25 глава

      Самый отвратительный день, который только можно себе представить во дворце султана — это сегодня, как полагала Гюзель. Она до последнего надеялась, что Нериман-султан вытащит ее из бурлящих штормовых волн, не дав сгинуть там. Но перед глазами закрываются двери, а в уши бьет хруст закрывающихся замочных скважин. Так пожелал султан Абдулла. До выяснения всех обстоятельств Гюзель-султан надлежало не выпускать из покоев вместе с ее сыном — шехзаде Коркутом.       Марьям-калфа прослужила Гюзель-султан пять лет. Большой ли это срок? Достаточный дя того, чтобы пустить слезу при виде того, как слуги замыкают комнату госпожи, заточив ее как предательницу.       Несмотря на то, что в свое время Марьям помогала Гюзель видеться с Ширин-хатун, вниманию ни Нериман, ни султана она не представилась. Досталось только матери наследника. Алтынджак-хатун также стала невольным свидетелем случившегося.       — Ее надолго заперли? — спросила она у Марьям, у своей, по сути говоря, замены.       — Будем молиться, что все обойдется, — печально проблеяла нынешняя калфа гарема.       — Жаль ее, конечно, — неискренне, холодно призналась Алтынджак. Свирепый взор Марьям повернулся к последней.       — Почему ты без дела слоняешься, не репетируешь с наложницами?       — Ты хочешь, чтобы я завтра с постели не поднялась? У меня уже тело болит. Мы позанимались, хватит, — пожаловалась Алтынджак.       — Вместо того, чтобы крутиться без дела, отнеси в комнату для занятий учебники по каллиграфии. Сара-хатун попросила, — потребовала Марьям-калфа.       — Сара теперь будет вести уроки у наложниц? — удивилась Алтынджак.       — Ну надо же их кому-то теперь вести. У меня много дел. Поэтому занятия будет вести прачка Сара, — объяснила Марьям.       Алтынджак, конечно, безукоризненно направилась выполнять просьбы гаремной калфы, однако сама не могла взять в толк, как можно было Сару устроить учителем для девушек. Когда-то они были на равных, а теперь же прачка фактически заняла место Алтынджак.       Когда Алтынджак-хатун внесла стопку учебников в комнату для занятий, то не могла пройти мимо Сары, что расхаживала по комнате, будто изучая ее.       — Я принесла, что нужно, — указала Алтынджак на книги, а затем спросила коллегу:       — Будешь преподавать?       — А? Алтынджак, — опомнилась пышнотелая особа, — ну вот так, да. Интересно получается, правда?       — Что? — очевидно, недовольно произнесла бывшая калфа.       — Когда-то я бегала к тебе в эту комнату, чтобы попросить о чем-либо, а теперь ты также вон ходишь, таскаешь книги, — с затейливостью порассуждала Сара-хатун. И пока ожидала, что Алтынджак будет выведена на эмоции, молодая женщина беспечно цокнула:       — Всякое бывает. Аллах так пожелал.       — Я бы на твоем месте своими руками задушила бы эту прохвостку Акджан. Вся жизнь у тебя из-за нее наперекосяк, — запричитала Сара.       — Да какая разница? Все эти события далеко в прошлом. Хватит, она уже получила по заслугам, — отмахнулась Алтынджак, по инерции поправляя подушки и парты в комнате, — я спросить все хочу: что там с Гюльджие-хатун? Девушки интересовались.       — А что с ней станется? Сидит в комнате, отбывает свое наказание, — брезгливо кивнула поодаль головой Сара. А Алтынджак метнула на нее свой недоверчивый взгляд, так как только бесчувственный не заметит, что женщина о чем-то умалчивает. Где эта несчастная блондинка, и что с ней, только один Господь ведает.       — Может уже достаточно? — предположила Алтынджак, — Ширин-хатун уже вышвырнули из столицы. Пусть и Гюльджие отпустят. Все равно толку нет от этих зелий и настоев.       — О-й-й, я сейчас с цепи сорвусь! — ругнулась звонким ревом Сара, сморщив щеки, — не поминай эту шарлатанку! Еще легко отделалась! Ты посмотри: говорит, что я до конца своих дней буду в одиночестве.       — Значит так и будет, — пошутила Алтынджак, взбив последнюю подушку, и встретила переполненное гримасами круглое лицо коллеги.       В комнату пожаловали гости. Зехра-хатун осадила своим громогласным восторгом теперь и комнату для занятий.       — Тоже красивая комната! Великолепно! Ковры, шторы, подсвечники… Ну надо же, ну надо же! Да-а-а, после такого даже в Старый дворец возвращаться не хочется.       Алтынджак с Сарой зависли на манерах вошедшей.       — Это кто? — прошептала у чела Сары Алтынджак.       — Сара? Дорогая! — признав в прачке знакомую, Зехра озарила ее тучный стан своей блистательной улыбкой во весь рот.       — Здравствуйте, здравствуйте, — изобразив завидную учтивость, прачка поклонилась бывшей сопернице Валиде.       — А это кто такая? Твоя подружка? — тут же справилась об Алтынджак Зехра, указав головой на девушку.       — Да это служанка пришла помочь, — немедля отвечала Сара.       — Служанка? — с неподдельной обидой выдавила Алтынджак, просто раздавленная этим обращением.       — Насух! — крикнула Зехра, и на пороге появился двухметровый мужчина, который вел себя так, будто стыдился своего роста.       — Иди пока погуляй, я здесь чуть-чуть побуду, — отправила своего личного слугу Зехра.       — Простите, — буркнула Алтынджак Зехре, безумно обиженная на Сару.       Когда прачка и новоприбывшая наложница остались наедине, сложившиеся условия так и манили к приятной беседе.       — А-а-а, вспомнила вас, — заявила Сара, присев на тахту вместе с Зехрой-хатун, — меня тогда как раз во дворец в Манисе взяли. Это был мой первый день. Точно-точно. Никогда не забуду этот день.       — А я тебя частенько видела во дворце, — подметила Зехра, сохраняя улыбку на лице словно объект святыни.       — Меня Нериман-султан купила, — объяснила Сара, — вы не думайте, я не всегда с этими тряпками возилась.       Женщины растворились во взаимных хихиканьях.       — Ты сказала, что никогда не забудешь тот первый день твоего пребывания в Манисе, — вспомнила Зехра слова минутной давности, — почему ты так сказала?       — Ой, — отвела взгляд Сара: ее помелевшие глаза как будто тонули в мешковатых щеках, — я такое увидела…       — Расскажи, — заинтересовалась Зехра.        Ни для кого из дворцовых жителей уже не секрет, что свадьба Шафак-султан и телохранителя Али в очередной раз переносится на следующий день. Султан Абдулла даже ненароком предположил, что Аллах не случайно тормозит наступления этого долгожданного дня. И как раз чтобы избавиться от гнетущих предрассудков, молодой правитель соблаговолил позвать к себе Хасана Акари. Повелителю есть, о чем поговорить с главным духовным лицом Османского государства.       — Расскажи мне, как все прошло? Я даже не спрашиваю, лично ли ты передал Папе Урбанту крест. Зачем? Я знаю, что ты никогда меня не подводил, и не подведешь, — обратился к старцу Абдулла, беспечно почесывая щетину, что уже норовила обратиться в бородку.       — Глубочайше тронут вашим доверием, — улыбнулся Хасан Акари, — а прошло все, повелитель, действительно, по воле Аллаха.       — Мне больше интересно, как он отреагировал на наш с тобой подарок, — поспешил Абдулла, заинтриговавшись рассказом.       — О-о, — взмыл густые белые брови Хасан Акари, — побелел как камень, повелитель. Только он увидел голову предателя Орландо в сундуке, как поджилки и затряслись.       — Отлично! — с энтузиазмом воскликнул султан, — чудесно! Как я и хотел.       — Я ему как сказал, повелитель, — призадумался духовник, несколько запамятав, — Европа — это бескрайнее морское дно со своими обитателями. Стоит только рыбе покинуть воду, покинуть свой дом, как она задохнется и умрет.       — Хороший намек, — оценил слова чиновника Абдулла.       — И крест ему вернул, — добавил Хасан Акари.       — Как мы и хотели, — подытожил с улыбкой Абдулла, и добавил:       — Слава Аллаху, что стражника Сахира-агу они не переманили на свою сторону. Он нашел свою семью, кстати.       Невольно Абдулла вспомнил про Акджан, ведь Сахир — ее брат.       — Все они скоро преклонятся перед вашей мощью, государь, — убежденно заключил старец.       — Да будет так. Хасан, у меня к тебе есть еще один вопрос. Признаться, очень волнующий меня вопрос, — замялся молодой падишах, а боковым зрением уже видел, как изморщиненное лицо улема жадно требует продолжения.       — Скажи, сильно жестоко карает шариат колдовство? Что вообще можно считать колдовством? И как я должен поступить, если моя… Скажем, родной мне человек ввязался в этот водоворот? — решился на вопрос Абдулла       — Угу-у-у, — озадаченно протянул глава мечети, — это надо открывать суру «Аш-Шура» и суру «Ан-Ниса». Там, кажется, содержатся эти сведения.       — Да ты мне скажи, что сам об этом знаешь, — попросил Абдулла.       — Если смотреть по шариату, то, повелитель, Аллах никогда не оправдает человека, связавшего себя так или иначе с колдовством. Это же чистой воды отказ от Всевышнего. Что делает человек? Человек заключает сделку с шайтаном, и при этом поворачивается спиной к Богу. Исламское право категорически против колдовства, государь, и наказывает таких людей нещадно.       — Как? — со страхом уточнил султан.       — В лучшем случае изгнание из Родины, — ответил Хасан Акари, — а в худшем…       — Не говори, — опередил собеседника султан, потому что и так догадывался, что речь о казни.       — Кто-то из ваших пашей, жен, наложниц или детей столкнулся с этим? — проникновенно спросил седобородый мужчина.       — Гюзель-султан, моя Хасеки [главная наложница], — нехотя открыл правду султан.       — Хм, хм. Повелитель, давайте я поговорю с госпожой? — предложил Хасан Акари.       — Нет, нет, — отказался султан, — не думаю… Не стоит. Я даже не знаю, как мне лучше всего поступить в этом случае. Я не смогу ее казнить.       — Повелитель, если уже точно доказана ее виновность, отошлите госпожу, — порекомендовал духовник.       — А сын? Шехзаде Коркут как без матери? — совсем подавленно произнес Абдулла.       — Будете навещать их, — прохрипел медленно старец.       Рука падишаха нависла над его лицом, а после прошлась по нему, швырнув по всему телу нотки приятной усталости.       — Повелитель, а как Акджан-хатун, эта отважная девушка, поживает? — поинтересовался старец.       — Она покинула дворец. Нашла свою мать, брата, и уехала. Я подарил им дом, — объяснил молодой правитель.       — Ах, да, да, вот голова седая, — самокритично отозвался Хасан Акари, — вы говорили про мать, действительно, — и, помолчав секунду-вторую, добавил:       — Необычная такая девушка, не как все.       — Ну да, — не мог не согласиться Абдулла.       — Умная девушка. Мудрая, я бы даже сказал, — отметил духовник.       — Да, это так, — искренне поддержал заключение улема султан.       — В мечети она не хочет поработать? — предложил Хасан Акари, чем рассветил на лице правителя сияние надежды. Он уже и позабыл, насколько поистине ценными словами и доводами делилась с ним Акджан когда-то. А падишаха все не отпускала ночная сцена. Абдулла осознавал, что Акджан отказалась от ночи с падишахом не ввиду вздорного характера — это исключено, — а по причине душевного смятения.       С разрешения повелителя стража впустила в покои подоспевшего шейха Ирека и Великого визиря.       — Повелитель, — поклонились и Ирек, и Махмуд-паша в унисон.       — С сегодняшнего дня шейх Ирек — член дворцовой мастерской, — не без гордости объявил Махмуд, указав рукой на красавца-мужчину.       — Поздравляю, шейх, — улыбнулся Абдулла, пока тот целует ему руку, усаженную двумя крупными перстнями.       — Повелитель, это все замечательно, я хоть найду применение своим знаниям. Ведь, как говорил мой знакомый, как только алмазы попадают в мои руки, они мгновенно тут же превращаются в бриллианты, — похвалил себя перед правителем Ирек.       «Тщеславный молодой человек» — подумал султан Абдулла, пока почесывал щетину и оценивал манеры Ирека. Но нет худа без добра: в мастерской уже не первый год не хватает хорошего ювелира.       — Хотел спросить: а мы будем ездить на выставки? — нескромно уточнил шейх, а как только оглянулся на молчаливые заторможенные лица Махмуда-паши и Абдуллы, то сам притормозился, — или… нет?       — Не совсем я вас понимаю, шейх Ирек, — уставшим голосом произнес Абдулла, поднявшись на ноги, — это же вам не поместье, в котором за пиршественным столом витают высокопарные речи и устраиваются светские мероприятия.       Ирек тут же осел. Впрочем, он подозревал, что амбиции и самомнение следует поумерить, коль посчастливилось остаться в султанском дворце. И стать не кем-то, а мастером по изготовлению ювелирных украшений. Хасан Акари же вообще чопорно всматривался в белоснежные плащи шейха.       От былой ослепительной улыбки Зехры-хатун не осталось и следа, когда Сара-хатун рассказала о вопиющем и воистину трагическом случае. Она стала свидетелем этого эпизода совершенно случайно, и никогда не придавала ему особого значения. Разве что до сегодняшнего дня и до текущей минуты.       Руки Зехры-хатун обволокли друг друга на груди, губы подрагивали, а глаза смотрели в сторону окна, показывавшего отнюдь не уличные заснеженные тропинки, а сцены жизни из общей спальни с наложницами, так как окно было внутренним. Ненависть и боль плескались друг в друге в душе Зехры. И, кажется, теперь она действительно выглядела на свой возраст, на свои пятьдесят четыре года, а не на беззаветные сорок, как показалось тогда Нериман-султан.       Рассказ Сары был следующим:       — Я в тот день еще не ориентировалась особо в этом дворце [в Манисе], и просто прогуливалась то там, то здесь. Иду, вижу — приоткрытая слегка дверь, и чьи-то агрессивные женские крики. Что-то наподобие «Да заткнись ты уже, хватит, замолчи!» А на этом фоне еще громче ребячий визг. Орал как резаный. Я думала, я оглохну. Ну, конечно, мне стало интересно. Я остановилась, подсмотрела в щелку. Приличная щелка была, я вам скажу. И дальше самое страшное. Смотрю — а какая-то женщина подушкой душит младенца. Ребеночек такой маленький, ну почти новорожденный, как сейчас помню. Она просто взяла и хладнокровно задавила его. Подушкой. Уж не скажу вам, что это за дите, и зачем она его задушила, но я знаю эту женщину. Это наша хазнедар — Муфида-хатун. У нее и тогда, и сейчас такой же пояс и кафтан был, а еще шишечка эта на голове.       — Значит, Муфида задушила ребенка? — переспросила максимально серьезным тоном у Сары Зехра-хатун, нарисовав в мыслях ее старушечье лицо, надбавив ему в воображении еще лет десять.       — Да-да, Муфида-хатун, она служит Нериман-султан, ну а последние двенадцать-пятнадцать лет отвечает за финансы гарема. Главное лицо в гареме среди прислуги. Все ее слушаются, — рассказала прачка.       Вместе с глазами Зехра-хатун сжала и губы. Прежде всего женщина пообещала себе ничего не говорить Саре, потому что ни к кому нет доверия.       — Так все-таки, — с жаром в теле вздохнула Зехра, пока смотрела в окно, — чей это был малыш?       — Ну вот, как я и сказала, не знаю даже. Знаете, я думаю, это шехзаде одной из наложниц. Валиде-султан приказала, я считаю, задушить его, потому что у нас не положено наложницам иметь шехзаде от кого-либо, кроме падишаха. Аллах знает, от кого она там забеременела, — предположила гаремная прачка.       — Он был прям новорожденный? — с еще большим страхом уточнила Зехра.       — Я бы сказала, что да, — посмотрев в спину Зехры, подтвердила Сара.       Пазл сошелся. Зехра не сомневалась, что это ее шехзаде Мехмет. Теперь все складывается: Нериман-султан все-таки дьявол, как считала Зехра, ведь она пошла на этот шаг и задушила родного внука, а потом еще скривила перед Зехрой лицо, приговаривая, как ей жалко, что ее ребеночек родился очень слабеньким, и отошел на второй день в лучший мир. Чутье не подводило, и Зехра-хатун убеждена в своих помыслах. Теперь даже при всем желании она не сможет озарить сумеречные коридоры дворца лучами смеха, как было еще только что.       — Спасибо за беседу, мне пора, — опустив излишние комментарии, сказала Саре Зехра и вышла из комнаты для занятий.       Только при своем рабе — Насухе-аге — она позволила с полной грудью выдохнуть пресловутую окаменелую боль. Вместе с ней на лицо проступила и слеза.       — Кто-то вас обидел, госпожа? — участливо пробасил долговязый мужчина. Он один обращался к Зехре как к члену династии, несмотря на то, что она даже не мать наследника, и ничем не отличается от наложницы.       — Хорошо, что ты уже вернулся, — шмыгнула русоволосая женщина, — все подробности я тебе расскажу потом, а пока… Готовься. Завтра нужно подлить масло в огонь, прямо на свадьбе.       — Как скажете, конечно, но что именно вы имеете в виду? — поспевал за хозяйкой Насух.       — Пошли, — кивнула за собой Зехра, — дело будет серьезное.       — Вы уже не будете сегодня гулять по дворцу? — уточнил Ага.       — К черту дворец, мне не до прогулок! — отрезала Зехра.       Акджан знала, что плакать и проливать горькие слезы может быть приятно, ведь из человека извлекается вся накопившаяся чернь, которую уносят прочь кристально чистые капли слез. И девушка в очередной раз убедилась в этом выводе: посеревшая провалившаяся койка мамы, провонявшие плесенью и сыростью занавески, выпотрошенные будто кем-то с жестокостью подушки, поломанные дверцы кухонных шкафчиков — весь этот серо-страшный смрад в ее доме разбил сердце Акджан, просто сбил ее с ног. Ностальгия — это чувство, обладающее сокрушительной мощью и силой. Оно способно изменить ход времени. Оно из разноцветного прошлого кричит в черно-белую пустоту, и от этого крика омрачается ход жизни.       На этой сейчас торчащей из пола доске когда-то стояло трюмо, просквоженное палитрой эфирных масел, которыми пользовалась мама. Слева от трюмо уже не стол, на котором Акджан выполняла домашние задания, а засаленный кусок доски, на котором, кажется, только недавно лежал небрежный кусок сала, хлеб и стакан с вином. Матовая поверхность, теплая элегантность стола уступила место депрессивной сырости.       Акджан-хатун, в отличие от своего брата — Сахира — действительно опасалась заходить в свой родной дом, где она провела детство, но не думала, что будет настолько тоскливо и пусто. На этом фоне к девушке подключилось пресловутое самокопание.       — Если бы мы с мамой не пошли в тот день в мечеть, ничего бы этого не случилось, — угрюмо произнесла Акджан, пока Сахир что-то пытался отыскать в тумбочке.       — Я не понимаю, как можно было до такого положения довести родной дом, — развела руками Акджан, — мать устраивала панику, если только пылинку на шкафу заметит, а тут…       — Да ладно, — отвечал ей Сахир, беспечно возясь с дверцей, — вы же ни в чем не виноваты — дом ограбили, вынесли все вещи. Его уже не восстановишь.       — С чего это? — возмутилась Акджан, — можно было восстановить! Можно было вернуться сюда. Можно было! Я не понимаю, почему мать отказалась. Неужели для нее ничего не значат эти стены? Эта кровать? Эта дверь? Какой же это все-таки кошмар…       Акджан-хатун и не ожидала от брата сентиментов — он мужчина, как-никак. Куда уж мужчине до таких тонких чувств?       На пороге девушка остановила брата, сказав:       — Я побуду здесь некоторое время.       — Зачем? Уже очень поздно, и стемнело давно, — указал головой на улицу Сахир.       — Зимой всегда рано темнеет, — заметила Акджан, — нет, правда иди. Я скоро приду. Приду одна. Матери скажи, чтобы не волновалась. А то начнется опять…       — Странно это как-то, — засомневался Сахир.       — Иди, иди, — продолжала отсылать молодого мужчину Акджан. И добилась того, чего хотела.       Она понимала, что чем раньше выйдет из дома, тем быстрее дойдет до их нового жилья. А преодолеть нужно отнюдь не какую-то одну улицу, а несколько закутков и даже, можно сказать, частичку города. Акджан сама не знала, чего сейчас ей хотелось бы больше всего, и что может исцелить израненное сердце. Идея пришла девушке как бы сама собой. В трюмо, где мать — Фелиде-хатун — хранила косметические принадлежности, к счастью Акджан, скромно теплился свал из женских принадлежностей. Ухватив все, что смогла найти в ящичке, Акджан подбежала к зеркалу у входа. Через десять минут самовнушение девушки прокричало ей, что она действительно достойна того, чтобы на нее обратили внимание: пудра выровняла тон лица, а тушь подчеркнула ресницы, которыми, к сожалению, Господь не удостоил девушку. Хотя бы сейчас она на некоторый процент довольна своим образом, красуясь в свете зажженной лампады. К удивлению Акджан, ожоги при текущем освещении словно вообще не бросались в глаза, а непослушные сухие волосы легли так, как ее устраивало. Девушка помелькала перед зеркалом еще одну минуту, а потом, когда увидела, что из-за ее аляпистых телодвижений волосы распластались, как сухое сено на поле, она всхлипнула и принялась с еще большим усердием доводить свой внешний облик до субъективного совершенства.       Наконец, оставив дом, Акджан-хатун вдохнула свежий зимний ветерок, тянущийся по вечернему Стамбулу. Пока она надменно осматривала всякого мужчину на улицах, или старалась породить огонек зависти в глазах уставших после рабочего дня женщин, девушка сделала для себя вывод: в такую стужу народ не особо жаждет гулять допоздна. Все люди как в воду опущенные, и только одна Акджан наслаждается наступившей зимой.       Позади чья-то захудалая лавка с набитыми до отвала мешками, а впереди мерцали в свете факелов окна относительно небольшого здания. Акджан с успокоением выдохнула, поскольку дошла до целевой точки. Правда каждый последующий шаг девушки перекрывал доступ кислорода и взвинчивал напуганное сердце юной авантюристки. Пожалуй, кульминацией этих ощущений выступил молодой мужчина, охранявший вход внутрь, как считала девушка. Акджан-хатун крутилась рядом минуты три, не меньше, и когда чувство конфуза пересилило чувство страха, она проблеяла тонким от волнения голоском, подойдя к охраннику, облаченному в плащ:       — А до скольки работает бордель?       — Что? — словно проснувшись, буркнул мужчина, а потом вернулся к вопросу незнакомки уже с ответом, — какой бордель? Я друга жду.       — Как так? Бордель же вроде в этом месте был, — протараторила Акджан.       — Ты путаешь. Это таверна. Я… О, а вот и он.       Высокий худой-прехудой парень подал в руки товарища бокал. Даже Акджан почувствовала этот аромат кипрского вина, которым не единожды угощали маму. Девушка была уверена, что это оно. «Дорогое заведение» — подумала она.       Оба друга посмотрели на Акджан как на полоумную.       — Если тебе нужен бордель, — вернулся к Акджан тот же мужчина, — то иди в следующий квартал.       — Это далеко?       — Да рядом. Там сама все увидишь, — добавил собеседник.       — Спасибо, — нечленораздельно прошептала Акджан.       С ориентацией в пространстве у Акджан-хатун, к счастью, заминок не возникло — девушка убедилась, что она на верном пути, как только услышала гогот, крики и звонкую, но такую холодную отталкивающую музыку. Занимало больше всего то, что ни крутись Акджан перед дверьми по три-пять минут, она бы уже держала путь домой, и ей не пришлось бы отчитываться перед матерью и братом, почему она столь поздно возвращается. Однако всегда можно придумать, что ответить.       Обстановка коридора, ведущая в собственно бордель даже как-то расположила Акджан, потому что здесь никого не было, если не считать мелькавших мимо полупьяных, но таких симпатичных мужчин. Если посмотреть на Акджан, то не останется сомнений, что девушка здесь бывает ежедневно, и ей проще простого за пару мгновений охомутать очередного клиента. Но если бы только кто-то знал, насколько это далеко от правды, — диаметрально противоположно ей.       — А-ха-ха! Краса-а-авица, — проревел напрочь опьяневший господин, волочась наверх вместе с пышненькой девушкой с полу-расстегнутым платьем.       То ли по чистой случайности, то ли нарочно, но оба посмеялись во весь голос, как только пересеклись с растерянной Акджан.       — А это что за мышь? — нетрезвым хрипом протянула та особа, намекая на Акджан.       Девушка с досадой поняла, что она ничего не сможет. Как бы ей ни хотелось почувствовать себя нужной, привлекательной и страстной в глазах мужчин, но сегодня не тот день. Ей словно запах перегара сам кричал: «Ты тут лишняя». Ноги Акджан вывели ее на улицу, и повели, отчаянную, к дому.       Томительные дни и бессонные ночи подготовок уже в прошлом. Наступившим ранним солнечным утром ничто не могло омрачить сладкое предвкушение перед свадьбой сестры султана. Аги и калфы за считанные минуты освободили подушки и подносы, выставленные еще прежде в саду, от снежного налета, а затем дружным потоком направились во дворцовую кухню, ведь там уже второй день томятся в ожидании безупречные яства, причем только из самых дорогих ингредиентов. А по случаю наступившего Курбан-Байрама кухня пестрила мясными деликатесами. Курбан-Байрам традиционно считается одним из наиболее главных и почитаемых праздников мусульманского мира, поскольку его истоки восходят к Священным религиозным текстам. В канун праздника, как правило, правоверные мусульмане приносят пожертвования, совершают хадж, т.е. паломничество в святые места — Мекку и Медину, прощают друг другу все обиды и предрассудки.       — Только бы сливки в десертах не прокисли, — молилась рядом с Муфидой-хатун Нериман-султан, спеша в покои дочери — Шафак-султан.       А такое вполне могло быть, учитывая, что никакие замечания и напутствия от евнуха дворца обычно не возымеют действия: главный повар гарема повар Хикмет-ага только кивает головой, а сам уже через минуту набивает брюхо, напрочь забывая перед сном проветривать амбары и хранилища дворца.       — Мои старые платья уже отправили в семьи бедняков? А неношеные кафтаны? — взволнованно спросила Нериман у хазнедар гарема.       — Конечно, Валиде-султан, все отправили. Ваши подданные счастливы, — с благоговением улыбнулась Муфида, поспевая за госпожой.       — Отлично, — выдохнула мать падишаха, — хоть бы не опозориться в канун Байрама.              — Госпожа, госпожа, госпожа! — влетела в покои взбалмошная Нише-хатун, спеша к своей госпоже Бейхан-султан, а как только увидела ее, то даже не сразу узнала.       — Я никогда на вас не видела этого платья, — восхищенно отметила девочка, откидывая густую челку со лба, — на свадьбе Шафак-султан вы точно всех затмите. А! Собственно, что я хотела сказать, к слову, об этом. Госпожа! Гюзель-султан заперли в покоях. Поговаривают, что ее даже на свадебную церемонию не выпустят.       — М-м-м? — в приятном изумлении промычала Бейхан, за неимением возможности что-то сказать.       На голос Нише выбежал шехзаде Хасан, крутя в ручках ювелирную фигурку в виде голубя.       — Акджан молодец. Какая находчивая девушка, — подчеркнула с позитивом Нише-хатун, — не побоялась написать анонимку и все-все рассказать.       Бейхан-султан же изобразила на лице порицание и строгость. Но Нише поняла, что к чему.       — Конечно, я нигде не упомяну имя Акджан, что вы, не волнуйтесь, — сообразила рабыня.       Тело пятилетнего Хасана дрогнуло, как только мать топнула ногой прямо перед его носом.       — Шехзаде, — обратилась к нему служанка, быстро догадавшись, что растревожило Бейхан, — не могли бы вы оставить фигурку на некоторое время? Ваша мама боится, что она выскользнет у вас из рук и разобьется.       Бейхан одобряюще кивнула. Сувенир предназначался специально для Шафак-султан и Али-бея в качестве свадебного подарка лично от Бейхан-султан.       — Нет, полетели к Шафак-султан на свадьбу! — воскликнул Хасан, имитируя со статуэткой голубя в руке полет.       — Полетим сейчас, полетим, — игриво и беспечно сказала ему Нише, обменявшись с Бейхан добрыми ухмылками.              Прохлада, гонимая ветром, уже донесла до приоткрытого окна мелодичные напевы арф и сазов, хлесткие ударов дхолов (арабский ударный музыкальный инструмент). Кружившая палитра звуков дала понять отчаянной Гюзель-султан, что свадебная церемония уже идет полным ходом. Госпожа положила руки на подоконник и старалась мысленно изобразить, что и она сейчас тоже там, восседает рядом с Нериман-султан на роскошных подушках, отпивает вишневый шербет из хрустальных чаш и для полного наслаждения окидывает Бейхан-султан высокомерным самодовольным взглядом. Но только не сегодня. Только не на этот раз.       — Моя госпожа, — вошла к Гюзель Марьям-калфа, тем самым пулей примчав мать наследника к порогу. За женщиной последовал и скучавший шехзаде Коркут.       — Что такое? Неужели меня освобождают? — понадеялась Гюзель-султан.       Марьям-калфа робко помотала головой, ответив:       — Мне велели шехзаде Коркута привести в сад, госпожа.       — А я? — приоткрыла рот Гюзель.       И Гюзель-султан поняла, что теперь ей останется прозябать в покоях одной, уже без сына. Надежды на то, что хотя бы по случаю Курбан-Байрама госпоже разрешат поприсутствовать на гуляньях, рухнули как карточный домик. Одолеваемая страхом и глубокой обидой, Гюзель-султан рухнула на кровать и залилась слезами. Утешение она находила только в одном — в проклятьях провидицы Ширин-хатун.       Задорный оркестр из арф, дудуков и уд наливал зимний сад искренним чувством радости и даже некоторой детской невинностью. «Наконец-то» — подумала про себя Нериман-султан, аристократично воссев на тахте в главной беседке. По традиции во время никяха (свадьбы) женская половина дворца отделялась от мужской половины. Сад собрал в себе каждого жителя дворца, начиная самим султаном Абдуллой и заканчивая скромненькой рабыней, которая мечтала побыстрее отсидеть церемонию и вернуться во дворец. Несмотря на то, что руки слегка мерзли и хотелось окунуться в шерстяную шаль, наложницы просто безупречно исполнили отточенный до профессионализма танец под аккомпанемент оркестра, невзирая на холод. Халиджи, так назывался восточный танец с акцентом на движении распущенными волосами, почти не приковывал к себе никакого внимания из-за общей суетливости, зато создавал приятный фон на свадьбе. Среди танцовщиц мелькали локоны и Алтынджак, которой улыбался Муслим-ага, расхаживавший средь подушек по саду и следивший за порядком.       — Доченька, как ты себя чувствуешь? — уже третий раз за утро спросила у Шафак-султан Нериман.       Шафак и впрямь что-то чувствовала, но отнюдь не витала в тех безмятежных сладких грезах, о которых хотелось слышать ее матери. К тому же, возможно ли такое, когда сидишь внутри деревянной телеги, как беспутный калека, пока остальные кружат бабочками? Свадьба для Шафак — лишь акт повиновения железному слову матери. При этом нельзя не отметить, что Али-бей симпатизировал Шафак: учтивый, скромный, немногословный. Только на днях она вспомнила, как робко себя вел телохранитель, страшась попасться на пучине чувств, испытываемых к госпоже. И пусть это все осталось в той, прошлой жизни. Как бы там ни было, жизнь до и после травмы — это почти две разные жизни, по мнению самой госпожи. Но одно Шафак-султан, безусловно, радовало: обезболивающие оправдали заявленный эффект, и на лице молодой пышноволосой миленькой женщины нарисовалась улыбка. Несмотря на это, сегодня в ее душе повис груз стыда, поскольку она поняла, что все, о чем ей говорили мать, брат-султан и остальные, — правда. Она действительно все детство провела в этом дворце. Память, почти вернувшаяся к молодой женщине, раскрасила серость последних будней во все цвета радуги.       — Хорошо, — без излишеств ответила матери Шафак.       — Вот и хорошо, — искренне порадовалась Нериман.       — Моя госпожа! — чуть не подпрыгнула на месте Муфида, а затем наклонила голову к Валиде, — семья Али-бея пожаловала.       — Что? Сюда идут? — заметалась глазами Нериман, — но мы же не хотели пышных гуляний. Все должно было пройти в кругу семьи, только среди своих.       Муфида виновато пожала плечами.       — О, Аллах, — вздохнула Нериман, едва ее кислая физиономия не попалась на глаза и распрекрасные лица пухленькой приятной женщины, неказистой девушки чуть ниже ростом и молодого человека позади.       — Здравствуйте, Нериман-султан! — торжественно поздоровалась полненькая женщина, поспешив целовать руку Валиде.       — Приветствую, — натянула на лицо улыбку Нериман, а сама думала: «Какие-то они необычные, словно не наши».       — Меня зовут Арпине-ханым, а это моя дочка — Гаяне, ну а это сын, — начала знакомить с родней Валиде эта женщина.       Молодой человек с густыми, будто борода, черными бровями, поспешил целовать подол платья Нериман, пока ты вытянула ему руку. Учтивость этих людей не знала границ.       — Вы…? — прищурилась Нериман в сторону крупной особы, как та удовлетворила любопытство Валиде:       — Мама Али, моя госпожа.       — А, ну вот, я и хотела уточнить, — улыбнулась Нериман.       — Примите специально от всей нашей семьи и армянского рода подарок, Валиде-султан, — взяв от прислужника увесистую шкатулку, Арпине-ханым преподнесла ее к рукам Нериман. Нериман вспомнила: действительно, Али-бей ведь выходец из армянской семьи, оттого-то Валиде и показались несколько особенными эти люди ввиду другой нации.       — Подстать вашей роскошной персоне, — подхалимничала мать Али, пока Нериман-султан открывала шкатулку.       — А-ах! — замерла она в восхищении, когда открыла крышку.       — Здесь ровно двадцать один хризолит, пятнадцать топазов, тридца-а-ать… четыре граната, десять жемчугов, ну и посерединке еще изумруд, — объяснила Арпине, пока Нериман с безумием и изумлением изучала роскошное, просто неподъемное по своей массе колье. Муфида-хатун тоже взмыла седые брови от неожиданности.       — Как же я его носить буду? — в приятном оцепенении спросила Нериман.       — А вы можете его положить к себе, пусть будет как сувенир, — предложила женщина, а затем переключилась на будущую невестку:       — Ах, Шафак-султан, вы такая красавица! Да пошлет вам Господь выздоровления.       Свадебный насыщенно-красный наряд госпожи изобиловал позолоченными стразами, что отблескивали на свету.       — Спасибо, уже намного лучше, — полусонным голосом ответила ей Шафак.       — А это ваш подарок, госпожа, — вернувшись от прислужника с какой-то еще более напыщенной тяжеленной мерцающей золотом коробкой, заявила мать Али-бея.       — Что это? — даже испугалась Нериман.       — Это тексты философских трудов — самый-самый полный сборник известнейших умов всего человечества, — артистично объяснилась Арпине.       — Книга? — загорелась энтузиазмом Шафак, привстав с деревяшки.       — Да! — кивнула женщина, — у нее очень дорогая обложка.       «И впрямь» — подумала Шафак, когда принимала книгу в руки, — «это книга».       Позабыв о благодарности, Шафак растворилась в габаритах подарка и запахе бумаги, отославшем госпожу в далеко ушедшие приятные деньки из прошлого, когда она прозябала днями в библиотеке покойного супруга — Гюрбюза-паши. В книге не столь много страниц, на первый взгляд, сколько золота на корке. Барельеф с мифическими символами Древней Греции на обложке в первую очередь обратил на себя интерес Шафак-султан.       — Я просто знаю, как госпожа любит читать, — словно в свое оправдание улыбнулась Нериман Арпине-ханым, и неволей случая взглянула на Муфиду-хатун.       — Вы такая приятная чуткая женщина, как мне кажется, — отметила мать Али, обратившись к Муфиде.       — Правда? Ой, благодарю вас, вы тоже, — растерялась Муфида.       Нериман не понимала, с чего это, к чему это, но все равно засияла в ответ на столь теплые слова в адрес ее преданной служанки.       Протиснувшись сквозь семьи Али-бея, шехзаде Хасан подбежал к Шафак-султан.       — Шехзаде, ну погодите же! — спешила за мальчишкой Нише-хатун вместе с Бейхан-султан.       — Извините, — шепнула Нише в лицо Арпине, оглянулась на ее сына, протиснулась сквозь дочь, и предстала в поклоне перед Нериман-султан.       — Мы прилетели к тебе! — воскликнул шехзаде, — это тебе от моей мамы, — недолго думая, Хасан вручил в руки Шафак-султан свадебный подарок.       Стеклянный прозрачный шарик с прикрепленным к его сфере рельефом синего голубя Шафак-султан отметила с теплотой.       — Спасибо, малыш, — похвалила она племянника, вспомнив мальчика без труда.       — Спасибо Вам, — кивнула Шафак и Бейхан, вроде и зная, а вроде и не помня ее.       — Пусть в вашем доме всегда будет мир и покой. Голубь — это символ благополучия и мира, — с поклоном объяснила значение подарка Нише-хатун. И она с Бейхан и наследником удалилась, чтобы ни у кого не возникало вопросов, почему Бейхан молчит.       — А нам вот такие подарки дарят, — усмехнулась Нериман, намекнув на голубя, будто бы жалуясь семье зятя, потому что роскошное колье и утопающая в золоте книга не шли, по ее мнению, ни в какое сравнение с невзрачным стеклянным шариком.       — Муфида, а где Зехра-то? — взмыла Нериман шею к хазнедар, — больше всех на свадьбу спешила, а теперь пропала.       Тем временем и Зехра-хатун, и ее личный прислужник Насух-ага, что страшил всех в гареме своим ростом и подозрительностью, бродили словно тени по окраинам сада, разве что обращая на себя внимание любопытных наложниц, что наслаждали чрева поджаренной бараниной, пропитанной сладкой паприкой.       — Госпожа, можно начинать? Мне же совсем недолго подать сигнал, — предложил Насух.       — Нет-нет, — отговорила его Зехра, — пока еще рановато. Это будет слишком подозрительно. Могут даже на нас подумать. Поэтому… я появлюсь перед Валиде, а ты пока можешь сообщить, кому надо. Но не торопись.       Пока яркая музыка опутывала в себе женскую половину сада, на второй ее половине — мужской — по приказу султана Абдуллы устроили скачки. Топот арабских жеребцов разгонял скуку среди сановников, особенно Исмаила-паши, который едва не засыпал за столом вместе с другими пашами.       Но, безусловно, главное лицо сегодня после падишаха — это жених, Али-бей.       — Теперь я понимаю, откуда в твоих глазах сочилась безучастность ко всему еще в военном походе, — участливо покивал другу, а теперь уже и зятю, Абдулла, — чувства, — заключил он.       — Мне и самому неловко за свое поведение, государь, — пожаловался Али, напрягши брови.       — Неважно, — отмахнулся Абдулла и жестом подозвал к себе Великого визиря — Махмуда-пашу.       — Интересно, что повелитель подарит телохранителю, — отпив из стакана, призадумался Исмаил-паша, обращаясь как бы к коллегам за столиком, наполненным яствами.       — Что сочтет разумным, то и подарит, — прохрипел ему в ответ Хасан Акари, духовное лицо империи.       — И Махмуд-паша вечно рядом с падишахом крутится, — с ноткой ревности произнес Исмаил.       — А как иначе? Махмуд-паша — это великий визирь государства, — разъяснил Хасан Акари.       Резким нервозным движением молодой паша — Исмаил — опустошил стакан.       Как только Абдулла извлек из руки Махмуда-паши кинжал, Али-бей тотчас сообразил, что вот он, подарок. Падишах посмотрел на худое лицо зятя:       — Пусть моя сестра, Шафак, будет окрылена не только твоим теплом, лаской и заботой, но и крепкой рукой, способной остановить и летающего в небе ворона, и надвигающегося предателя.       И падишах вложил в бледные тонкие ладони Али оружие, больше напоминавшее произведение искусства, нежели очередной кинжал. Было видно, сколь старательно подошел мастер к выделке крышки, примостив камешек к камешку.       — Очень красиво, — непроизвольно отозвался Али-бей, и посмотрел на Абдуллу, — спасибо, повелитель.       — Все благодаря ему, — сказал Абдулла, указав рукой слева от себя. Белоснежные одежды засверкали перед взором Али-бея.       — Государь, — поклонился Абдулле подошедший шейх Ирек.       — Шейх почти всю ночь не спал, и, как видишь, довольно скрупулезно подошел к своей работе, — похвалил Ирека Абдулла, указав глазами на крышку кинжала, — я решил, что обычный кинжал в качестве свадебного подарка не запомнится, а вот если украсить, то совсем другое дело.       — Да пошлет вам Аллах процветания, — сказал Али-бей, поцеловав руку Абдулле, а глаза шейха Ирека прищурились от гордости за себя, придав его лицу тем самым еще больше фактуры.       — Там моя мать и сестра с братом прибыли, — запаниковал, опомнившись, Али, и с разрешения султана направился к родне.       — А это еще кто? — заметив среди стражи султана и Али-бея чье-то особое светлое одеяние, спросил Исмаил-паша.       — Шейх Ирек его зовут. Когда-то мы с ним вместе в мечети работали, а теперь он новый мастер во дворце, — объяснил Хасан Акари, прищуриваясь вдаль.       — Ведет себя как выскочка, — через пару секунд буркнул себе под нос Исмаил.       Свадебная церемония обрисовала не только свет и беззаботность на лицах правящей династии — она пролила на щеках госпожей и слезы. Это случилось именно тогда, когда жених — Али-бей — пожаловал в женскую половину сада. Но само ли присутствие мужчины столь заметно опечалило султанш? Конечно, нет. Нериман-султан — это не только «мать гарема» по известному прозвищу, и не только строгая блюстительница законов при дворе. Она еще и любящая чуткая мама, у которой болит сердце за дочь.       Когда Али-бей приблизился к хрупкой и такой беззащитной Шафак-султан, то все очи с трепетом и интересом остановились на их двоих. Клонившееся к закату бледное солнце упало на правую половину лица Шафак-султан, подсветив ее чистые невинные сине-зеленые глаза.       — Дорогая, — с затаенным дыханием опустился Али-бея на колени перед светлым, точно у ангела, взором пышноволосой девушки. Его не смущали сотни глаз, обращенных ему в спину.       Зехра-хатун, и та, оставила ядовитый взгляд, которым уже протравила за все это время профиль Нериман-султан, и наслаждалась красивой сценой на фоне скользких пологих солнечных лучей.       — Госпожа, — прошептав, Али-бей аккуратно подхватил Шафак-султан под мышки. И только ее резкий в ответ непроизвольный визг приковал к себе стеклянные глаза каждого — и заплакавшей Нериман-султан, и опечаленной Бейхан, с щеки которой волочилась капля, и Муфиды-хатун, и наложниц гарема. Только Зехра не двинула ни единой мышцей на лице. Шафак-султан невольно подумала, что она потеряет сознание — в ее спину словно выстрелили из ружья. Это такая боль, что даже боишься дышать. Все свидетельствовало о том, что кости пока никак не хотели срастаться.       Опустив супругу обратно, словно хрустальную вазу, Али-бей окунулся в ее плечи, нежно обхватив спину госпожи. Веки Шафак-султан накрыли глаза, что уже не в силах смотреть на лучистый закат. Желание заснуть прямо здесь, в теплых руках мужа, расслабило и обезболило тело Шафак.       Обтирая переносицу платочком Муфиды, Нериман-султан приложила руку к груди, чтобы потушить костры, обжигавшие ее душу. Страшнее всего для нее было потерять веру. Взвизгивание дочери по-прежнему стреляло эхом в ушах Валиде, сокрушая надежду на благоприятный исход. Плакали все: и госпожи, и дворцовая челядь. Алтынджак с трепетом вспоминала тот день, то безобразие и капли крови Шафак, обагрившие лестницу.       Сад так быстро стал погружаться в сумерки, что Нериман-султан и опомниться не успела. Когда стража вместе с Али-беем перенесли Шафак-султан в карету, Нериман принялась раздавать приказы, чтобы в саду стали потихоньку прибираться. Кроме того, она хотела прямо сегодня, в первую брачную ночь дочери, навестить ее, потому что на душе было неспокойно.       — Госпожа, вам не холодно? — запереживала за Нериман Муфида-хатун, кинув взор на тоненькую шаль, прикрывавшую плечи женщины.       — Нет, — покивала Нериман, хотя, очевидно, ей было уже некомфортно от поднявшегося ветерка.       — Валиде-е, — обратилась к ней Арпине-ханым — мать Али-бея, — разрешите еще раз поздравить и вас, и меня саму, а-хах, с бракосочетанием наших детей и с Великим Курбан-Байрамом, а также позвольте угостить вас айраном по моему рецепту.       Нериман моргнула сватье и кивнула хазнедар:       — Муфида, налей.       — Мама! — прокричал мужской голос издали, — матушка!       Женщины приподнялись со своих мест, увидев мчащегося к беседке султана Абдуллу.       — Повелитель, — протянула Арпине-ханым, низко поклонившись султану.       — Сынок? На тебе лица нет, — испугалась Нериман, начав дышать также часто, как и правитель.       — Матушка, беда! Только что прибыл охранник от приграничного бея, и сообщил, что на дворец готовится нападение. Вроде бы в порту чьих-то два дома сожгли, потом на улице семью убили, и теперь мчатся сюда, — протараторил Абдулла.       — Кто нападет? Кто это? — поднялась Нериман.       — Не знаю, — покивал плечами Абдулла.       Глаза Валиде, Бейхан и Муфиды с маленькими шехзаде округлились от ужаса, и только Зехра-хатун более степенно приняла услышанные сведения.