28 глава

      Стамбул. 1692 год.       Прошедшие с последних событий два года, словно зеркало, отразились и отпечатались на каждом из представителей правящей семьи султана.       Султан Абдулла — горделивый, дипломатичный и лояльный падишах, — оставил прежнюю благосклонность и невовлеченность к вражеским войскам из Европы. Не успело пройти и года, как Лютеранская Церковь подослала в сердце Османской империи лазутчика. Благодаря острому уму Великого визиря Махмуда-паши и второго визиря — Исмаила-паши — чужеземца задушили на глазах у падишаха, а многочисленные письма с мольбами принять сторону Европы и обратиться в Лютеранство, сожгли на центральной площади перед Топкапы. А как иначе отстаивать личные политические и нравственные границы? История переживает эпоху надлома. Непревзойденный интерес к анатомии человека, к природной силе человека в этом мире обрел форму «прошлого века». Не осталось уже отголосков Ренессанса в форме растиражированных текстов Макиавелли и скульптур Микеланджело. На пьедестал философского и мирского господства выдвинулись такие имена как Томас Гоббс, Бенедикт Спиноза, Готфрид Лейбниц. Кстати, дочь Нериман-султан — Шафак — позволила себе написать письмо в Германию с целью вступить с Лейбницем в деловую переписку. Однако, несмотря на всеобъемлющее стремление Шафак-султан заново адаптироваться к этому миру после серьезный травмы, Нериман-султан пресекла действия родной дочери, не позволив в один прекрасный день не то, что письму, но и птице вылететь из дворца. Нериман-султан — консерватор, жадно сохраняющий многовековые устои гарема. Сочившийся в каждую щель культ Разума постепенно менял жизни людей. Наступала эпоха Просвещения.       Таким образом, на политической арене последние два года Османская империя султана Абдуллы завидно отстаивала свои культурные и моральные ценности. И, прежде всего, подобная обстановка не могла не отразиться на членах правящей семьи, а также целого народа. Если раньше за припрятанную под подушкой иконку Иисуса Христа могли насильно обратить в ислам, то теперь за любое инакомыслие полагался казнь безо всяких судебных разбирательств. Благодаря одному этому из гарема султана Абдуллы за последние три месяца вынесли трупы семи наложниц, одного евнуха и служанки, что помогала повару на кухне.       — Нериман, — поприветствовал «мать империи» достопочтенный шейх Ирек, или, как его привыкли называть за последние два года в гареме — Ирек-эфенди. Это уже не тот чернобровый и остроскулый похититель женских сердец, белоснежные одежды которого вторили не менее белоснежной улыбке. Навсегда остались прозябать в уголке комнаты дишдашу (длинная белая рубаха, которую и носил прежде Ирек) и куфию (головной убор, напоминающий платок). Теперь он Ирек-эфенди, выплавляющий свечи и обрабатывающий драгоценные камни наряду с остальными мастерами во дворце. Кроме того, прежний шейх обзавелся другом. Вместе с Кирамом-эфенди — тридцатилетним художником — Ирек проводил ночи напролет в мастерской, заливаясь незамысловатыми беседами.       — Ирек, — ответила на приветствие тайного возлюбленного Валиде-султан. Наконец-то, полагала Нериман, он оставил в прошлом излишнюю вежливость. Наверняка он теперь чувствовал себя на равных с госпожой.       — Опасно так приходить ко мне посреди бела дня, — предостерегла мужчину Нериман, — хорошо еще, что Марьям-хатун вышла. Если захочешь встретиться, сообщи через служанку у дверей.       — Подождите, о чем вы? — задумался Ирек-эфенди, — почему опасно? Я ваш спутник. Что в этом такого?       Как говорят, нет худа без добра. Хорошо, что Нериман-султан еще не успела воздвигнуть те безмятежные воздушные замки и пока еще не вообразила, как они вместе с Иреком покидают дворец, будучи мужем и женой. Вероятно, бывший шейх так и не смог обзавестись взаимными чувствами к Валиде-султан за целых два года…             — Ничего, — ответила с огорчением Нериман.       Нериман-султан прежде не могла, а после уже и не стремилась к тому, чтобы скрывать от Ирека свои чувства. Чувства, граничащие с похотью и материнской любовью. Но что по-настоящему будоражит сердце матери султана, так это страх попасться на глаза той же наложнице гарема или, не дай Аллах, сыну — Абдулле. Зато конспирации Ирека и Нериман-султан следует отдать должное: мраморный павильон, что располагался близ Золотого Рога, этот скромный на вид особняк, уже не единожды поглощал своими облезлыми стенами страстные томительные признания Нериман и скромную учтивость Ирека. При всей признательности к Валиде, Ирек первый год играл с Нериман, а дальше султан Абдулла выступил в небольшой военный поход, где и был силой пойман лазутчик-лютеранец. После же военной кампании Ирек вернулся вместе с Абдуллой из лагеря, и его отношение к матери правителя стало напоминать известное выражение «и хочется, и колется». Как бы ни старалась Зехра-хатун уличить Нериман в запретных отношениях, ни ей, ни ее пытливому Насуху-аге ничего не удалось. А безосновательно доносить на мать повелителя самому же повелителю — не в духе Зехры-хатун. Женщина молчала и радовалась тому, что хотя бы под давлением султана Абдуллы на Нериман, последняя соблаговолила разрешить оставить ее во дворце. Это все лучше, чем прозябать в сырых комнатах Старого дворца. «Терпение — ключ к победе» — не умалялась в повторении Зехра. Смерть Муфиды-хатун потушила искры мести Зехры за своего задушенного новорожденного шехзаде. Как только окончательно завершились свадебные гуляния и растворилась атмосфера траура в гареме, Зехра-хатун открыла султану глаза на запятнанное кровью прошлое Нериман-султан: ее бесчеловечный поступок лишил жизни не просто какого-то младенца, а потенциального наследника на престол.       — Зехра-хатун, все те поднятые вами сейчас вопросы следовало разрешить еще прежде, в том дворце, в Манисе. Поскольку вы не принадлежите к моему гарему, я и не властен разбирать проблемы такого характера, — объяснил ей тогда султан Абдулла, приняв бывшую соперницу матери на своей террасе.       А по террасе разгулялся в тот момент летний теплый ветерок. Поток воздуха подхватил слезинку у нижнего века Зехры, и поволок ее к носогубной складке.       — Повелитель, но она же убила шехзаде. Это мог быть ваш брат. Брат! — вкрадчиво проговорила Зехра.       — Если бы я что-то видел и знал, но увы, — пожал плечами султан и протер вспотевшее от избытка влаги лицо ладонью.       Султан Абдулла — человек практичный. А если к этой практичности добавить еще некоторую предвзятость к Зехре-хатун, то в результате получится недоверие. И Зехре не удалось вывести Абдуллу хотя бы на скандал с матерью, ведь повелитель уверен, что его мама, Валиде-султан, никогда не лишит жизни новорожденного.       Человек, рано или поздно, почти ко всему привыкает. Но это правило не сработало на Гюзель-султан. Томительные ожидания письма от султана Абдуллы, в котором бы он одарил любимую наложницу прощением, с каждым днем, а потом с каждой неделей и месяцем все пуще разочаровывали Гюзель-султан. Старый дворец так и не смог стать вечным пристанищем Гюзель-султан. «Слишком жестокая плата за какую-то связь с колдуньей» — повторяла Гюзель, в безумном отвращении кося лицо от опостылевших серых мышек Старого дворца. Шехзаде Коркут, ее сын, которому позволили каждый месяц приезжать к маме, уже не окрашивал в тона радуги черные будни Гюзель. Пожалуй, точкой невозврата послужило письмо Нериман-султан для невестки. Его каллиграфические строки обескуражили красавицу-Гюзель, заставив чуть ли не рвать на себе волосы: оказывается, Бейхан-султан забеременела от повелителя. Кто бы мог подумать! Немая госпожа, никому не нужная оборванка, снова подсветилась огоньком страсти в глазах Абдуллы! И тогда Гюзель-султан сочла, что оставаться в Старом дворце — это преступление. «Мне очень жаль, что вы допустили подобное. Я разочарована и разбита. Я возвращаюсь во дворец» — написала она Нериман перед тем, как приказала личной служанке — Эсме-хатун — собирать вещи.       Место калфы гарема, с которого вышвырнули Алтынджак, досталось, как ни прискорбно, прачке Саре. Никто, кроме Аллаха, не узнает, терзала ли ее совесть после того, что она оклеветала свою коллегу. Среди дворцовой челяди Сара теперь третье лицо после евнуха Муслима и хазнедар Марьям. Строгая и беспринципная на людях в гареме, но неспокойная и вскакивающая с койки в своей халупе по ночам. Лицо покойной Гюльджие дважды навещало Сару-калфу во снах. Те ночные грезы больше напоминали кошмары. Вместо того, чтобы услышать голос совести, бывшая прачка предпочла выливать накопленный негатив на несчастных рабынь во время проведения занятий. Если прежде наложниц недолюбливали Сару, то ныне просто ненавидят ее. В одной из стычек рабыня пожелала Саре задохнуться и сгинуть при своих однокашницах. Участь девушки послужила остальным уроком: с доброй воли Нериман-султан несчастную подвесили посреди гарема, а на лоб придавили деревяшку с надписью «Чтоб другим неповадно было».       — Дорогу! — подъедая на бегу пресловутый кусочек лукума, закричал на всю общую спальню евнух Муслим-ага, — Хасеки Гюзель-султан Хазретлери и шехзаде Коркут Хазретлери!       Молодые белые, словно яичная скорлупа, лица девушек замелькали мотыльками по гарему, попутно галдя:       — Гюзель? «Гюзель-султан» сказали?       — Вроде, — поступил ответ от иных рабынь.       — Она приехала?       Бойкий удар по рукам девушки в исполнении Муслима-аги вынудил наложницу закрыть рот на замок. Прям как у евнуха, который даже толком не сумел поприветствовать словами вернувшуюся султаншу, поскольку лукум облепил все зубы. Гарем изрядно расслабился за последние месяцы: прихватить с собой чашку со сладостями и щеголять по всему ташлыку — это еще меньшая из зол. Иной раз Сара-калфа без зазрения совести могла пройти среди девушек в одной ночной сорочке, не смущаясь своих пышных форм. Более же прилежные наложницы охали да думали про себя: «Куда смотрит Валиде-султан?» Но ведь никто из них не подозревал, как женская природа Валиде-султан слаба перед горячим мужским сердцем. Так ли важен на этом сладострастном фоне докучающий гарем?       Первый шаг надменной наружности и независимого нрава Гюзель-султан в гареме подсветил на лицах челяди наивные улыбки. Шехзаде Коркут уже не поспевал за матерью, как было прежде. Двенадцатилетний наследник воспринимал себя самостоятельной личностью, как, впрочем, и зашушукавшиеся рабыни. Нише-хатун — служанка Бейхан-султан — воспользовавшись тем, что за спинами других рабынь ее никто не заметит, бегом покинула общую спальню.       — О, госпожа, приветствую! Как вас давно не было видно! — выпрыгнула из колонки Сара-калфа, учинив поклон матери старшего шехзаде.       Голова Гюзель-султан откинула прямые легкие, как шелк, пряди волос. Каждая клеточка тела этой женщины выстреливала на обывателей дворца непомерной надменностью и пренебрежительностью: поднятый в необъятность взгляд, сомкнутые в трубочку губы и несколько отвернутая от всех голова.       — Госпожа-а, — промурчал подоспевший Муслим-ага.       Гюзель подозревала, что за два года пребывания в Старом дворце она отвыкнет от дворца султана, а получилось, что она возненавидела его. Еще бы: как после случившегося позора смотреть в глаза рабам?       — Шехзаде Коркут, а вы подросли, — заметила Сара: мальчику до роста бывшей прачки уже не доставало каких-то десяти сантиметров.       — А ты похудела как будто, — ответил Саре Коркут.       Весь подчистую гарем рассмеялся. Щеки прачки налились румянцем, а шея от неловкости стремилась втиснуться в туловище.       — Всыплю сейчас! — прошептала особенной хохотунье калфа — той, что стояла за спиной Сары. Вместо гордости за себя Сара потерялась.       Кто бы мог подумать: собственный сын оживил Гюзель-султан. На несколько мгновений.       — Должность калфы гарема пошла тебе на пользу, Сара, — отметила Гюзель. Не сказать, что Сара превратилась в элегантную дюймовочку — отнюдь нет. Однако от вопиющих складок, болтыхавшихся по бокам Сары, остались едва проступавшие намеки на избыточный вес. Все благодаря ежедневной беготне по комнатам дворца.       — Спасибо, госпожа, — поблагодарила за комплимент Гюзель Сара, и спросила:       — Вы к нам надолго?       И Гюзель-султан снова превратилась в царевну-несмеяну, если не в злостную пантеру.       — Что значит «надолго»? Навсегда я тут. В том дворце отдохнула, и хватит, — с пренебрежением объяснила и Саре, и всем Гюзель.       На плечи словно взвалили камни — так чувствовала себя Гюзель, когда изо всех усилий старалась не опустить себя на уровень рабыни, которую могут в мгновение ока выгнать из дворца. Ведь эти услужливые наложницы — не ровня Гюзель.       — Марьям-хатун, а ты не поздороваешься со мной?       Гюзель-султан вытянула голову, поймав взгляд хазнедар гарема — свою бывшую служанку.       — Добрый день, Гюзель-султан, — поклонилась Марьям, словно ожидавшая, пока госпожа обратится к ней.       — Наверное, очень много дел в гареме, раз ты даже не заметила госпожу, которой прислуживала годами? — с претензией заявила Гюзель Марьям. Но как-то это прозвучало не величественно, что ли. Оттого-то Гюзель-султан еще пуще себя обозлила, а уже из-за этого еще сильнее всех ненавидела вокруг.       — Да-а… когда как, — пожала плечами Марьям.       — Ясно, — отрезала Гюзель, — Бейхан что, беременна?       По совершенно непонятной причине все словно воды в рот набрали. Возможно, не ожидали резкой смены тем.       — Ну и что молчим? — повысила голос Гюзель.       — Бейхан-султан на пятом месяце!       Чей-то девчачий голос пропищал вдали гарема. Завистливый взгляд Гюзель-султан встретился с Нише-хатун, которая и заявила о беременности, и о подошедшей Бейхан-султан. Гюзель была готова закрыть глаза и раствориться, как сахар в воде, исчезнув из спальни. Ее язык не мог повернуться, чтобы что-то ответить гордому взору Бейхан-султан и раздражающей выскочке Нише — ее рабыне.       — Марьям-хатун, — обратилась к хазнедар Нише, дергая головой так, словно не просто хочет откинуть челку, а стремится выпендриться.       — Да-да, — отозвалась Марьям.       — Приготовьте для госпожи гранатовый шербет. Лекарша посоветовала, — попросила ее Нише-хатун.       — Как прикажете.       Ресурсы Гюзель-султан исчерпали себя еще прежде, чем она увидела вздутый живот своей бывшей соперницы. Все выглядело до безумия забавно: женщина, лишенная языка, которой впору забиться в уголок и плакать, расхаживает по гарему, хвастаясь пузом. Гюзель обуздывала жаркое пламя гнева, как только могла, пока надвигалась размашистой походкой к Бейхан-султан. Нише даже сглотнула, встретившись с лицом Гюзель, ибо испугалась, что Бейхан могут причинить вред.       Пошатав свой стан взад-вперед перед Бейхан, словно нарочито показывая ей свою злобу, Гюзель пронеслась мимо беременной женщины, самым краешком задев своим предплечьем ее предплечье.       — Валиде! — воскликнула Гюзель-султан, распростерев двери покоев Нериман. Картина в ее комнате забавляла: Ирек спрыгивает с тахты Нериман-султан, занимая позицию безродного раба, который пришел лишь справиться о состоянии Валиде. Одернув скомканные рукава платья, Нериман-султан покрывала Ирека в мыслях оскорблениями, потому что считала его просто дураком: своим подскакиванием он только вынудил Гюзель сомневаться в чистоте помыслов обоих.       — Я не вовремя, — засмущалась, и даже больше испугалась, Гюзель-султан.             — Почему ты входишь без разрешения? — спросила Нериман. Сердце колотилось как ненормальное.       — Гюзель! — позвала ее Нериман, едва невестка вышла за порог.             Скромная, припущенная голова Гюзель-султан вернула женщину в покои Валиде.       — Ирек-эфенди, спасибо, что показали мне ваши наброски, да еще столь близко. Я давно хотела в деталях изучить эскизы будущего колье, — поблагодарила сквозь нарочитую улыбку Ирека Нериман.       — Пожалуйста, — сказал первое, что пришло в голову, Ирек, — я пойду.       Встретившись с Гюзель-султан, арабский красавец невольно взмыл на нее черные глаза: уж очень она была прекрасна — гордая, женственная, не подступная. И Гюзель также, словно потеряв самообладание, кротко улыбнулась Иреку. Эта улыбка больше напоминала не симпатию, а восхищение смелостью. Аллах один точно знает, что было в покоях Нериман-султан, а Гюзель, хоть и не знает, но способна догадываться.       — Я не думала, что ты так скоро приедешь, — призналась Нериман, поднявшись с мягкого сиденья, — почему без позволения заходишь?       — Потому что я хочу убить ее! — разозлилась Гюзель, позволив эмоциям выйти наружу.       — Кого? — испугалась мать султана.       — Бейхан! — не поднимая головы, отвечала госпожа.       — Тц! Так и знала, — посмотрела наверх Нериман, — оставь ее.       — Да вы что? Она же беременна! Как это получилось? Почему вы не помешали? Сколько она раз была у Абдуллы в покоях?       — Э! Гюзель! Остановись-ка! — осадила госпожу Нериман.       Чернь волос, как шторы, облекла треть лица Гюзель-султан.       — Простите, но что теперь делать-то? — обуздав пыл, попросила совета Гюзель.       — Я думала, ты поблагодаришь меня за то, что с моей помощью сын разрешил тебе вернуться во дворец, а ты влетаешь без спроса, кричишь. Где мой внук? — сказала Нериман.       — Коркут с Эсмой-хатун, за дверями, — кивнула Гюзель в сторону, — я благодарю вас, конечно, но что мне теперь делать-то?       — Убивать Бейхан я не буду, — сразу предупредила мать старшего внука Нериман.       — Ну что вы, я и не прошу этого. Меня интересует ее ребенок. А если она мальчика родит? Мы так удачно в свое время избавились от Акджан, и я бы вовек не додумалась, что Бейхан снова встанет на моем пути, — взволновалась Гюзель, проделав два шага к Нериман. Ей как никогда сейчас нужна была помощь Валиде.       — Акджан… сейчас у Шафак и Али-бея во дворце в Эдирне, — изволила уведомить Гюзель Нериман.       Гюзель обомлела.       — Что? Акджан вместе с Шафак-султан? Вы с ума сошли, госпожа? Она же ее чуть не убила два года назад.       — Да ты дослушай сначала! — повысила голос Нериман, утомленная беспрестанной истерикой невестки, — эта Акджан написала Абдулле, мол, желает загладить свою вину из прошлого и поприслуживать у них во дворце.       — Так она служанка… Ну тогда ладно, — поджала губы Гюзель.       — Да и к тому же, Али ее не выносит после событий прошлого. Он следит за Акджан. Я думаю, надо быть безумной дурой, чтобы повторить свои ошибки, — успокоила собеседницу Нериман.       — Надеюсь. Вы сказали, «во дворце в Эдирне». Шафак-султан туда переехала? — уточнила Гюзель.       — Они там уже полгода живут с Али. Видишь ли, мою птичку беспокоили головные боли. Мы с сыном и посоветовали им пожить некоторое время во дворце в Эдирне. А там такой чистый воздух, такая атмосфера, сама знаешь. Главное, что к дочери вернулась память, а боли, я думаю, скоро пройдут.       — Ну да, — согласилась Гюзель.       — Кроме того, там растет столько фруктовых деревьев. Я распорядилась, чтобы моему внучеку Орхану подавали каждый день, — подчеркнула Гюзель инотанцией, — соки и пюре.       — Внуку?! — изумилась Гюзель, распахнув веки, — Шафак-султан родила?!       — Родила, — с теплотой ответила Нериман.       — Да почему я ничего не знаю? — всхлипнула на фоне приятной неожиданности Гюзель, — тут столько всего без меня произошло, оказывается. Сколько ему уже?       — Четвертый месяц пошел.       Похолодевшие ладони Гюзель обволокли запястья матери правителя, и она снова напомнила Валиде о своей животрепещущей проблеме — беременность Бейхан.       — Во-первых, — вдохнув, сказала Нериман, потянувшись свободной рукой к тумбе, — успокойся.       Мягкий воздушный платочек прошелся по щеке Гюзель-султан так заботливо, словно она — родная дочь Нериман.       — Во-вторых… — продолжила Нериман, уступив место интригующей паузе.       Валиде-султан осматривала недоуменное лицо невестки сверху вниз, а после заметила:       — В Старом дворце ты даже похорошела. Тебе идет.       Боясь повредить укладку, пальцы Нериман-султан вобрали в себя лишь кончик распущенных волос Гюзель. На месте прежних локонов теперь прямые пряди.              — Благодарю, — поулыбалась Гюзель, опутываясь благоуханием шафрана, что испустился с ее волос.       — Что за цирюльник наводил такую красоту? — поинтересовалась Нериман.       — Мухаррет-ага. Прислуживает в Старом дворце.       — Вижу, руки у него растут, откуда надо, — похвалила Агу Нериман, — что ж, запишу его имя на всякий случай. А что до Бейхан… Кто такая Бейхан, ну кто?       Гюзель ответила прямо, не взирая на Валиде-султан:       — Кхм. Новая любимица Абдуллы и мать будущего наследника.       — Тх! Да никто она! — отрезала Нериман, ничуть не удивленная словам Гюзель-султан, — и зачем ты говоришь «шехзаде»? Сплюнь, не дай Аллах. Надеюсь, девочку родит. А ну немедленно отбрось все черные мысли и иди готовься. Ты сегодня хорошо выглядишь.       — Готовиться? К чему? Неужели…? — уточнила, догадываясь, Гюзель.       — А как же? Покои повелителя уже ждут. Ночь четверга, как-никак.       — Действительно, сегодня же четверг, а-хах, — вспомнила и засияла Гюзель, ведь, как известно, по сложившейся традиции падишах всегда проводит ночь с четверга на пятницу со своей Хасеки — главной фавориткой.       — И, прошу тебя, никаких слез и кислого лица. Только уверенность, нежность и неподкупная преданность. Вспомни: именно за твою элегантность, теплый голос и лоск тебя полюбил Абдулла, — дала наставление Нериман, а к концу добавила:       — И я.       — Хорошо, — согласилась Гюзель.       — А сейчас, пока есть время, приведи ко мне Коркута. Я соскучилась, — попросила Нериман.       Гюзель-султан, бесспорно, излечилась добрыми речами матери султана, однако какой-то поганый корень засел в глубине души женщины. Его довольно трудно было закопать внутри.       — Госпожа… — робко начала Гюзель. Помолчала. Но не зная, как подступиться к вопросу об Иреке, оставила эту тему вместе с покоями Нериман-султан. В конце концов, Гюзель уверена, что Нериман еще в своем уме и осознанно ни за что не сблизится с Иреком-эфенди, поскольку это запрещено и чревато не лучшими для Валиде последствиями.              За минувшие два года у Акджан-хатун было предостаточно времени, чтобы вплотную заняться собой и самоанализом. Тот стройный притягательный парень, торс которого вскружил голову Акджан в борделе, пополнил список «негодяев» девушки, заставив ее страдать от безответных чувств. Почему так происходит? Двадцатичетырехлетняя девушка искала ответы на эти вопросы в книгах, совещалась с учителями, и даже с духовником султана — Хасаном Акари. Акджан не может утверждать, что отыскала ответ на свои вопросы — она ищет. Но став постоянным жильцом дворца в Эдирне, где проживают супруги — Шафак-султан, Али-бей и их сын, — времени у Акджан на самопознание практически не осталось. Круговорот судьбы вращал Акджан-хатун по накатанной полосе, словно проверяя, насколько ее хватит.       Впрочем, с лица Акджан-хатун последние пару дней не сползала не то, что бы улыбка, а скорее блистающая надежда на нечто прекрасное. Молодой человек, с которым Акджан познакомилась пару дней назад на неприглядных улицах Эдирне, залечил стонущее сердце девушки обещанием прогуляться по городу, познакомить ее с самыми завораживающими и непревзойденными по красоте местами Эдирне. Чувство ожидания сказки, была уверена Акджан, слаще и ярче самой сказки.       — Акджан, достаточно уже, садись с нами, — обратилась к девушке Шафак-султан, очертившая взором и шагами залу дворца. Конечно, это не те роскошные хоромы дворца покойного Гюрбюза-паши, где, собственно, Шафак-султан и упала с лестницы, зато здесь словно более уютно.       — Хорошо, — выдохнула Акджан, отпрянув, наконец, от осточертелой ей лилии в вазе, венчик которой падал, несметно досаждая. В глубине души Акджан понимала, что она ни разу не служанка, однако всегда изображалась беспредельно услужливой рабыней. Так она собрала целую коллекцию похвальных од от Шафак и остальных прислужников дворца, которые восхищались ее трудолюбием. При этом сама девушка даже смотреть уже не могла ни на тряпки около входа во дворец, ни на ковры с подушками, которые нужно вечно поправлять, ни на ту вопиющую лилию, которая давным-давно завяла, но жалко выбросить, ведь букет тогда «облысеет».       Акджан смотрела, как семья собирается за подносами, тарелки на которых источали аппетитный запах куриной грудки, и просто растерялась: куда Шафак попросила ее присесть? Вместе с ними?       — Акджан, — позвала девушку Шафак.       Так и оказалось: госпожа хочет видеть за столом со своим мужем еще и ее. Акджан скромно присела на подушку.       — Как Орхан, заснул мой сладкий мальчик? — спросила через плечо няньку Шафак.       — Уснул, госпожа. Спит, как ангелочек, — поулыбалась служанка, и удалилась из комнат, чтобы не мешать вечерней трапезе.       — Дорогая, ты принимала снадобье лекарши? — прошептал Али-бей, всмотревшись в лицо Шафак.       — А у меня не болела сегодня голова, — гордо, но с простотой, подняла голову Шафак, взмыв пушистыми кудрями.       — Правда? — уточнил Али, посветлев, — ах, как замечательно. Значит, правильно говорят, что воздух в Эдирне любого на ноги поставит.       — Да, мой дорогой, — растворилась в улыбке Шафак, любуясь, как вилка в руках Али отрезает кусочек мяса.       Будучи в тени супругов, Акджан-хатун отнюдь не пряталась, а напротив — сверкала радушием. Ей было так сладко наблюдать за отношениями счастливых людей. Она терялась, не понимая, где заканчивается восхищение и начинается зависть. Акджан бы тоже хотелось обратиться к Али-бею «дорогой». Ведь это спокойный, учтивый, мужественный бей. А кроме того, стройный, и с бородкой на лице, как и предпочитает Акджан. Но, увы, весь тот месяц, что Акджан живет вместе с Али и Шафак, Али-бей относился к ней предвзято.       — Акджан, ты стесняешься? — уточнила у девушки Шафак, посмотрев на Акджан.       — Я? Почему? — взволновалась она.       — Ты так ничего и не попробовала с тех пор, когда мы сели, — объяснила Шафак, — невкусно?       — Ах, нет, я задумалась, — улыбнулась Акджан, а когда Али-бей невольно посмотрел на нее, пережевывая лакомый кусочек, то ему улыбнулась еще шире.       — Сегодня не пойдешь гулять по городу? — спросила Шафак.       — Нет, пока нет, — ответила Акджан. Пока не было необходимости. Сейчас девушка ожидает письма от своего любимчика — высокого худосочного парня по имени Аслан. Хотя Акджан и подозревала, что Аслан сейчас выпивает в какой-нибудь из своих веселых безропотных компаний, однако она верит и надеется, что он и про нее не забудет. Зато отговорка «пойти погулять по городу» отлично сработала на супругах. Несмотря на то, что это ложь, Акджан не намерена делиться ни с кем хлесткими волнами страсти и страха, что бушуют у нее внутри.       Не сказать, что Акджан расстроена выздоровлением Шафак-султан, однако, пока девушка отпивала шербет из позолоченного стакана, она задумалась об одной вещи: за что она претерпела те ужасные муки, оскорбления, душащие ее руки Нериман-султан, кипяток, опутавший лицо? Шелковый шнурок едва-едва не затянулся на шее девушки. Стоило ли это все вполне здоровой сегодня Шафак-султан? По этому случаю Акджан-хатун пожелала дочери Нериман еще раз выздоровления и всех благ. Из всей династии ей приятнее всего было общаться именно с Шафак-султан.       — Спасибо, — моргнула Шафак, а затем, посмеиваясь с наполненным едой ртом, добавила Акджан:       — Главное, чтобы больше не повторилось того, что было во дворце моего покойного мужа. О, Аллах, я никогда этого не забуду.       Акджан зависла, так как попросту не поняла, о чем сейчас сказала Шафак.       — А что было? — тревожно поинтересовалась Акджан.       — Да я помню, как мы с тобой столкнулись. Ой, Аллах… Знаете, — сказала Шафак, и обратилась одновременно к Али и Акджан, — я же тогда бежала, чтобы остановить Алтынджак-калфу. Я ее послала в свои покои, но совсем забыла, что у меня в комоде лежат твои письма.       — Мои? — скромно, с проступающей улыбкой уточнил Али.       — Да, любовные, из военного похода, — хихикнула Шафак в ответ мужу, — ой-й… Если бы я знала, что мама была не против этой свадьбы, я бы так глупо никогда не поступила, клянусь Вам, а-хах. А я ведь бежала, чтобы задержать Алтынджак-калфу.       Вот Акджан и услышала ответ на давно мучивший ее вопрос. Но все же изволила уточнить у Шафак:       — Вы… То есть вы все помните?       — Как ты сбила меня с лестницы?       Прищуренные маленькие глаза Шафак-султан посмотрели на посеревшую Акджан.       — Конечно, — добавила с легкостью Шафак, словно и не сердится на девушку, — я уже давно вспомнила этот забавный случай.       — Я не знала, — протянула Акджан, словно ожидая какого-то подвоха.       — Ну ладно я, а ты откуда неслась как безумная? — спросила у Акджан Шафак.       Только Акджан открыла рот, как очередной взгляд Али-бея обратил на себя ее внимание. На этот раз муж Шафак исподлобья то ли осуждал, то ли будто даровал одними только глазами прощение Акджан. Тепло сразу же обволокло душу девушки, а вместе с тем придало ей долю уверенности.       — Я зачиталась в вашей библиотеке, госпожа. Уснула там. А потом вспомнила, что вы ж меня ждали внизу, и… поспешила, — скромно поделилась сведениями Акджан, хотя сама слабо верила своим же словам.       — Все-таки это случайность, — как бы ожидая подтверждения своим словам, глухо произнес Али.       — Я вам клянусь, — с увеселением отвечала мужу Шафак Акджан, а затем посмотрела на госпожу, добавив:       — Если бы вы знали, что мне пришлось пережить. Мне обожгли кипятком лицо! Слава Аллаху, все уже давно зажило.       — Правда? — удивилась пышноволосая хрупкая госпожа, — мать приказала*       — Да! — повысила голос Акджан, — более того, меня чуть не казнили. Должны были задушить во дворцовом саду на глазах у всех наложниц и госпожей.       — А что же ты не сказала Валиде-султан, что ты не намеренно причинила вред госпоже? — спросил у Акджан Али. А девушка уже мысленно принялась считать, который раз супруг Шафак обращается лично к ней. Такое впервые. Все минувшие недели бей даже не смотрел на девушку.       — Так я говорила, разумеется, — прижав к груди руку, призналась Акджан, — вы думаете, она поверила, Валиде? Всевышний, что я тогда пережила!..       — Пусть все плохое останется позади, — мимолетно улыбнулась девушке Шафак.       — Шафак-султан, раз вы все давно вспомнили, то не могли бы вы переговорить с Нериман-султан? Сказать ей, что я абсолютно ни в чем не виновата, — попросила Шафак Акджан.       — Так и сделаю, — уверила девушку Шафак, — я помню, что это совершенно нелепая случайность.       Надежда на то, что Нериман-султан вместе с ненавистной прачкой Сарой осознают свою ошибку, проникла в сознание Акджан. Бесспорно, на извинение от них обеих она и не рассчитывала, однако представляла, как же это эффектно бы выглядело.       - Как Алтынджак поживает? - вспомнила Шафак-султан, обратившись к Акджан.       - А я с ней даже не общаюсь. После брака с моим братом - Сахиром - они переехали в другую часть Стамбула. Живут в небольшом уютном доме. Я думаю, хорошо. Правда поначалу она даже плакала: вероятно, не хотела расставаться с дворцом, - рассказала девушка.       - Ну, конечно, - поддакнула Шафак, окуная в рот очередную оливку, - Алтынджак не один год прослужила в гареме. Если бы не гибель этой девушки, так бы и осталась калфой.       - Никогда бы не подумала, что Алтынджак способна кого-то убить, - засомневалась Акджан.       Опустошенная на одну треть тарелка с пловом так и кричала супругам: «Пора выходить из-за стола». По обычаям, в домах и дворцах османской знати, полагалось наполнять блюда до краев, чтобы стол изобиловал деликатесами. Кроме того, даже если желание отхватить там кусочек зефира и отведать здесь ложку меда превалировало, следовало просто завершить трапезу, чтобы не подпортить себе фигуру.       — Али-бей, — обратилась к мужчине Акджан, воспользовавшись комфортным безмолвием, не считая хруста едой.       — М? — отозвался Али, обтирая руки салфеткой.       — Ничего, — заскромничала Акджан, сжав плечи.       Мгла наступавшей ночи погрузила Эдирне и дворец в беспроглядную чернь.       — Шафак-султан уснула. Приберись в зале, и на сегодня ты свободна, — пропищала в лицо Акджан молоденькая рабыня, прислуживавшая во дворце, почти не различая ее лица ввиду темноты.       — Ладно, — моргнула Акджан, а потом посмотрела на диван подле окна: бурый в полоску велюровый жакет быстро подсветил Акджан ответ на возникший в ее голове вопрос.       — А… Али-бей? — указав рукой на уснувшего мужчину, обратилась она к служанке.       — Пусть спит, — перешла на шепот девчонка, — устал, наверное.       — Устал, — улыбнулась Акджан. Как бы там ни было, ее смущало, что супруги не спят в одной комнате. Такое случилось за месяц впервые.       — Туши свечи. Я ушла, — удаляясь к главным дверям, пискнула рабыня.       Осмотрев зал, Акджан-хатун прямо растерялась: что прибирать? Все чисто. Все убрано. Все на своих местах. Теплое пространство, накаленное за день свечами и камином, еле живая свечка в уголке зала и стройная тишь расположили к себе Акджан-хатун. Ей подумалось, что ей не нужны никакие богатства, счастье и признание — достаточно остаться здесь, на этом самом месте, стоять, созерцать, порхать в мыслях и растворяться в грезах. Дай только волю Акджан, девушка стремглав бы умчалась творить добро и вдохновлять людей на построение светлого будущего. И, воспользовавшись этим возвышенным состоянием, Акджан, ведомая теплым сердцем, очутилась у изголовья Али-бея. Взрослый мужчина сопел как ребенок.       — Такой милый, — тихонько, почти неразличимо шептала Акджан, дыша в профиль Али-бея.       На этом девушка успокоилась. Как-никак, разум еще не окончательно продался сердцу, и Акджан-хатун удалилась от дивана.       — Ты кто? — послышалось позади.       Акджан замерла на месте.       — Зажги огонь, — попросил ее голос.       Стыдясь саму себя, Акджан пожалела, что так и не сумела вовремя себя остановить. Но, пока Али не признал ее, девушка поспешила направиться к дверям зала.       — Акджан, стой! — позвал ее Али.       Акджан, кажется, задышала страхом и стыдом, зажмурив глаза.       — Я просто долго убиралась, — вымолвила осиплым голосом девушка в полуобороте, — я уже ухожу.       — Погоди.       На сей раз тон Али прозвучал изрядно ласковее. «Но это ложь и искажение, приманка», — была убеждена Акджан.       Зажженная, почти расплавленная до основания свечка, несла вместе со своим тусклым отблеском лицо Али-бея к Акджан. Приблизившись к ней максимально близко, супруг Шафак уточнил:       — Убралась?       — Да, — виновато отвечала Акджан.       — А теперь я скажу: то, что я поверил в твою невиновность, еще не означает, что я в тебя влюбился. С какой стати?       Акджан завидовала проницательности Али: с таким чутьем и психологизмом она давно никого не встречала.       — Да я даже не думала об этом, нет, как же это… — оправдывалась девушка.       — На.       Али вложил в руки Акджан расплющенную свечку.       — Иди ложись, — добавил он.       Поданная свеча олицетворяла в глазах Акджан заботу Али, ведь он не хочет, чтобы девушка запнулась, плутая по мрачным коридорам ночного дворца, пока добирается до комнаты.       — А вы тоже идете? — уточнила Акджан, поворачивая голову вместе с траекторией прошедшего Али.       — Ну конечно, — уже чуть раздраженно отвечал ей бывший телохранитель султана.       — У меня пока есть время. Может вам чем-то помочь? — предложила Акджан, игнорируя самоконтроль.       — Да, — обрадовал девушку Али-бей, а затем добавил:       — Открой окна. Пусть зал проветрится. А потом иди ложись.       — Я имела в виду, нужно ли что-то вам лично? — спросила Акджан, заведомо боясь услышать что-то негативное от бея.       — Хатун, — обратился он к ней как к одной из тысячи безликих служанок дворца, — мне нужно, чтобы ты оставила меня в покое. Я хочу спать.       — Простите, разумеется, — опустила голову Акджан.       Разговор уже и правда пора было заканчивать, поскольку еще пару мгновений, и горячий воск обожжет девушке пальцы.       Кинув на Акджан осуждающий взгляд, Али-бей оставил залу.       — Ай! — громко шепнула девушка: воск растекся по указательному пальцу.       Акджан-хатун расстелила себе насколько можно тише постель, чтобы та соседка-рабыня по комнате не проснулась, и опустила уставшее тело на прохладу свежего пододеяльника. Девушку не покидало ощущение, будто она проиграла. Плотно облачившее ее вплоть до губ одеяло словно спрятало Акджан от бесчувственной реальности. Прижавшись щекой к подушке, девушка сжала рот, лишь бы ее рыданья не донеслись до ушей соседки и не разбудили ее.