26 глава

      — Час от часу не легче, — накренилась Нериман-султан, заслонив глаза пальцами, — ну кто это опять может быть? Опять из Европы кто-то?       — Охранник сам ничего не знает, — буркнул Абдулла, — но ясно одно: лучше вовремя принять меры. Я немедленно посылаю известие в янычарский корпус, а вам необходимо вернуться во дворец — здесь оставаться небезопасно.       — Проклятые иноверцы! — ругнулась Нериман.       — Все будет хорошо, — уверил маму султан, хоть и сам уже сомневался в том, что дело закончится миром.       — Я к Шафак хочу поехать, — сообщила повелителю Нериман.       — Нельзя! Куда поехать? — прокричал в волнении Абдулла, — это небезопасно. Тем более сейчас, когда стемнело.       — Я останусь у нее, сынок, мне будет так спокойнее. Не противься, — попросила Нериман.       — Матушка! — воскликнул молодой падишах.       — Я все равно не усну сегодня, если не буду рядом с ней, — настаивала Нериман.       — Ладно, хорошо, только поезжайте вместе со стражниками, — согласился Абдулла.       — Конечно.       — Да-а уж, ну и дела, — взмыла глаза Зехра-хатун, присаживаясь на тахту, проводив вместе с остальными правителя.       Армянка, Арпине-ханым, даже не знала, что и сказать, и как утешить, потому что сама испугалась за свою жизнь.       — Где там моя Гаяне? — попятилась она по сторонам.       — С шехзаде Коркутом играли только что, — успокоила сватью Нериман-султан.       — Я уже здесь, — отозвался тут же Коркут, будучи в нескольких шагах от беседки бабушки.       — И я, — пискнула Гаяне.       — А-а, ну хорошо, я вас не заметила, — кутаясь в шаль, обернулась Нериман       — Валиде, я уже к маме хочу, — пожаловался Коркут, соскучившись по Гюзель.       Нериман отдала соответствующее распоряжение евнуху Муслиму-аге, а потом посмотрела на седовласую хазнедар:       — Муфида, налей нам айран, и пойдем во дворец.       — Очень вкусный, обязательно попробуйте, — прокомментировала Арпине, пока из посеребренной вазы лилась тонкая белая струя, наполняя стакан Нериман.       — Спасибо, — поблагодарила Муфиду Валиде, приняв напиток.       — Прошу, — обратилась Муфида к Зехре, пока та витала где-то в облаках.       Стаканчик рухнул на ковер, окропив и его, и платье Зехры белым, точно снег, айраном.       — А! — воскликнула Зехра, когда поняла, что на нее пролили стакан.       — Извините, — испуганно произнесла Муфида, наклоняясь за стаканом.       — Ты совсем безрукая?! — осадила ее Зехра, — а?       Нериман молчала, и Зехра, сочтя это за вседозволенность, поднялась с тахты, принявшись поносить пожилую женщину:       — Ты не видишь, куда ставишь стакан, Муфида? Совсем уже слепая стала на старости лет? Посмотри, что ты мне с платьем сделала!       Зехру не смущали ни гости, ни дети, ни мелькавшие по сторонам слуги, убиравшие подушки из сада.       Сара-хатун, таща в руках большой поднос с различными деликатесами, к которому даже никто не притронулся, сразу же заслышала вопли Зехры, признав в них уже знакомого человека.       — Ну-ка, — сказала она себе, оставив поднос на земле, а сама на цыпочках побежала к беседке Нериман-султан, пока все остальная прислуга усердно работала.       — Что мне теперь с платьем делать?! — натянув донельзя шелковую ткань у бедер, Зехра представила ее взору Муфиды, которая дрожащими руками пыталась наполнить очередной стакан.       — Успокойся! — осадила бывшую соперницу Нериман, почти не размыкая рта.       — Извините, конечно, но за такое безрассудное поведение слуги должны быть наказаны, — заявила Зехра, присев на место.       — Это мой дворец, и только я принимаю здесь решение, — хладнокровно объяснила ей мать повелителя, и не успела оглянуться, как скандалистка снова подпрыгнула на ноги. Стыд за происходящее перед матерью своего зятя изрядно взволновал Нериман.       — И как прикажете теперь с этим быть?! — окидывая взором потемневшее мокрое платье, всхлипнула Зехра.       — Возьмите.       Муфида-хатун предложила Зехре очередной стакан, на что последняя цинично отказалась:       — Убери это отсюда! Невоспитанная. Никаких манер в этом дворце нет у прислуги! Это безобразие. В Старом дворце и то лучше обходятся. А здесь что? Здесь что за порядки?!       Не выдержав, Нериман-султан поднялась, и влепила скандалистке по щеке.       Арпине-ханым невольно заслонила рот руками, ведь не каждый день станешь свидетелем такой нелепой ссоры людей, которые считают себя элитой.       — О-у! — изумленная поступком Нериман, Зехра потерла рукой щеку, даже испугавшись посмотреть на мать повелителя.       — Перестань меня позорить! — пробурчала Зехре Нериман, — немедленно покинь это место. Свадьба закончилась, все. Чтобы завтра уехала отсюда.       — Какая же вы… — стиснув зубы, с обидой прошипела Зехра.       — Пошла отсюда, — почти неслышно проскрипела у рта Зехры Нериман-султан.       Зехра представила, как захлебывался под навесом подушки ее маленький шехзаде Мехмет, и выпалила Нериман, почти также, еле слышно:       — Ты мне за все ответишь.       — Что? — ухмыльнулась Нериман.       Оставив госпожей наедине, и даже не удосужив гостей извинениями, Зехра-хатун покинула сад. Нериман-султан, как, впрочем, и Бейхан, донимал только один вопрос: почему эта дерзкая особа столь эксцентрично отнеслась к Муфиде? Откуда такой отъявленный гнев в сторону обычной служанки? Огонь ненависти Зехры так и хлынул на Муфиду-хатун, когда последняя в страхе забегала глазами, только разлив айран на платье.       — Ты посмотри, какая! — осуждающе прокричала Нериман, имея в виду Зехру, попутно еще крепче укутавшись шалью.       Ага Зехры-хатун — Насух — и не сразу сообразил, как хозяйка метнулась мимо его профиля подобно горному потоку.       — Госпожа! — окликнул он ее.       — Скажи своим друзьям, чтобы были наготове! — четко и емко указала прислужнику Зехра, приподнимая подол платья, пока поднималась по овражку.       — Хорошо, да, как скажете, но, вот только… Как бы… — послышалось от поспевающего Насуха.       — Ну что ты мнешься? — закатила глаза Зехра.       — Это не опасно? — запереживал долговязый слуга.       — Слушай, после того, что мне сделали Нериман и Муфида, мне уже все равно. Понимаешь ты это? — сказала Насуху Зехра, посмотрев Аге в глаза.       — Расскажете? — полюбопытствовал Насух.       До того, как часы пробьют полночь, осталось каких-то пятьдесят минут. Кругом мрак. Уж не горели факелы в саду и не сверкали серебром чашки и посуда на подносах. А только легкий прохладный ветерок вздымал балдахин в опустевшей садовой беседке. Гости, прибывшие по случаю свадьбы — люди неглупые, а потому они без лишних комментариев поняли, что веселье закончилось, и пора расходиться. Все подарки подарены, все пожелания прочитаны, а недельная свадебная суета пришла к своему логическому завершению. Один только лошадиный топот и скрежет колес кареты пропустил в безмолвие дворцового сада характерный удаляющийся шум.       — Госпожа, — обратилась к Валиде Муфида-хатун, сидя напротив нее, — я считаю, нам лучше переночевать у Шафак-султан во дворце, а не возвращаться потом — уже очень поздно.       — Ты права, — моргнула своей чуткой служанке Нериман, — останемся на ночь у моей птички. Да, мы выехали поздно. Зехра меня взбесила, иначе бы раньше отправились в путь.       Если прежде ладони госпожи, что уперлись в сиденье кареты, вибрировали от грохота колес, то теперь они даже не подрагивали.       — Мы стали ехать медленнее? — уточнила у Муфиды Нериман.       — Может дороги плохие? — предположила Муфида-хатун.       — Мы определенно еле-еле тащимся, — возмутилась Нериман-султан, — ну-ка поторопи кучера.       — Одну минуту, госпожа.       Откинутая от входа кареты шторка представила взору Муфиды нечто такое, что изобразило на лице пожилой женщины фактически животный страх.       — Что такое? — затаила дыхание Нериман, обратившись к вернувшейся на место хазнедар.       — Что-то неладное, моя госпожа, — протянула Муфида, а сама и смотреть боялась на дверку.       Предположив, что от прислуги толку не будет, Нериман-султан сама потащилась к выходу.       — Стойте! — окликнула ее Муфида, тоже встав, как и госпожа.       — В чем дело? — выпучила глаза Нериман, — мы едем?       — Знаете, там повсюду какие-то люди. Что-то кричат. У них сабли в руках, — рассказала Муфида.       — И кто это может быть? — озадачилась Нериман.       Муфида сглотнула.       — Эй! Что там происходит? — закричала Валиде, постучав пару тройку раз по кабине кучера.       И лишь по безмолвию и полной парализации движения кареты женщины поняли, что они встали на месте, и вообще никуда не едут.       — Так, в чем дело? — уже изрядно запаниковала Нериман-султан.       — Ах! — поднесла к груди руку Нериман, как только шторка кареты с яростью кем-то откинулась прочь.       Глаза незнакомца, что выглядывали из-под черной, как уголь, лаковой маски, отразились мурашками на теле перепугавшейся Валиде. Пока Нериман-султан, словно парализованная, смотрела на мужчину, он переключился на Муфиду.       — Стойте! — воскликнула в оцепенении Нериман, как только увидела блеснувшее лезвие ножа у горла Муфиды, — стойте, стойте…       — Где остальное золото?!       Разбойник проревел подобно зверю, пожирая своими черными глазами перепуганную Муфиду.       — Я… м… — с наливавшимися на глазами слезами замычала она.       — Украшения снимай! — рявкнул Муфиде прямо в лицо мужик.       — И ты тоже! — обернулся он к Нериман, на что женщина поднесла руки к груди, упершись до предела в кабину.       — Я долго буду ждать? — повторил он с ревом в лицо Муфиды.       Молясь, чтобы это поскорее закончилось, пожилая женщина, чуть не порвав мочку уха, содрала с него серьгу.       — Вторую! — поторопил ее со злобой разбойник.       Дрожащие пальцы Муфиды держали перед незнакомцем в маске жемчужные серьги.       В это время внутрь ворвался второй, точно такой же мужик, и вцепился в запястье Нериман-султан.       — Нет! Подождите! Не надо! — запаниковала Нериман, сопротивляясь паршивцу.       — Ну и, ну и! — оценивая колье, которое только что судорожно сняла Муфида, протянул разбойник.       — Говори, где ваша золотая жила спрятана, — обратился он приказным тоном к хазнедар.       — Какая ж…ж? — послышалось от Муфиды.       — Если не скажешь, я ее убью, — вмешался подоспевший второй разбойник, который даже не думал отпускать запястье Нериман-султан.       — Послушай! — рявкнула на него Валиде-султан, а потом попыталась вырваться. Но силы оказались неравны. И она пригрозила разбойнику:       — Ты хоть знаешь, кто мы такие? Тебя казнят, если ты хоть что-то мне сделаешь.       Разбойник опустил голову, словно замучался слушать.       — Отпусти, я тебе сказала! — со стиснутой челюстью, заерзала не сиденье Валиде-султан.       — Я считаю до трех, и жду, пока ты скажешь, где все остальное золото! — проревел мужик в маске на Муфиду, — итак, раз!       — У нас нет ничего, у нас нет ничего, — заныла Муфида.       — Два-а, — продолжил стражник.       — Оставьте ее в покое! — вмешалась Валиде.       Лезвие уперлось в изморщиненную шею Муфиды, и женщина мечтала просто под землю провалиться. Она даже не знала, что можно придумать, и что сказать. Нож в мгновение ока сменил положение и всадился жилистой рукой разбойника в туловище пожилой женщины.       — Что вы делаете? — заорала Нериман, — помогите! Помогите! Кто-нибудь помогите!       — Ну так будешь говорить? — наслаждаясь тем, как Муфида-хатун изворачивается от боли, спросил у нее мужик. Седая голова женщины опустилась вниз, и она просто физически не могла ничего ответить.       — Ну и молчи! — рявкнул на Муфиду разбойник, полостнув ее тем же лезвием еще раз.       Протяжный стон Муфиды оставил на Нериман-султан неизгладимую психологическую травму.       Несмотря на то, что организм диктовал свои требования и хотел отдыхать, султан Абдулла накручивал шаги неподалеку от своих покоев, зажмуриваясь от ослепительного пламени факелов. Как выяснилось, сон к падишаху не шел не зря: Великий визирь Махмуд-паша, спешивший вдоль по галерее, как будто знал, что правитель его ожидает. Однако внешний вид и словно почерневшее лицо мужчины не внушало Абдулле ничего хорошего.       — Повелитель, — поклонился султану Махмуд, — двадцать четвертая рота и придворцовые янычары наготове дать отпор любому выступу или мятежу. Возле главных ворот я поставил свою личную охрану. Ну, помимо наших дворцовых стражников.       — Отлично, — кивнул Абдулла, — что же это за напасть такая? Неужели опять люди Папы?       — Я даже ума не приложу, — пожал плечами Великий визирь.       — И этот мужчина, представившийся охранником от приграничного бея… — задумался правитель, подкусывая нижнюю губу, а заодно вспоминая лицо, — толком мне ничего не рассказал. Предупредил только, что на дворец может быть совершено нападение, и нужно быть более осторожными, и все.       — Пойдемте завтра поговорим с ним? — предложил Махмуд.       — Найти бы его еще, — опустил голову Абдулла.       Оскалившееся лицо Насуха-аги — слуги Зехры — потихоньку наблюдало за диалогом правителя и визиря, выглядывая из-за стены. Услышав самое необходимое и достаточное, довольный двухметровый Ага оставил настоянное место, чтобы ненароком не попасться султану на глаза.       — А! Моя матушка! Как же она попадает во дворец? — опомнился Абдулла.       — Напишите ей, чтобы она переночевала во дворце Шафак-султан, чтобы не возвращалась, — посоветовал Махмуд, но тут же засомневался:       — А хотя как написать… В таких нестабильных условиях письмо могут перехватить.       — Зачем она вообще поехала к ней? Вот зачем? — отругал маму султан, искренне переживая за нее.       — Надеюсь, госпожа поступит разумно, и переночует в том дворце, — успокоил Абдуллу Махмуд-паша.       Ни о каком сне в свете последних событий и речи быть не могло. Чтобы как-то успокоиться и привести себя в моральное равновесие, султан Абдулла сел за стол, зажег пару свечей и принялся творить. Выдалбливание фигурок из дерева отвлекало Абдуллу от негативных помыслов. При всем желании побыть в одиночестве падишаху это не удалось. Стражник скромно уставился на пороге, не менее робко спросив молодого мужчину:       — Повелитель, к вам Махмуд-паша.       — Кто? Махмуд? Опять? — растерялся султан, но позволил войти.       — Извините, что так поздно, — поклонился ему визирь, — мне сказали, что вы не спите, а так бы я завтра утром зашел.       — Ближе к делу, — полусонным голосом поторопил чиновника султан.       — Вы просили заняться расследованием в отношении дела Гюзель-султан.       — Да-а, еще и эта ситуация, — совсем опечалился Абдулла, как только ему напомнили о матери его старшего сына. Об этой изысканной женщине, которую хотела обнять одна половина падишаха, но не могла этого сделать ввиду конфликта со второй его половиной.       — И что выяснили? — уточнил Абдулла, на что Махмуд задал встречный вопрос:       — Помните одну из ваших наложниц — Гюльджие-хатун? В прошлом месяце ее поймали за этим же самым занятием. В ее покоях обнаружили порядка десяти флаконов с приворотными средствами.       Абдулла непроизвольно усмехнулся.       — Вчера, еще перед началом свадебных гуляний, Муслим-ага с Марьям-калфой принесли на анализ к лекарше те флаконы, что были изъяты у Гюзель-султан. Эти средства по всем параметрам оказались полностью идентичными тем, что обнаружили у Гюльджие-хатун. Да, конечно, как и говорила вам Гюзель-султан, насколько я знаю, среди этих флаконов были и средства от кашля. Да, лекарша подтвердила. Однако большая часть все-таки… — рассказал Махмуд-паша.       — О, Аллах, — горько улыбнулся Абдулла, — Гюзель…       — Но, по крайней мере, эту проклятую шарлатанку вышвырнули из дворца. По приказу Валиде-султан ее казнят, — утешительно произнес мужчина.       Абдулла, раз такое дело, несколько пооткровенничал с Великим визирем.       — То есть она [Гюзель] хотела меня, эм, приворожить? Ой-й… Она дерзнула пойти на подобное. Это же преступление, Махмуд. Если бы получилось, как она хотела, я должен был стать ее рабом, и исполнять то, что она попросит, — рассудил Абдулла, а потом посмотрел на Махмуда-пашу:       — Ты понимаешь, что я чуть не попался на эти провокации? Я надеюсь, что я не попался! Потому что, вроде, ничего такого не чувствую. Ну Гюзель…       — Значит она очень вас любит, и боится потерять, — скромно предположил визирь.       — Она себя любит, а не меня! — повысил на него голос Абдулла, а после, немного поразмыслив, отдал паше свой приказ:       — Отошлите Гюзель-султан завтра в Старый дворец.       — М-м, хорошо, — словно не желая, поклонился Махмуд, — а шехзаде Коркут?       — Ты в себе, паша? Шехзаде — это член династии, в нем течет моя кровь. Разве я могу отказаться от своего ребенка? Гюзель отошлите, а Коркут останется здесь. Это даже не обсуждается, — огрубел Абдулла.       — Будет исполнено, — повиновался Махмуд.       — А! — задержал визиря Абдулла, — напишите письмо в дом Акджан-хатун, спросите, как она поживает, всего ли хватает в их семье.       — Акджан? — удивился Махмуд-паша, — хорошо, как скажете.       Султан Абдулла уже не сомневался, что ему не удастся поспать этой ночью, когда услышал за дверями его покоев какую-то толкотню и глухой гул. Без разрешения войти Валиде Нериман-султан, дрожа как подстреленная птица, пронеслась через опочивальню сына к его кровати.       — Абдулла! — глотая сопли, позвала Нериман сына.       — Мама? Что такое? Что случилось? — округлил глаза молодой правитель, тут же встав на ноги.       — На нас напали! По дороге к Шафак! Напали прям на карету! Они меня дергали за руку! Сынок! — пожаловалась Валиде.       — Кто? Эти иноверцы? — испуганно уточнил падишах.       — Не знаю! Наверное, — закричала Нериман, — О, Всевышний, как же мне было страшно. Они чуть не зарезали меня!       — Твари, — выпалил Абдулла, опутывая плечи матери своими руками.       — А где Муфида? — уточнил правитель.       — Ее убили! — не выдержав, заплакала Нериман.       Абдулла слов не мог подобрать, изумленный проявленной к их семье дерзостью.       — Вы не доехали до дворца Шафак? — уточнил Абдулла.       — Сынок, ну я же сказала, что на нас напали еще по дороге. В пути. Неужели я непонятно тебе говорю?! — нагрубила Нериман, проникнутая с ног до головы страхом и паникой.       — Муфиду убили, — заключил протяжно Абдулла, почувствовав, что больше нет не какой-то служанки, а его родной тети или даже второй мамы.       — Она, бедная, истекала там кровью, — зажав мокрыми ладонями рот, пожаловалась Нериман, — и меня бы убили, если бы я не поспешила во дворец. Я сюда пешком дошла, сынок! Но они вроде не бежали за мной. Им будто только Муфида была нужна.       — Это были разбойники? — уточнил Абдулла.       — Да, да, — закивала Нериман, — требовали денег, золото. Какое золото? Муфида не смогла ничего сказать, ее и убили.       — Успокойтесь, — прошептал Абдулла и сделал глубокий вдох, а после позвал стражу.       Видимо, этой ночью никому не суждено выспаться. В том числе и Махмуду-паше, который по приказу падишаха должен был вместе с янычарами проштудировать маршрут, отыскать преступников и, безусловно, привезти Муфиду во дворец.       Поставив чашечку с крепким ароматным кофе на поднос, Зехра-хатун обратилась к Насуху:       — Я уже заждалась. Ну, рассказывай. Что там?       — Все получилось. Султан Абдулла и его визири убеждены, что на дворец действительно готовилось нападение, — пробасил со своей высоты Насух-ага.       — И на этом фоне в нападении на Нериман и Муфиду никто не будет подозревать меня, — улыбаясь, догадалась Зехра, как бы уточняя у прислужника.       Насух моргнул в знак согласия.       — Ну замечательно, — отпив горячий напиток, порадовалась Зехра, а потом добавила:       — Ты найди завтра того охранника, вручи ему кошель с золотом и скажи… Скажи, чтобы он пришел к султану и сообщил, что все хорошо, угрозы больше нет. Ну а потом… Вообще хорошо бы, чтобы он покинул столицу. А то мало ли что. Вдруг еще скажет, что это мы все придумали. Пусть уедет.       В безмолвии Насух-ага произвел учтивый поклон.       — Надеюсь, падишаху хватит ума понять, что это нападение — лишь попытка врагов уничтожить династию, — понадеялась Зехра, и снова обратилась к Аге, взмыв максимально вверх голову:       — Теперь надо бы покрутиться в гареме, чтобы выяснить, что там с Муфидой и Нериман. Хотя… Я сама завтра узнаю. Если что-то будет, весь гарем будет об этом трещать.       — Но… госпожа, я сказал моим людям убить только Муфиду-хатун, — робко добавил Насух.       — Так все правильно, — успокоила его Зехра, — надеюсь, ее прибили. А Нериман? Не-е-ет. Очень рискованно. С Нериман-султан мы по-другому разберемся. Хм. Она еще и руки распускает, — добавила Зехра, все никак не оставив в покое ситуацию с пощечиной.       — А вы все-таки расскажете, в чем провинилась эта Муфида? — напомнил Зехре Насух. И, откинув за спину русые локоны, она подозвала его присесть рядом.       — Садись-садись, — расслабила Зехра слугу, невзирая на элементы субординации.       Для Зехры-хатун было не проблемой поделиться с преданным прислужником вопиющей ситуацией во дворце в Манисе. Теперь и Насух-ага знает, что Муфида-хатун хладнокровно задавила ее новорожденного шехзаде Мехмета подушкой. И жажда мести Зехры, как считал Насух-ага, логична.       Фелиде-хатун до последнего не хотела зажигать лампаду, но, так и не сумев заснуть хотя бы на минутку, встала, и подсветила комнату.       — Сахир? — полушепотом обратилась она к сыну, залив комнатку тусклым изжелта-оранжевым светом.       — А, мама, — открыл глаза молодой мужчина, щурясь от света.       — Спишь? — с долей упрека обратилась Фелиде к сыну, — а Акджан-то где?       Сахир всмотрелся во мглу комнаты, озадаченно подняв голову на мать:       — Она что, так и не вернулась?       Прибежавшая в комнатку кошка Акджан протяжно запищала, словно ноет.       — Нет! — еще более осуждающе отозвалась сорокатрехлетняя женщина, — где она гуляет? Не верю я, что она пошла к нам домой. Вы только вчера там были. Зачем опять сегодня? Да и, тем более, идти в такой поздний час. Вчера вернулась уже ближе к самой ночи, а сегодня так вообще не пришла.       — Да, — согласился Сахир, — я тоже переживаю.       — Где она ходит? — спросила у сына Фелиде, уже не понимая, или Она разговаривает, или кошка.       — А ну брысь! — прогнала размяукавшееся животное Фелиде, очевидно, не проявляя к кошке столь же теплых чувств, как ее подлинная первая хозяйка.       — Может есть хочет? — предположил Сахир, взглянув на отскакавшего пушистика.       — Где Акджан? — повторила Фелиде.       Акджан-хатун полагала, что хотя бы эту ночь она запомнит на всю жизнь и проведет ее в сладострастном изобилии, которое бы, наконец, повысило ей самооценку. И на этом, довольно горьком опыте, девушка убедилась, что бывает еще хуже, чем можно себе представить. Устав мелькать посреди зала и танцующих куртизанок будто белая ворона, Акджан поднялась из-за стола и, изобразив наигранную уверенность и надменность, подошла к компании из мужчины и двух хохочущих девушек-красавиц. Акджан бы и рада взять хотя бы для приличия бокал с вином, но, во-первых, девушка не пьет и от слова «совсем» не понимает, как можно употреблять эту гадость. А во-вторых, хорошо бы для начала найти причину, для чего она, собственно, крутится среди этих полупьяных веселящихся людей. Ведь каждому не объяснишь, что это попытка самоутвердиться. Однако обстановка, которую Акджан выбрала для самоутверждения, сколь сильно соблазняла ее, напрочь отключая разум, столь же сильно и вселяла безумную шаткость и неуверенность.       «Я бы никогда так не смогла» — подумала Акджан, пока наблюдала за стройными обнаженными животами девиц и за голодными взглядами клиентов, которые мысленно раздевали и имели их.       «Но ужасно хочется» — призналась себе Акджан, порабощенная неприхотливой и расслабленной обстановкой борделя.       — Будешь? — обратился к Акджан мужчина из компании с двумя девушками.       Акджан увидела перед собой бокал с темно-красным содержимым и, приподняв шею, ответила:       — Нет.       — Что? Музыка играет, я не слышу! — попросил повторить мужчина.       Акджан испугалась одного его уже запаха перегара, не говоря о нем самом.       — Не будет она! — похихикала вторая девушка, с рыжими кудрями, ответив вместо Акджан.       — Странная, — заключила невысокая блондинка с короткой стрижкой, смотря в спину отдалявшейся Акджан, пока та, зажмурив глаза, давила на себя мыслях: «Какой позор».       — А чего-то у нее с лицом? — спросила вторая из компании, рыжеволосая. Несмотря на то, что ожогов почти и след простыл, куртизанка-таки и заметила что-то.       — Одна? — вдруг пролепетал кто-то у уха Акджан, отчего девушка аж вздрогнула. Она уже и не надеялась, что кто-то подойдет к этому скромному уголку. Симпатичный стройный молодой человек в кожаном жакете уставился перед взором Акджан. Девушка невольно полезла поправлять волосы.       — Да, — ответила она незнакомцу, попытавшись изобразить независимость.       — Пойдем тогда? — предложил парень.       Прежде, чем задать глупый вопрос, Акджан догадалась и, недолго думая, согласилась. Вместе с симпатичным, манящим посетителем, губы которого так и хотелось поцеловать, Акджан-хатун поднялась на второй этаж борделя. Ноги и руки дрожали.       Открытая кавалером дверь обдала и Акджан, и парня сладкими благовониями, которыми была нагуляна комната. Это был такой нежный запах, который никак не состыковывался с развратом, царившим во всем борделе. Ей было даже обидно за то, что какой-то развратник разгуливает по таким нежным интерьерам.       — Что будем делать? — имитируя полную адаптированность, спросила у незнакомца Акджан. И, о чем и догадывалась, парень рассмеялся, но постарался себя сдержать, чтобы не показаться бестактным.       — А чего ты хочешь? — съехидничал молодой человек, спустив с себя жакет.       Акджан молчала, потому что затаила дыхание в ожидании того, когда сорочка парня обнажит его, как полагала девушка, твердую поджарую спину и торчащие лопатки. И девушка не ошиблась. Сердце затрепетало и от страха, и от наслаждения, и от волнения.       Откинув сорочку на роскошную кровать с балдахином, его плоский торс и профиль смотрели на Акджан. На нее нахлынуло одно из самых омерзительных чувств, которое только могла вообразить девушка — чувство некоторой правильности, чистоты и непорочности. Акджан просто ненавидела это. И посему, девушка принялась расстегивать пуговицы на платье, чтобы «не отставать» от потенциального партнера.       — Закрой дверь, — попросил ее парень, видя, что Акджан начала раскрепощаться. Однако теперь все раскрепощение враз улетучилось. Девушка почувствовала что-то неладное и постаралась как можно вежливее отказаться:       — Прости, давай в другой раз. У меня там еще дела. Давай завтра?       — Издеваешься? — упрекнул ее парень, обернувшись на девушку.       Веки Акджан слегка накрылись, потому что она сама не в силах смотреть на это поджарое, такое сладкое для нее тело, поскольку она просто не выдержит.       Нерешительность девушки привела лишь к тому, что опечаленный симпатичный юнец потянулся к сорочке, чтобы немедленно одеться.       — Я тебе не нравлюсь? — спросила Акджан, пропустив наружу все свои предрассудки.       — Давай иди отсюда, — огорченный, прогнал ее парень, застегивая пуговицы.       — Какие мы самовлюбленные, — осудила его Акджан и покинула комнату.       — Идиотка! — вскрикнул ей в ответ стройный незнакомец.       Пока Акджан спускалась, вспомнила о ночи, когда султан Абдулла хотел ею овладеть, а она, признавшись, что девственница, убежала. То состояние было идентичным сегодняшнему.       Так и закончился визит Акджан-хатун в один из популярнейших борделей Стамбула. Пока девушка брела, разбитая домой, по пустым улицам города, то молилась, чтобы она зашла домой, а мама и брат уже давным-давно спали и ничего не слышали.       Третий день после нападения на карету Нериман, с его первых утренних лучей до сумрачной ночи, объявлен днем траура во дворце султана. Женщина-хафиз, что лично была знакома с Муфидой-хатун, вынуждена сегодня по случаю смерти знакомой, петь панихидную молитву. Гарем, как говорила Нериман-султан, в этот день перекрасился в черный цвет. Валиде-султан даже сожалела о том, что Муфиде не суждено увидеть, сколь высоко ее почитают и любят. Госпожа хотела бы, чтобы и дочь, Шафак-султан, в этот день поприсутствовала на панихиде, но сочла разумным лишний раз не тревожить девушку — она еще не совсем здорова.       — Да примет Аллах нашу Муфиду-хатун в Раю, да пребудет ее душа в вечности, в райских садах, — проскрипела скрюченная от старости женщина-хафиз, придерживая Священный Коран под мышкой после окончания чтения сур.       — Аминь, — единогласно ответил ей весь гарем: Нериман-, Бейхан-султан, дворцовая челядь — Марьям-калфа, Муслим-ага, и, собственно, наложницы. Зехре-хатун, которая и является причиной сегодняшнего траура, тоже пришлось нацепить на лицо горечь, а на голову — черный платок, прижав собранные волосы, умощенные лучшими маслами.       — Столько лет прослужила в гареме… Очень жалко, что так получилось, — взгрустнула Алтынджак, поделившись тоской с Муслимом-агой.       — Да, да, — повздыхал тот, стоя рядом с бывшей коллегой в ряду с наложницами и слугами.       Проводив чтицу Корана, Нериман-султан поднялась с тахты общей спальни и предстала перед колонкой наложниц, которую замыкали Муслим-ага и Марьям-калфа. А когда-то в конце этой колонке стояла Муфида-хатун.       Глядя на склоненные головы гарема, Валиде-султан незамысловатым жестом позволила им выпрямиться. Она еще позволила себе выделить полминуты, чтобы осушить влажное лицо платочком, а после обратилась вперед:       — Муфида-хатун отдала значительную часть своей жизни этому гарему. Она прослужила в нем двадцать с лишним лет, и прослужила бы еще столько же, если бы не проклятые иноверцы.       На этих словах Зехра-хатун кротко улыбнулась: теперь-то она убеждена, что ее никто даже близко не подозревает.       — Султан Абдулла Хан сообщает, что угроза, нависшая над дворцом, отступила, — сообщила дворцу Нериман, что было встречено выдохами облегчения.       — Однако место хазнедар гарема, которое занимала Муфида, не может пустовать, — продолжила Нериман, а потом немедленно замолкла.       — Вот я сейчас говорю… — присказала госпожа более тихо, — и мне больно.       Но Нериман-султан быстро справилась с сентиментами, ведь когда-то она точно также, весьма внезапно, потеряла своего покойного супруга — султана Омера, но быстро выкарабкалась из траура.       — Поэтому в качестве новой хазнедар гарема я хочу видеть Марьям. Марьям-калфу! — объявила Нериман.       Девушка сначала не поверила — оттого ее рот округлился, и тем самым подзадел Муслима-агу, который, вероятно, метил на это место. Осознав слова Валиде-султан, Марьям-калфа с засветившимся лицом подбежала к Нериман, упав к ней в поклоне.       — Клянусь, что никогда не подведу вас, госпожа. Я даже помечтать о таком не могла, — сказала Марьям-калфа или, если быть вернее, теперь уже Марьям-хатун. Если бы только ее счастливое лицо видела ее бывшая госпожа — Гюзель-султан. Но Гюзель без лишнего шума оставила по приказу падишаха дворец, вот уже второй день прозябая в Старом дворце.       Гарем, бесспорно, в глубине души завидовал Марьям: еще месяц назад она была обычной служанкой, потом калфой гарема вместо Алтынджак, а теперь — сама правая рука Нериман-султан. В ее руках отныне финансовая власть.       — У нее же совсем нет опыта, — промычал тихонько Муслим-ага.       — Да уж, — обливая спину Марьям-хатун завистливым взором, протянула в ответ Алтынджак, — я пять лет преданно служила калфой, но никто даже не задумывался о том, чтобы назначить меня хазнедар.       — Кто бы тебя назначил, если Муфида была жива? — изумился глупостью Алтынджак Муслим.       — А ты почему такой подавленный? Что, думал тебя, поставят? — поддела евнуха Алтынджак.       Но, к удивлению, Муслима, Марьям-хатун вернулась на исходное место без доли надменности и пафоса.       «То ли еще будет» — все же сомневался Муслим-ага.       — Но у нас вышло некоторое недоразумение, — поделилась с гаремом Нериман-султан, — место калфы гарема свободно, а потому требует нового назначения.       — Ну калфой тебя точно не назначат, — пошутила над Муслимом-агой Алтынджак, видя, как его смуглое лицо скривилось от волнения.       — Ой, молчи уж, — осадил девушку евнух, — я вот думаю, может Сару назначат?       Алтынджак пожала плечами.       — А можно потише? — сделала замечание Нериман, услышав, что кто-то в колонке беспрестанно бубнит. Однако, кто именно мешает, госпожа не поняла. Муслим с Алтынджак оставили перешептывания.       — Итак, учитывая, что место калфы также не может пустовать, я назначаю Алтынджак-хатун в качестве калфы.       Алтынджак стрельнула ошарашенным взглядом на Муслима.       — Иди! — поторопил ее евнух.       — Я?! — распылалась в улыбке Алтынджак, — меня назвали?       — Да, иди уже, — подтолкнул ее Муслим и, признаться, не ожидал такого.       Алтынджак даже не верила. Пока она аккуратно целовала платье Валиде-султан, то позволила себе высказать напутственное слово новой калфе:       — С сегодняшнего дня к тебе возвращаются твои прежние обязанности. В связи с тем, что однажды ты уже лишилась этого поста, к тебе предъявляются еще более строгие требования. Помни: ты находишься в резиденции Османской династии и обязана прислуживать только своей госпоже, т.е. мне, повелителю и этому гарему. За любые отклонения от обязанностей и повторение прошлых ошибок ты понесешь суровое наказание, и тебя уже никто не простит.       — Госпожа, большое вам спасибо, — поблагодарила Алтынджак Нериман, подняв на нее голову, — я даже не ожидала. Большое вам спасибо. Я точно не подведу вас.       — Ступай, — отпустила ее мать правителя.       Алтынджак шла по общей спальне и обменивалась своей искренней радостью на лице с гаремом, который, кстати, отвечал новой калфе с взаимностью.       — Можно встать? — попросила Алтынджак-калфа, замерев между Муслимом-агой и Марьям-хатун.       — Угу, — протянула недовольно Марьям, пододвигаясь в сторону, словно ей мало и без того самой высокой должности. Однако иерархию гарема следовало соблюдать, и Алтынджак-калфа протиснулась между Муслимом и Марьям, заняв соответствующее ее должности место.       — А теперь все свободны, — заявила Нериман.       Спустя пару дней Алтынджак-калфа, как стройный речной поток, вошла в свое родное русло, повторно адаптировавшись к должности.       — До свидания, — улыбалась ей очередная рабыня, покидая вместе с учебником комнату для занятий.       — Всего доброго, — провожала с занятий Алтынджак очередную рабыню.       И, когда все рабыни вышли из класса, одна из наложниц робко подступилась к Алтынджак, не зная, как и начать.       — С вами так приятно сидеть на уроках, — стеснительно призналась калфе рабыня, — вы всегда очень понятно излагаете материал, и всегда помогаете, если что-то непонятно.       — Большое спасибо, — улыбнулась девочке Алтынджак, — мне приятно. Тех, кто старается, я всегда поддержу.       После гнета Сары, которая толком-то и не проводила уроки, возвращение Алтынджак-калфы было похоже на глоток свежего воздуха для рабынь.       — Кстати, вы не знаете, где Гюльджие? Ее уже около месяца в гареме не видно, — поинтересовалась у Алтынджак та же девушка, но калфа только пожала плечами.       — Мне надо по личным делам, я должна замкнуть комнату, — сказала ученице Алтынджак-калфа, поторопив ее к порогу.       Даже если бы Гюльджие вернулась к наложницам в гарем, то далеко не всякий бы признал в ней ту элегантную изысканную блондинку, которая с себя прежде пылинки сдувала. Изрядно сдав и осунувшись за последние дни, девушка справно намыливала плечи Саре-хатун, возненавидев каждую клеточку жирного тела прачки. Сара обзавелась личной служанкой, пока гарем даже не ведает об этом. Прачку меньше всего заботило, что Гюльджие выгнали когда-то за связь с провидицей. Какое до этого дело, если комнату с утра пораньше вычищают до блеска, а на столе всегда красуется курочка по фирменному рецепту повара Хикмета-аги? Если бы Сара-хатун не угрожала Гюльджие расправой, последняя бы со всех ног уже удрала от опостылевшей ей прачки.       — Что как кошка дохлая трешь? — ругнулась на Гюльджие Сара, пока та водила вехоткой по ее спине. Хаммам был так жарко напарен, что Гюльджие глотала капли пота. При этом она, внемля просьбе Сары, изо всех сил прижала вехотку к отечным плечам и спине прачки, словно стараясь вдавить ее в кожу и разодрать до крови.       — Потише, потише! Мне же больно! — прокричала Гюльджие Сара. И побледневшая блондинка выкинула прочь вехотку, начав обдувать себя рукой.       — Э! — приподнялась на ноги прачка, затягивая банную ткань, чтобы она не слезла, — а ну подними!       — Я устала, мне надоело, — с одышкой пожаловалась Гюльджие, — теперь я понимаю Акджан. Ты просто отвратительный человек.       — Ой, нашла, кого вспомнить, Акджан! — гаркнула Сара.       Гюльджие набрала в легкие воздуха, потому что дышать в этой духоте было нечем.       — Тебе опять напомнить, что ты у меня служишь? — рассердилась Сара, — подними это и продолжай свою работу.       — А кто тебе сказал, что я твоя рабыня? — спросила Гюльджие.       — Не начинай опять, — всхлипнула Сара, — давай поднимай и продолжай, пока никого нет.       — Я из-за тебя превратилась в страшилище, посмотри на меня! Что это за синяки под глазами? Ты не видишь, на кого я стала похожа? — с досадой воскликнула Гюльджие.       — Я это уже слышала, я помню, — закивала Сара, — продолжай свою работу. Мне долго ждать?       — Продолжать работу? — накренилась Гюльджие, имитируя недоумение, — а еще что? — более грубым тоном спросила она, поднеся к круглым щекам прачки свои искрящие негодованием глаза.       — Я устала, мне надоело. Расскажу всем, что ты творишь, — самодовольно произнесла Гюльджие и развернулась, переступив через вехотку.       — Куда? — дернула ее к себе Сара. Хрупкий стан девушки не мог сопротивляться женщине, которая воистину чем-то напоминала бочку.       — Пусти, с меня хватит! Надоело! — отцепилась от Сары Гюльджие.       — Что ты там говоришь? Расскажешь, что тебя, бедную, мучают? — прищурилась у лица блондинки Сара.       — Да! — без страха заявила Гюльджие.       — А ну давай, попробуй, давай! — зашипела от злости Сара, дергая Гюльджие то туда, то сюда по мокрому полу хаммама.       — Пусти меня, — зажмурилась Гюльджие, стараясь высвободиться.       — Ты у меня никуда не пойдешь! — пробурчала Сара.       — Пусти! — повторила Гюльджие.       — Иди продолжай свою работу, говорю.       — Отстань!       — Иди! — рявкнула Сара и шлепнула Гюльджие по щеке. Вспотевшая ступня девушки пронеслась по мокрому мраморному полу и свалила все тело блондинки вниз. С вопиющим хрустом висок девушки рухнул на периметр раковины, в которую неохотно набиралась вода.       Алтынджак-калфа поняла, что в хаммаме уже кто-то есть, судя по его приоткрытой двери, и спокойно вошла внутрь. По пришествии она поймала на себе растерянный взгляд Сары-хатун, которая уставилась на Алтынджак-калфу и ее банные принадлежности в руках.