторону одной из рабынь.       Случилось то, о чем Акджан и подозревала. Вонючая пОтом рука прачки догнала руку Акджан и схватилась за ее локоть, волоча своим весом к себе.       — Ну-ка иди сюда!       Метавшая искры гнева девушка одернула к себе руку.       — Не трогай меня! — прорычала с озлобленностью Акджан, одним взглядом готовая испепелить Сару, и продолжила путь.       — Подойди ко мне, — вполне спокойно попросила Сара, лишь бы не опорочиться перед дворцовой челядью, и повторила прежнее телодвижение.       — Убери свои паршивые руки! — с еще пущей агрессией вырвалась Акджан, — тварь! Где карета с моей матерью и братом?!       Сара-хатун осела, лишь пробурчав негромко:       — Я откуда знаю?       — Раз не знаешь, значит не трогай меня! — выпалила с удовольствием Акджан, отвернувшись. Но вовремя еще раз посмотрела своими багровыми язвами через плечо. Если бы не ее свирепый взгляд, то прачка опять бы коснулась девушки своими отечными безобразными пальцами. Акджан немного утешало, что лицо потихоньку заживает, и Сара лично это засвидетельствовала.       — Эм, Сара, хотела еще спросить, а что там с Гюльджие сейчас? Ее наказание еще не закончилось? — несмело подошла к вопросу рыженькая рабыня, что беседовала только что с прачкой.       — Замолчи! — рявкнула хамоватая пухлая особа, — наказание не закончилось, и не закончится. А если будешь много болтать, то и я тебя накажу!       Рабыня забыла, как говорить.       — Это Акджан? — спросила у Ирека Нериман-султан, незаметно наблюдая с балкона дворца за картинами жизни в общей спальне. Едва они вышли из покоев Валиде, в уши так и врезались выкрики Акджан снизу.       — Да, — прищурившись, заключил Ирек, — да, да, она.       — Что это она там раскомандовалась? — возмутилась Нериман, — почему она еще во дворце-то?       — Какая наглая девчонка, — искритиковал Акджан Ирек, — такая бестактная.       — Ничего, ничего, — покивала Нериман, ступая по балкону с мужчиной, — если сейчас же не успокоится и не уедет, я ей устрою.       Алтынджак-хатун досрочно оставила девушек, невольно сорвав им репетицию. Все потому, что заприметила в другом конце общей спальни что-то для себя любопытное, или кого-то.       — Алтынджак, куда ты пошла? — звонким удручающим голосом спросила гаремная калфа, обучавшая в гареме танцам.       — Я сейчас вернусь, — объяснила молодая женщина, а затем быстро побежала вдаль.       — Акджан! — чей-то голос окликнул Акджан-хатун, которая в очередной раз вздрогнула, боясь увидеть позади себя Сару. Но то была Алтынджак. Чуть отдышавшись, она спросила очевидно разгневанную девушку:       — Тебя что, не отпускают из дворца?       — С чего ты взяла? — нахмурилась Акджан, но не сказать, что не порадовалась внезапному появлению бывшей гаремной калфы. Они в этом дворце немало пережили и тяжелых, и относительно добрых моментов.       — А что тогда случилось? — уточнила Алтынджак.       — А тебя это так волнует? — нарочно ужалила женщину Акджан, — иди, куда шла, к своим подругам.       Алтынджак разочарованно покивала головой в ответ надменному взору.       — Ну пусть Аллах тебя судит, — прошептала Алтынджак в сторону ушедшей Акджан, залечивая задетое самолюбие.       Алтынджак вовремя опомнилась: она сорвала репетицию, и нужно возвращаться. Бывшая калфа столкнулась нос к носу с Нериман-султан, спустившейся в гарем. Ладно бы только с ней. Шейх Ирек, что справа от госпожи, снова просквозил молодую женщину своим самоуверенным видом.       — Бегаешь своей Акджан помогаешь? — с горькой кроткой усмешкой спросила Алтынджак Нериман.       — Нет, — уверенно отвечала первая.       — Почему она [Акджан] еще не уехала? — спросила Валиде.       — Не знаю, я совершенно случайно с ней столкнулась, госпожа, — отчиталась Алтынджак.       — Иди работай, — кивнула в сторону от себя Нериман в ответ бывшей калфе.              — Бардак, а не династия! — ворчала себе под нос Акджан по пути к покоям Бейхан-султан, опутанная обидой и гневом. Только рука девушки коснулась каменного лестничного перила, КАК она вдали заприметила образ султана Абдуллы, что беседовал с Али-беем. Жених Шафак-султан только вернулся из ее дворца, и сразу повеселел, взбодрился.       На этот раз Акджан распилила все цепи, что сковывали намерения девушки и, подумав секунду-другую, окликнула повелителя, правда несколько робко.       Султан Абдулла тут же развернулся на голос, посмотрел не столько на Акджан, сколько в потолок, а потом продолжил увлекательную беседу с будущим зятем. Акджан убедила себя, что падишах просто не мог ее не увидеть. Увидел, но из статуса и гордости промолчал, не говоря уже о том, чтобы подойти. На этом умозаключении девушка, поднимаясь наверх, вычеркнула султана Абдуллу из списка хороших людей. Теперь это не список, а скорее заметки. И они включали в себя три имени: Бейхан, ее служанка Нише и сын госпожи — шехзаде Хасан. Может быть этого достаточно?       На месте угасшей надежды возгорелась новая — Акджан увидела за углом коридора Марьям-калфу, что еще полчаса назад провожала ее к выходу. Она догнала новоиспеченную гаремную калфу, и прямо спросила, а где, собственно, обещанная во дворе карета с матерью и братом, что должна была ожидать девушку. Женщины пришли к выводу, что произошло некоторое недоразумение.       — Я сама не понимаю, что это значит. Возможно, им сказали, что ты поедешь отдельно, и карета с твоей матерью тронулась в путь. — пожала плечами Марьям, а потом добавила:       — Ну по-другому быть не может.       Акджан растерянно вздохнула.       Марьям, ведя за собой девушку, сказала:       — Пойдем вниз. Прикажу подать еще одну карету. Сядешь, и поедешь. И давай-ка шевелись. Уже стемнело, а я еще давно должна была подготовить твой отъезд.       Сейчас к незамысловатой компании султана Абдуллы и его телохранителя Али на том же самом месте присоединились Валиде-султан и какой-то еще молодой человек. Акджан сразу бросила на них взгляд, спускаясь с верхних этажей дворца с калфой. А вот шейха Ирека, белый прикид которого мелькал сквозь стан падишаха, Акджан не сразу признала. Этот видный мужчина со всей изысканностью и учтивостью целовал руку султану Абдулле, пока Нериман-султан что-то активно обсуждала, ликуя и хохоча. Если бы не некоторые проблемы со зрением, Акджан-хатун в мгновение ока признала Ирека.       — Значит он не уехал с матерью… — сомнительно предположила Акджан, щурясь вдаль.       — Ступай уже! — поторопила ее Марьям.       Как и всегда, в этом дворце никто ни о чем толком не уведомлен. Куда делась кареты Фелиде-хатун и брата Акджан, осталось в ведении одного Всевышнего. Но и гаремной калфе заниматься этими вопросами было некогда. Она лишь дождалась, когда подоспевшая, еще одна карета, посадит в себя Акджан с ее питомцем, и тронется в путь, гремя колесами по камням дворцовой тропинки. В карете было по-особенному душно. Пятясь в сторону от глаз симпатичного прислужника, Акджан вынула зеркальце, чтобы убедиться, что волосинка лежит к волосинке. В итоге пришла к выводу, что лучше бы не вынимала сей предмет — меньше бы расстраивалась. Влага и духота кареты ловко закрутили кучеряшки на голове девушки, придав им только больше сальности. А вкрадчивый отблеск лампадки, болтавшейся на стене позади, подчеркивал рельеф язв на лице напряженной Акджан. Единственное, что утешало — шейх Ирек остался во дворце, а не поехал вместе с мамой и Сахиром в выделенный им султаном дом. Акджан даже представления не имела, что это за жилье. В непродолжительной дороге у нее было время подумать и пофантазировать, заодно меньше обращая внимание на симпатичного молодого сопровождающего напротив себя. Он так брезгливо подал Акджан клетку с ее кошкой, что напрочь оттолкнул от себя девушку. И все-таки что-то в этих минутах располагало к обнажению голодной души и сердца. Не то усталость, не то романтическое освещение, не то действительно симпатичное лицо прислужника, не то элементарные физиологические потребности.       — Еще долго ехать? — спросила у сопровождающего Акджан — нежно, но в то же время безэмоционально.       — Я даже сам не знаю, — пожал плечами парень.       «Какой миленький» — подумала Акджан, и просто не знала, что с собой поделать. Но, раз он не выразил отвращения к ней, может есть смысл продолжить?       — А сколько вам лет? — задала второй вопрос Акджан, успокаивая свои нервы шерсткой кошки: животное пуляло глазами по карете, вероятно, взволнованное сменой обстановки и тряской.       — Не вижу смысла говорить, — отвечал парень.       «Высокомерная мразь» — прилетело в мысли Акджан, и она еще раз убедилась, что мужчинам не стоит открывать свое сердце, если не хочешь потом вынимать из него иголки. Хорошо, если этот прислужник — евнух. Тогда будет не так дискомфортно.       Когда карета привезла Акджан-хатун и ее пушистую подругу к ее новому дому, скиталица по жизни впитала в себя атмосферу чего-то чужого и второстепенного. Да, действительно, окна блестели так, словно их ежедневно здесь моют, хотя султан Абдулла утверждал, что здание не обжито. Однако при внешней привлекательности и строгости облик дома казался каким-то уж слишком строгим. Пока девушка робко ступала по осенней листве к дверям дома, она с растерянностью рассматривала бревенчатые сваи наверху, чтобы отвлечь себя от мыслей о матери: девушка не понимала, как они после последних разговоров и событий будут смотреть друг другу в глаза. Фелиде-хатун уехала одна, прихватив за собой и сына. Уехала, не дождавшись родную дочь. До Акджан не доходило, откуда в ее матери родилась эта ненависть и, скорее, отторжение от своего ребенка. И уж вряд ли в настоящее вернутся те уютные посиделки под звуки флейты из прошлого в доме одной из маминых подруг.       Интуиция приятно подвела Акджан: на пороге нового жилья Акджан встретил ее брат Сахир, выследив девушку в окне. Молодой человек сообщил, что, пока мама задерживается в их родном с Акджан доме, сестра может раздеться, поставить клетку с животным на парчовую тахту, и осмотреться в новых стенах.       — Так вот, почему мама сорвалась одна, — с порозовевшими и без того щеками протянула Акджан, — значит, она отправилась не сюда, а в наш дом.       — Да, — подтвердил Сахир.       — А почему ты с ней не поехал? Уже довольно поздно и темно, — уточнила Акджан.       — Я хотел, но мама пожелала поехать одна, — объяснил брат.       — Я тоже хочу в наш родной дом съездить, — предложила девушка, и эту идею с восторгом, воодушевлением и сладкой ностальгией встретил Сахир. Пусть оттуда вынесли все до последней сорочки, но ведь это родное гнездышко, каждая тумба, ковер и свечка которого содержат в себе строки биографии Акджан и ее семьи.       — Ой, Слава Аллаху, — с облегчением вздохнула Акджан, а затем пошла изучать внутренне убранство помещений. Девушке было тяжеловато даже смотреть на эти пустые минималистичные полы и стены, не то, что бы жить здесь. Словно отдали не жилой дом, а бывшую учительскую или зал советов. Неудивительно, что в прошлом здесь жили, со слов султана, художники. Но вот от той самой прекрасной художественности внутри и отголоска не услышать.       Спавших минувшей ночью людей в султанском дворце можно было по пальцам пересчитать — все активно готовились к предстоящей свадьбе Шафак-султан и Али-бея. Работали, и бухались на подушки, вставали, и снова падали, пока вновь не приходилось встрепенуться из-под палки Нериман-султан.       Синева проступала на горизонте, распыляя по сторонам черный сумрак ночи. На фоне ранней утренней глухоты у фундамента дворца звенели ворчанья от тучного, как мешок картошки, повара Хикмета-аги и смуглого приземистого евнуха Муслима-аги. Дополнялся галдеж громогласными возмущениями и хохотом прачки Сары. Словно провожая прислугу на войну, она положила справные ладони на плечи евнуха и повара, и все продолжала повторять им в полу-лысые затылки:       — Ступайте, ступайте. Очередь у Мехмета-эфенди нужно занимать еще с утра, точно вам говорю. Курбан Байрам через неделю наступает. Люди толпами пойдут закупаться бараниной и говядиной.       — Ну, а если у него не будет столько покупателей? Что ж мы, зря приволочемся в такую рань? — возмутился повар Хикмет через плечо.       — Фундук и миндаль можно было в забегаловке у Кудрета-аги купить, а винограда и яблок и на нашем рынке навалом. На Мехмете-эфенди свет белым клином сошелся? , — рассудил хриплым сонным голосом Муслим-ага.       — У Мехмета всегда свежий привоз. Нериман-султан и баранину приказывает у него постоянно покупать. На свадьбе Шафак столы должны трещать от еды. Вы хотите опозориться перед Валиде-султан? Я — нет! Так что вперед, вперед! — подтолкнула ворчунов Сара, словно издеваясь над коллегами. А они, в свою очередь, не могли взять в толк, зачем понадобилось их поднимать в столь ранний час.       Отпрянув от увесистой руки прачки, Муслим развернулся к ней с выкриком:       — Ой, пусти ты! От тебя воняет!       Хикмет-ага надул губы и щеки, только бы не рассмеяться. И действительно: если хорошенько вдохнуть, пот аж в глаза врезается.       — А ты заткни нос, — буркнула с шуткой Сара.       — Проще в хаммам сходить, — решил евнух.       — Так отведи, — ядовито-маняще кивнула гаремная прачка.       — У-у-у, — свернул губы в трубочку и защурил глаза Муслим. На лице евнуха нарисовалось, казалось, сотни складок.       — Срамота какая-а-а! — поддержал в духе коллеги Муслима повар.       — Ой, ой, ой! — закричала Сара, — смотри-ка, из-за пуза вон уж ног своих не видит, а еще рот свой открывает.       — На себя посмотри, — шутливо посердился дворцовый повар Хикмет, — под тобой доски не трещат, когда ты ходишь?       — Хикмет-ага, а я ведь могу больно ужалить, — деловито покрутившись, предупредила Сара.       — У-и-и-и! — пуще прежнего скрючил лицо Муслим-ага, — жало-то найдешь? В складках своих.       Евнух захохотал. Большой, указательный и средний пальцы Сары тут же больно уткнулись в живот Аги.       — Ай! — воскликнул он.       Сара самодовольно поулыбалась.       — А что у тебя с руками? — уточнил у прачки Хикмет, едва ему бросилась в глаза краснота в ладонях женщины.       — Ты лучше на рынок ступай, чем мои руки рассматривать! — возмутилась Сара.       — А слушай, действительно, — подхватил Муслим, всмотревшись в ладони, — такие руки, словно избивала кого-то. Что, какая-то бедная рабыня слово не то сказала?       — Еще слово скажешь, и бедным будешь ты.       Нос Сары-хатун и нос Муслима отделял один сантиметр.       — Все! — вскрикнула пышнотелая особа, подняв наверх руки, — идите, идите! Мешки с продуктами должны проседать от еды. Поняли?       Аги еще немного поцацкались с настырной прачкой, но просели перед ее авторитарным нравом и поволоклись, сонные и недовольные, к городскому рынку, чтобы занять очередь в лавке у уважаемого продавца.       Пока Муслим с Хикметом-агой простояли в очереди к продавцу на базаре, пока закупились продуктами для предстоящей свадьбы и Курбан Байрама, пока, сметая с себя сто потов, Хикмет приготовил все блюда, уже половина дня осталась позади. Валиде Нериман-султан несколько просчиталась: по ее планам свадебное торжество должно было начаться еще вчера. Однако даже при всем желании дворец и династия физически не успели бы ко вчерашнему дню. Внешне подготовка к бракосочетанию сестры падишаха и его близкого слуги отдавала блеском и радушием, но при этом мало кто догадывался, какие ветра бушевали в душе Нериман-султан. Она просто устала натягивать на лицо незаурядную улыбку перед ювелирами, швеями и служанками, так и мельтешившими из угла в угол по дворцу и ее покоям. Ведь каждому из них не объяснишь, что Шафак-султан вовсе не противится этой свадьбе — госпожа просто очень плохо себя чувствует, но она поправится. Кроме прочего, султанская мать ни перед кем в этой династии, кроме, пожалуй, сына-повелителя, не обязана отчитываться. Казалось бы, Акджан-хатун, наконец, оставила дворец, но она не спешила покидать мысли Нериман. Только Валиде взглянет на безрадостное состояние дочки, как в образах рисуется физиономия Акджан, в которую госпожа все также жаждет плюнуть и хорошенько размазать. Нериман выводит из себя, что за причинение тяжкого вреда Шафак Акджан отделалась лишь легким испугом.       Но тучные мысли развеивала погода: последние пару дней осени в этом году в столице выдались мягкими, бесснежными, чего нельзя сказать о султанском лагере, где уже в начале ноября выпал снег. А шейх Ирек никогда бы не подумал, что будет вместе с самим султаном отбирать для молодоженов свадебный подарок. Падишах с Иреком провели около часа на рынке, бродя по кварталам. Нериман-султан довольно красочно описала мужчину, и Абдулла, не задумываясь, проявил доверие к шейху. Если кто-то по собственной воле захочет остаться во дворце, двери резиденции султана всегда открыты.       Когда Нериман-султан сообщили, что во дворец на свадьбу приглашены гости, она приказала немного подкорректировать меню, увеличив количество предполагаемых порций. Не дай Бог люди заподозрят династию в скупости. И если первым гостям — родственникам жениха (Али-бея) — Нериман-султан ни радовалась, ни огорчалась, то известие о еще одном госте заметно подкосило женщину. Чего стоило только взволнованное изморщиненное лицо Муфиды-хатун, которая принесла ей письмо со словами «Вам пишут из Старого дворца». «Кто мне может писать из Старого дворца?» — сразу озадачилась мать повелителя.       — Кто пишет? — поинтересовалась Муфида, обождав, когда ее госпожа ознакомится с сообщением.       — Ты никогда не догадаешься, — удивленными, и больше напуганными, глазами посмотрела на нее Нериман, и ответила:       — Зехра-хатун.       Пожилая женщина призадумалась, но так и не вспомнила никого с этим именем.       — Это одна из наложниц моего супруга — покойного султана Омера. В каком я ее году выслала отсюда, в 1685-м, по-моему, не помнишь, Муфида? — сказала Нериман-султан.       — Примерно где-то так. А что она пишет? — хотелось выяснить хазнедар.       — Пишет, чтобы мы ее ждали во дворце к началу свадебного торжества. Ты представляешь, какая гадина? Вместо того, чтобы попросить разрешения, она без позволения выехала из Старого дворца, и направилась сюда. Как будто посмеялась надо мной. И эта хатун еще доносила на меня покойному Омеру, мол, это я ночью задушила ее новорожденного шехзаде. А я, Аллахом тебе клянусь, ни в чем не виновата, Муфида.       — Вы на такое не способны, — утешило госпожу старшее лицо в гареме, — может не будем ее пускать?       — Если честно, у меня вообще все настроение испортилось, — вздохнула Нериман.       Пока султана Абдулла, расположившись в дворцовой беседке, грыз фисташки, и наблюдал за слугами, что украшали осенний сад, зять падишаха — телохранитель Али — скромно спросил Абдуллу:       — Вы же на меня больше не сердитесь после тех неприятностей в военном лагере?       — Мы же с тобой это вчера еще обсудили, — спокойно отозвался султан, — оставь ты все это. Мы победили. Исламская вера в очередной раз сломила гнет Папы. Так что забудь про прошлое, и наслаждайся настоящим. Сегодня твой день.       — Спасибо, — поклонился с улыбкой худощавый мужчина, — скорее бы уж.       К беседке робко приблизилась невысокая миловидная девчонка. Ее темная челка нависла на лоб. То была служанка Бейхан — Нише-хатун.       — Мой султан, — не менее взволнованно поклонилась она, — вам письмо. Просили передать.       — Кто? — приняв свернутую бумагу, уточнил Абдулла.       — Не осведомлена. Передал какой-то слуга, но сказал, чтобы вы обязательно ознакомились.       Падишах отпустил рабыню и схватился за бумажку. От недавней легкости во взоре правителя не осталось даже следа, когда он дочитывал последнюю строчку. Потом он еще долго, с полминуты, прыгал нахмуренными взглядом из угла в угол, будто прокручивая мысли. Опутанный этими предрассудками, молодой султан поднялся на ноги.       — Плохие новости? — высказал предположение полушепотом Али.       — Подожди, — несколько одернул его Абдулла, напрягши лицевые мышцы.       — Мне надо срочно поговорить с Гюзель-султан. Немедленно! — огрубел султан.       — Мне пойти за вами? — кинулся за последовавшим ко дворцу повелителем Али.       Абдулла твердыми мощными шагами надвигался в сторону дворцовых ворот, не слыша телохранителя. Но вдруг резко развернулся.       — Да! — окликнул он на расстоянии нескольких метров Али, — отправь в комнату Гюзель-султан стражу! И побыстрее.       — Повелитель, но гости уже начали собираться! — прокричал падишаху жених Шафак, — не удастся ли повременить?       — Не вопросы задавай, а дело делай! — осадил его разгневанно султан, и потом позвал кивком за собой.