29 глава

      Влажное лицо Акджан-хатун только напомнило ей, что, оказывается, быть жертвой приятно. Реветь от осознания себя несчастной — это как принять лекарство от боли. Сон уже погружал в себя Акджан, а она все размышляла о том, что действительно ей нужно от этой жизни. Правда месяц проживания в другом городе разжег в Акджан острую тоску по дому, по матери и, особенно, по любимой кошке Ласке. Серо-бежевая нежная мордочка, что обрисовалась в воображении Акджан, подарила ей порцию неоценимого тепла и заботы. В этих утопических картинах хотелось раствориться. Возможно, если ничего не выйдет с Али-беем, Акджан рассчитывала на запасной вариант — парня по имени Аслан. Ведь именно мыслям о нем Акджан обязана столь воодушевленному и сладкому состоянию.       Поверхностный сон, принявший к себе Акджан, нарисовал ей незамысловатую картинку: мокрая зима сменилась легким откровенным летом. Некогда опрокинутые в родном доме Акджан стулья занимали свои родные позиции, а в главную комнату сочилось мягкое лучистое солнышко. Играя с братом Сахиром, как в свои беззаветные пятнадцать лет, Акджан поймала взглядом Фелиде-хатун: женщина устремилась к входной двери, а попутно сдунула то здесь пылинку с книги, то там протерла помрачневшую вазу.       — Мама! Куда ты? — стрельнула невинными глазами Акджан в сторону матери.       Фелиде-хатун удостоила дочку лишь интригующей улыбкой, но столь чистой и наполненной терпким ожиданием. Двери отворились. Образ вошедшего мужчины затаил дыхание Акджан, а приоткрывшееся из-за сквозняка окно впустило в помещение мягкий июльский ветерок. Освобождая руки от громоздких коробок, мужчина с приятной тяжестью вздыхал.       — Ну, ну дай я тебя обниму, — попросилась Фелиде, не в силах больше терзаться тяжестью разлуки.       Акджан никак не могла взять в толк, кто это такой. Благородный господин отдаленно напоминал Акджан некоего из знакомых ей людей, но одновременно с этим не напоминал и никого вовсе.       — Как я скучал!       Добрый мужчина сжал Фелиде так, словно боялся потерять.       — Я думала, я не доживу до этого дня, — тоскливо-отрадно произнесла Фелиде, любуясь потолком комнаты.       — Ну что же ты, что ты, — взбодрил любимую чернобородый высокий крепкоплечий мужчина.       Сахир смотрел на сестру — Акджан — словно спрашивая у нее, кто это.       — Акджан? Дочка! — отпрянув от Фелиде, засверкал улыбкой этот неземной, по представляю Акджан, принц, — Сахир, сынок.       — Это наш папа! — воскликнула, сообразив, Акджан.       Лучистое солнце, казалось, радовалось за воссоединившихся отца и детей, заполонив комнату ослепительным светом.       — Так ты живой? Ты… а откуда ты вернулся? — залепетала Акджан, боясь разрыдаться.       — Я? Вам мама сказала, что я погиб? — уточнил у детей мужчина, а потом с наигранным порицанием оглянулся на Фелиде.       — Ну мама! — посмеялся мужчина, — неужели вы думали, что я оставлю свою любимую красавицу? — обратился он к Акджан и Сахиру.       Шершавый, но теплый палец отца, прошелся по поблескивавшей щеке девушки.       — Сахир, — тепло отозвался он, окинув взором сына, — как мне приятно видеть, что мой сын уже такой взрослый. Растет мое продолжение, Фелиде.       Женщина ответила на обращенное к ней лицо любимого легкой беззаботной усмешкой.       — А, я же привез подарки! — вспомнил отец, а после направился к груде коробок.       — О, Аллах, это похоже на сон, — выдохнула с облегчением Акджан, защурив глаза в ответ на ослепительное, уже садившееся, солнце.       — Что говоришь? — переспросил у сестры Сахир, не расслышав.       — Ну-ка открывай, — как мальчишка, подбежав к дочери, заботливый отец подал ей пока еще упакованный подарок.       — Ой, а что там? — с наивной простотой заинтересовалась Акджан.       — А вот открой, — заинтриговал ее отец.       — Доченька, ты положи на пол, так будет удобнее, — предложила Акджан Фелиде, присоединившись к семье: подарок также подогревал ее любопытство.       Мгновения распаковки напоминали Акджан праздник. А уж как отрадно, когда реальность с лихвой оправдывает ожидания! Так и получилось с Акджан.       — А-а-х! — замерла в восторге девушка, едва отклеила тугую крышку, — это же платье королевы Гюльпери, которую показывали нам в спектакле! Да, это же оно?       Отец самодовольно кивнул головой.       — А где ты его нашел?! — подняла на отца голову Акджан.       Мужчина опустился к девушке на корточки. Слегка посмуглевшие пальцы накрыли хрупкие ладони Акджан.       — Да я весь мир могу положить к твоим ногам, — признался мужчина, — ты только пожелай.       Пока Акджан боялась только лишь помыслить о том, что это может быть сон, она протянула руки, чтобы с жадностью обнять отца: вдруг не успеет. Девушка не поняла, что пошло не так, однако на месте лица папы теперь наводившая тоску ваза с тюльпанами — орнамент на стене. Непроизвольно поморгав, Акджан-хатун перевернулась на спину и осмотрела пространство. Она чувствовала себя не иначе, как рыба, которую лишили привычной ей водной стихии. Девушку оторвали от родного очага.       — Папа? — приподнялась она с постели. Реальность сложилась воедино, как собирается из деталей пазл. Голова девушки вновь опустилась на влажную подушку.       — Господи-и, — зажмурила она глаза. Какая-то часть Акджан отмерла и погибла. Именно так ощущала себя девушка. Всяческий очередной факт из ее текущей жизни топтался по Акджан, едва только он всплывал в голове. «Это не мой папа» — то был первый факт, всадившийся в осознанность Акджан на фоне картины сновидения. За ним последовал другой: «Я не знаю этого мужчину». А все последующие факты, например, «отец погиб, и он бил и оскорблял маму», в конечном счете, душили Акджан незавидным сокрушительным унынием. Сказка просмотрена. Да, она коротка. Но божественна…       Фахрие-хатун — соседка по комнате с Акджан — в полудреме наблюдала, как укутанная спина девушки сотрясается, и как Акджан старательно заглушает накатившее горькое рыдание.       На подносе уже давно остыла палитра из турецких деликатесов вроде манного пирога, от которого султана Абдуллы с детства было не оторвать, а в дверь Гюзель-султан так никто и не постучал. Каждая секунда, как песок, просачивалась сквозь пальцы, сыплясь в небытие.       — Мама, ты еще не идешь спать? — высунув голову из комнатки, спросил у Гюзель шехзаде Коркут.       — Скоро, — недовольно отвечала та, а сама подумывала о том, что не мешало бы сыну иметь уже отдельные покои. Кроме того, шехзаде должен понимать, что мать ждет отца.       Возвращение служанки — Эсмы-хатун — не сотрясло на лице Гюзель ни единой мышцы.       — Госпожа, — ропотно замялась девушка двадцати пяти лет — высокая, справная, как говорили, «кровь с молоком».       — Не придет, да? — безрадостно уточнила Гюзель, словно гипнотизируя вазу с фруктами, приготовленную для падишаха.       Служанка помолчала, а вот Гюзель высказала свои догадки:       — То есть повелитель не приказал ни позвать меня, ни сам не изволил прийти?       — Ой, — выдохнула служанка, ведь и так все ясно.       — Хорошо. Кто же тогда у него сегодня в покоях? — спросила женственная госпожа, взглянув на Эсму-хатун.       — Никого? — за неимением ответа у служанки, добавила Гюзель.       — Я Бейхан-султан видела… — едва начала объяснить Эсма, как Гюзель растворилась в своих страданиях: она уже не слушала прислугу.       — …В хаммаме, — закончила Эсма.       Как известно, любая наложница, готовая пройти золотой коридор, ведущий к покоям падишаха, обязана накануне хорошенько вымыться и надушиться.       — В хаммаме? Давно? — уточнила Гюзель.       — Буквально недавно. Перед тем, как вернуться к вам, я еще на кухню забежала, попросила поваров приготовить фисташковый крем для повелителя, — отчиталась Эсма.       — Пусть они подавятся своим кремом, — почти неслышно пробурчала Гюзель, окончательно раскиснув.       — М? — вытянулась Эсма-хатун вперед.       — Иди, — кивнула ей на дверь Гюзель.       Оставшись одна, Гюзель-султан принялась морально подготавливать себя к не лучшим временам, если не сказать, что худшим, в ее жизни. Шехзаде Коркут просто не понимал, как можно в столь напряженной атмосфере заснуть. Двенадцатилетний мальчик даже не старался.       — Мама, что тебе сказали? — поинтересовался Коркут, надвигаясь в главную комнату.       — Я же сказала тебе «иди спать», — нагрубила сыну Гюзель.       — Не кричи, — возразил Коркут.       Гюзель поднялась с подушки, а затем посмотрела на ребенка, словно он бельмо в глазу.       — Тебе завтра на учебу. Иди ложись! — повторила Коркуту мать.       — Я больше не буду с тобой разговаривать, — обиделся на мать шехзаде, а затем, хлестко задернув шторы, вернулся в свою комнатку.       — Поговори мне еще! — рявкнула Гюзель и с силой швырнула по сторонам волосы, не жалея их, а выражая на них все отчаяние. Браслет с высококаратным золотом метнулся к подносу, звонко ударившись о него: кому теперь нужна вся эта изысканность?       — Ну и что смотришь? — прорычала Гюзель в сторону своего отражения, — кому ты нужна?       Стиснув зубы, женщина принялась чуть ли не рвать на себе волосы.       — Ну что ты делаешь? — спросил Коркут, не в силах безмолвно наблюдать за поведением матери.       — Я сказала «иди к себе»! — крикнула с нарастанием голоса на все покои взлохмаченная Гюзель, а потом кинула тубус от письма в сторону шехзаде. Коркут потерялся в шторах, в мгновение оставив комнату.       — Как же вы мне все надоели! — сжимая голову, заворчала Гюзель, расхаживая по покоям.       — Что ему эта Бейхан? — всхлипывала без конца Гюзель.       — О, Всевышний, я сойду с ума, — выдохнула женщина, плюхнувшись на тахту.       Немного поразмыслив, кардинально плюнув на переживания по поводу испорченного внешнего вида, Гюзель приняла решение:       — Нет, я убью ее. Вместе с приплодом!       Двери покоев открылись, впустив Эсму-хатун.       — Пошла вон отсюда! — с ненавистью посмотрела на служанку Гюзель.       — Простите, я… госпожа, Бейхан-султан нет у повелителя в покоях! — объяснилась Эсма.       Гюзель с натяжкой выдохнула, и лишь после проанализировала слова рабыни.       — Что? Ты смеешься? — спросила у девушки Гюзель, сгорбившись на тахте.       — Не-е-ет! Нет. Я не так поняла, — закивала по сторонам Эсма-хатун, — я только что встретилась с Марьям-хатун и Муслимом-агой. Они сказали «с чего бы это вдруг?» Повелитель не приглашал Бейхан-султан. И Сара-калфа уже давно спит.       — А что она тогда в хаммаме делала? — не поняла Гюзель.       — Не знаю, может просто мылась, — предположила прислужница.       — Какой-то бред, — пропустила сквозь губы воздух Гюзель.       — Честно говоря, Марьям-хатун сказала, что повелитель приказал приготовить одну из наложниц в гареме, — добавила, нехотя, служанка Эсма.       Гюзель усмехнулась:       — Издеваешься?       — Понимаю вас, — закрыла глаза Эсма, — лучше бы я молчала.       — Нет. Правильно, что сказала, — протянула, словно пьяным голосом, Гюзель, — я не пойму: что там Марьям крутит и вертит? Какая еще наложница?       — Да вот не ответила ничего толком, — виновато уточнила крепкая девушка.       Кажется, за деньги и должности человек готов продать все, что только угодно. Так подумала и Гюзель, разочаровавшись в Марьям. Пусть она и давно не служанка Гюзель, однако ее поступок, уверена госпожа, напоминает акт подлости.       — Посиди с Коркутом, — отдала приказ служанке Гюзель, а сама встала и поспешила к порогу.       — Но куда вы? — растерялась Эсма. Девушка, не получив сведений, взялась наводить порядок на столике: вероятно, чтобы успокоиться.       — Нет! — окликнула хатун еще не ушедшая Гюзель. Султанша схватилась пальцами за края стола, заявив:       — Вот так надо!       И металлический круглый поднос опрокинулся вместе с тарелками на ковер, учинив в комнате беспорядок. Безобразный грохот выудил из комнатки любопытные глаза шехзаде Коркута, беспечно поглядывавшие из-за шторы.       Гюзель-султан, оставив комнату, отвела душу, а служанку обволокло чувство неловкости: Эсме-хатун, как ни забавно, стало жалко еду. Но более досаждала уборка в покоях, которая отнимет порядка получаса, не меньше.       Все складывалось как нельзя лучше для Гюзель-султан: Марьям-хатун дежурила у комнат Валиде Нериман-султан. Пронеся себя решительными шагами до хазнедар гарема, Гюзель обратилась к бывшей служанке:       — Я хочу видеть Валиде-султан.       — О, госпожа, так уже очень поздно, — скромно напомнила Марьям в поклоне.       — Знаю, к сожалению, но у меня очень срочное и важное дело, — настаивала Гюзель.       — Простите, но не могу. Нериман-султан уже давно спит, — повторила Марьям.       — Марьям, что ты за делишки проворачиваешь за моей спиной? Что за наложницу готовят сегодня для султана? — спросила, как есть, Гюзель-султан.             Марьям-хатун хотела бы ответить женщине, что она, к прискорбию, уже не ее личная служанка, и на ней теперь, как ни крути, иные обязанности, но сочла такие слова изрядно дерзкими.       — А, вы об этом, — собралась Марьям, — так это повелитель приказал, причем же здесь я?       Гюзель-султан ударилась в откровения:       — Марьям, почему он так? Ночь четверга… Я сегодня вернулась во дворец… Меня два года, два года здесь не было! Коркут со мной все последние месяцы проживал. Неужели он не соскучился?       — Ой, не знаю, что сказать. Извините, надо пойти посмотреть, закончились ли сборы, — спохватилась Марьям, имея в виду наложницу для Абдуллы.       Воспользовавшись тем, что Марьям-калфа отлипла от дверей покоев Валиде, Гюзель добавила:       — Я все же должна видеть Валиде.       Гюзель-султан открыла двери.       — Госпожа! — запаниковала Марьям, поспешив вслед, — я же сказала, что к ней нельзя!       Идеально заправленная роскошная кровать в покоях Валиде-султан, отливавшая рубиново-бордовым шелком, только убедила Гюзель-султан в своем чутье, поскольку очень уж подозрительно себя вела Марьям.       — Почему вы заходите без позволения? — отчитала госпожу, как можно мягче, молодая хазнедар.       — Где Валиде? — спросила ее Гюзель.       — Отдыхает, — воротя взгляд, ответила Марьям.       — Где? Ее нет в покоях. Где Нериман-султан?       — Каждый раз, когда я открываю эту дверь, молюсь, чтобы сюда никто не вошел, — призналась Иреку-эфенди облаченная в дорожную накидку Нериман-султан.       — Мы же в мраморном павильоне. Кому и что здесь делать ночью? — успокоил Валиде Ирек.       — Ну, мало ли, — улыбнулась она возлюбленному, а затем перешла к занимающей ее уже издавна теме.       — Ирек, — начала Нериман издалека, степенно, — все последние встречи я обычно… как бы это сказать… много говорю, что ли. Делюсь с тобой своими сокровенными мыслями, а ты такой молчаливый, задумчивый. Я прям чувствую, что что-то не так.       И тут Нериман вспомнила, что она не какая-то очередная куртизанка бывшего шейха, а Валиде, «мать империи», и сразу же сменилась в тоне, дополнив:       — Может объяснишь?       — Вы уже как-то задавали этот вопрос, — напомнил Ирек, — и я сказал, что боюсь быть пойманным. Госпожа, вы же сами говорили, что ваши… то есть наши отношения должны остаться втайне.       — Ну так мы не во дворце, — осмотрелась по сторонам Нериман, как бы демонстрируя пустоту павильона мужчине, — здесь-то можно не стесняться.       — Верно, — согласился Ирек.       — Тогда почему у тебя такие глаза, как будто ты хочешь сбежать отсюда? — с легким веяньем претензии обратилась к мужчине Нериман.       Помолчав, Ирек ответил:       — Да просто часто думаю о будущем, госпожа.       — Я же говорила: не обращайся ко мне «госпожа», — поправила собеседника мать султана.       — Простите, — шмыгнул с выдохом Ирек.       — За два года нас так никто ни в чем и не заподозрил, хвала небесам, — отметила Нериман, — зачем так переживать, я не пойму?       Какая-то мысль, а может не одна, будто открыла бывшему шейху и нынешнему мастеру внутреннее зрение. Столь приметным озарением было грех не воспользоваться.       — Госпо… А, Нериман. Простите, — обратился к Валиде Ирек, копошась правой рукой в кармане кафтана.       — Это я прошлой ночью закончил, — сказал Ирек-эфенди. В протянутой к Нериман ладони сверкала в свете факелов симпатичная, очевидно, дорогая вещица.       Нериман-султан затаила дыхание, уткнувшись взглядом в ладонь мужчины.       — Это роза? — уточнила она.       — Она самая, — похвально отозвался Ирек.       Тонкая элегантная в форме цветка брошь, обрамленная по краям и середине розовым покрытием, очень кстати подошла, и как бы вторила пурпурной накидке Нериман-султан.       — Это ведь мне? — опустив руку с возможным подарком, уточнила у возлюбленного Нериман.       — Изготовил специально для такой роскошной женщины, как вы, — с приторной аристократичностью заявил Ирек.       — То-то же, — расцвела Нериман, — спасибо.       — Лишь солнце восходит на горизонте, — понизив тембр, произнес проникновенно Ирек, — и караваны, нагруженные персидскими шелками, индийскими коврами и позолоченными кувшинами из Египта, спешат по песчаным тропам в сердце мира — Стамбул. Если бы мне были подвластны золотые карманы знати, я бы эти бесценные сокровища изложил подле ваших стоп.       — Моих? — бестактно вмешалась в красивую сказку Нериман, не сдержав смеха от восхищения.       — У стоп самой прекрасной женщины, которую я знал, — аллегорично подтвердил Ирек. Очевидно: все указывало на нее, на Нериман-султан.       — Хм, — заулыбалась, а вместе с тем, как девчонка, засмущалась Валиде. Женщина ввиду дрожи и неловкости разбросала свой взгляд по стенам запустелого павильона и скромно попятилась к ободранным дверям.       Взглянув на карету, которая ожидала Нериман вместе с прислужником, госпожа целиком грудью вобрала в себя прохладу зимней ночи. Заметная оживленность Ирека наряду с его сахарными речами окрасили тело Валиде-султан теплой розовой, прямо как брошь, аурой.       Окно павильона показало Иреку, что Нериман-султан в сопровождении престарелого Аги уже с некой нерасторопностью забрасывает ногу внутрь кареты.       — Пф-ф-ф, — с облегчением выдохнул арабский красавец так, словно отстрелялся. Сымитировав губами жевательные движения, Ирек продублировал в воображении все только что произошедшее в павильоне. С окаменевшим лицом, которое только обостряло скулы мужчины, он оставил помещение.       Несмотря на предупреждения и мнимую заботу Марьям-хатун, Гюзель-султан отвязалась от хазнедар, направляясь к султану Абдулле. И пусть у него в покоях пресыщается лаской падишаха наложница. Гюзель-султан есть, о чем поговорить с мужчиной. Как минимум, отсутствие Валиде-султан в ночное время во дворце — прекрасный повод встретиться и разобраться, почему это произошло. Устои не допускают, чтобы Валиде-султан, мать правителя, оставляла гарем, никому об этом не сообщив, ночью.       Однако Гюзель-султан так и не суждено было покинуть столь длинную, будто бесконечную, галерею.       — Гюзель? — встретила ее с напряженным вопрошающим взглядом Зехра-хатун, — что случилось?       Как подступиться к этой приятной, очевидно ухаживающей за собой персоной, Гюзель-султан и не бралась предположить. За нее саму все сделал ее же язык.       — Нериман-султан нет во дворце, — без раздумий отвечала Гюзель Зехре.       — Как это так может быть? Как Валиде-султан сумела оставить дворец султана в такой поздний час, да еще и никого не предупредив? — отчитала мать падишаха Зехра так, будто уже все знает.       — Ее нет в покоях, — пожала плечами Гюзель.       — Угу, поняла, — ответила Зехра. Вспушенная за спиной русая коса женщины и отсутствие драгоценностей на теле лишь говорили о том, что Зехра-хатун готовилась ко сну. Один Аллах ведает, что она делает ночью в сердце дворца.       — Пошли. Расскажем все повелителю, — кивнула за собой Зехра, чем обрадовала Гюзель-султан.       — Я знаю, что у повелителя наложница из гарема, однако у меня к нему очень важный разговор. Речь касается Валиде-султан. Сообщите падишаху о моем визите, — приказала тощему, будто полуживому, стражу Гюзель-султан. Однако Ага не спешил срываться с места. В дело вмешалась своим командным голосом Зехра-хатун:       — Валиде-султан пропала из дворца. Так что не стой столбом. Султану доложи.       — А, я, да, — занервничал страж, а через секунду его и след простыл.       Шлейф пачулей и тонкий цокот балеток привлек к себе внимание Зехры с Гюзель. Блондинка, окруженная слева обескураженной Сарой-калфой и смущенным справа Муслимом-агой, раскисла и растеклась. И понятно: женщины — что Зехра, что Гюзель — независимо друг от друга пульнули взгляды на симпатичную наложницу. Вариантов, кто это могла быть, не так уж и много — всего-то один. Гюзель-султан посмотрела в глаза наложнице для султана, и даже невольно улыбнулась, ведь перед ней одна из серых мышек гарема.       — Мы не идем? — прошептала в сторону Муслима-аги блондинка.       — Погоди, — остановила ее Сара-калфа, никак не соображая, что у покоев делают Гюзель и расхаживающая туда-сюда Зехра.       — Повелитель пригласил к себе Гюзель-султан? — перешепнулся Муслим-ага с Сарой.       — А я откуда знаю? — нагрубила ему тихонько калфа, — я ведь как в воду глядела. Говорила, что сегодня ночь четверга.       Вернувшийся из покоев Абдуллы стражник успел всех утомить ожиданием.       — Повелитель через несколько минут сам выйдет, — объяснил молодой человек.       — Хорошо, ждем, — уверенно произнесла Зехра.       Наложница с Сарой и Муслимом невольно тоже принялись ожидать.       Спустя пять минут султан Абдулла, наскоро накинув поверх сорочки подпоясанный халат, встретил изумленными глазами каждого у своих покоев. Наивная блондинка учинила падишаху едва заметный поклон, считая мгновения до своего звездного часа. Султан Абдулла изволил начать с того, а когда, собственно, во дворце в последний раз видели Нериман-султан. Но молодой правитель так и не успел ничего спросить, поскольку женский голос завопил на весь, как его называли в гареме, золотой коридор — путь к падишаху:       — Дорогу! Валиде-султан Хазретлери!       Гюзель сразу же узнала этот голос — то была Марьям-хатун. Зехра больше всех высматривала, где же, собственно, сама госпожа. О приходе объявили, а от самой ни слуху, ни духу. Пронесшийся мимо коридора султана профиль Нериман-султан успокоил султана Абдуллу.       — Она здесь, — обратился падишах к Гюзель и Зехре.       — Но ее не было в покоях, повелитель, я сама видела, — возразила бывшая соперница Валиде.       Марьям-хатун, изрядно взволнованная таким скоплением народа у покоев правителя, собрала волю в кулак. Как преданная гарему и Нериман хазнедар, Марьям заявила:       — Валиде-султан зачиталась во дворцовом саду и случайно заснула. Госпожа здесь. Она просто уснула.       — Надо же, — буркнула у уха Гюзель Зехра, не веря столь забавным россказням.       Султан Абдулла отпустил Марьям-хатун, а после обратился к Муслиму-аге. Но отнюдь не словесно. Достаточно было характерного кивка головой, чтобы смуглое лицо евнуха расплылось в театральной улыбке.       — Уходим? — уточнила непонятливая Сара, держа под плечо растерянную наложницу. Муслим-ага закатил глаза: неужели и так неясно?       — А султан? — округлила глаза блондинка и невольно встретилась глазами с Гюзель-султан. Победоносный и до приторности надменный взгляд госпожи растоптал самооценку девушки. Женственная, не скованная страхами, походка Гюзель-султан с каждом шагом приближала уверенное довольное скалившееся лицо к напрочь поникшей блондинке.       — Муслим-ага, Сара, — мелодично протянула Гюзель, не отрывая глаз от девушки, — уведите ее отсюда.       Изобразив несметное пренебрежение, Гюзель покосилась на обгаженную взглядом удаляемую наложницу, и направилась к султану Абдулле, который мгновенно отзеркалил реакцию госпожи: такое же слегка надменное, и даже осуждающее лицо. Зехра, тщательно наблюдавшая за Гюзель, вспомнила себя в молодости: манеры Гюзель очень напоминали ей ее перед Нериман-султан еще во дворце в Манисе. Но Зехра, и та, полагала, что Гюзель чрезмерную гордость следовало припустить уж хотя бы на глазах у падишаха.       — Спокойной всем ночи, — выдохнул Абдулла в сторону Гюзель и Зехры. Не размыкая замочек из рук за спиной, правитель вернулся к себе.       Убеждение в том, что падишах призовет к себе вместо белобрысой мыши Гюзель хотя бы сейчас, покинуло молодую женщину. Зехра несмело обратилась к ней, опасаясь ненароком подлить масло в огонь:       — Гюзель, не хотела так поздно вмешиваться в это, но у меня есть к тебе разговор. Пошли со мной. Пожалуйста.       Обворожительный, но потухший облик госпожи ответил на предложение Зехры равнодушным согласием.       Отослав лишние уши в виде Насуха-аги, Зехра-хатун закрыла за собой двери покоев, спросив у Гюзель:       — Ты тоже не поверила в эти выдумки? Насчет того, что Валиде зачиталась книжками во дворцовом саду и уснула там до глубокой ночи.       — Я? Ну… почему же? — заторможенно произнесла Гюзель, присаживаясь на тахту рядом с трескучим камином. Зехра расположилась здесь же.       — Ой! — выдохнула выглядящая не по годам хорошо женщина, — ладно, об этом попозже.       И она издала многообещающую паузу, которую прервала только тогда, когда уже стало просто неловко молчать.       — Имя Акджан тебе о чем-нибудь говорит?       Вопрос Зехры застал Гюзель-султан врасплох.       — Я знаю ее, — задумчивым и высокомерным тоном ответила мать старшего наследника.       — За те двадцать четыре месяца в стенах вонючего Старого дворца ты, полагаю, неоднократно сокрушалась о том, вот кто может мог тебя туда сослать? — спросила издалека Зехра.       — В каком смысле? Что ты имеешь в виду? Абдулла отдал приказ, а Валиде и словом не обмолвилась, — насупилась Гюзель, чем обнадежила Зехру. Той было приятно отслеживать в речи Гюзель нотки обиды на Нериман.       — Про Валиде мы еще побеседуем, я тебя уверяю, — пообещала бывшая соперница Нериман, — я дождаться не могла, когда тебя вернут обратно, чтобы сказать тебе кое-что важное.       — Не пугайте меня, — насторожилась Гюзель, — если вы про беременность Бейхан-султан, то…       — Я думала, ты Бейхан не воспринимаешь всерьез, — цокнула Зехра.       — Не воспринимала, пока не узнала о ее беременности, — объяснила Гюзель. Биологические часы кричали о себе: пресловутая зевота госпожи, скрываемая и рукой, и воспитанием от чужих глазах, вынудила ее поторопить собеседницу.       — Что ты хотела? Почему ты спросила про Акджан? — с сонным взглядом спросила Зехру Гюзель.       Зехра-хатун на всякий случай посмотрела на двери комнаты.       — Служанка Бейхан — Нише-хатун — отдала повелителю письмо с обвинениями на твой счет. Это письмо Акджан написала! — произнесла громким шепотом у изголовья Гюзель Зехра.       — Письмо про мою связь с провидицей? — уточнила, оживившись, Гюзель.       Зехра широко кивнула, мол, наконец-то сообразила. Затем добавила:       — Я просто услышала однажды, как служанка Бейхан расхваливает Акджан. «Гюзель-султан покинула дворец, и дышать стало легче. И все благодаря Акджан, ее письму» — что-то такое она сказала.       — Ох, твар-р-рь, — протянула Гюзель-султан, — я ведь знала это.       — Ладно, хоть эта девка [Акджан] больше не здесь, и то хорошо. Гюзель, а ты так и не поняла, почему Нериман-султан палец о палец не ударила, когда ты покидала дворец? — сказала Зехра.       — Так, а что она могла сделать? — развела руками Гюзель.       Сморщенное горечью лицо Зехры выдало наружу все скрываемые кремами морщины.       — Гюзель, ты знала, что Валиде-султан задушила моего новорожденного шехзаде? По ее приказу покойная Муфида-хатун задавила несчастного крохотного малыша подушкой, — призналась Зехра, но реакция главной фаворитки султана не оправдала мнимых ожиданий Зехры.       — Я тебе сочувствую, но я ее понимаю, — сказала Гюзель-султан, не стараясь занимать ничью сторону, — она боролась за будущее.       — Вижу, Нериман-султан затуманила тебе голову.       — Вы ее конкурентка в прошлом, поэтому… — предположила Гюзель, однако неспокойная собеседница вмешалась.       — Не какая-то конкурентка, — поправила ее Зехра-хатун, — а одна из фавориток покойного султана Омера. Я с ним не одну ночь провела. Если бы птица счастья постучала в мои окна, то на месте Нериман сейчас была бы я, и обращались бы ко мне Валиде Зехра-султан.       Гюзель отлично представляла, что сейчас чувствует эта женщина, какие погашенные амбиции бередят ее душу. Она невольно улыбнулась Зехре.       — А Абдулла меня даже и видеть не хочет, — самоиронично подметила Гюзель, колебля пуговицу на платье.       — Веди себя с ним попроще, — посоветовала Зехра.       — Не могу, — пожаловалась Гюзель.       — А надо. Кто тебя еще будет учить, если не я? Нериман не слушай. Она с высоты своего статуса не способна тебя понять, а вот я способна.       Разобравшись с прошлым, Зехра-хатун намекнула собеседнице на один из донимающих ее вопросов из настоящего. Она так и спросила у Гюзель:       — А-а… вот этот бывший шейх, Ирек, кажется… Ну, точнее во дворцовой мастерской… В общем, я буду с тобой откровенна, и попрошу от тебя того же. Между этим мужчиной и Валиде-султан случайно нет ничего такого?       Гюзель-султан испугалась за Нериман как за саму себя. Пронизывающий рентгеном взгляд Зехры не мог не считать нарисовавшееся на собеседнице волнение.       — Да что вы, — отшутилась Гюзель, — разве такое возможно? Нет, ничего нет.       — Я бы понаблюдала, — выразила сомнение Зехра, — что-то мне подсказывает, что Нериман-султан неравнодушна к мастеру. И я ее могу, как женщина, понять. Привлекательный молодой человек, красавец-мужчина, с интересным ярким прошлым и вполне многообещающим будущим. Не находишь, Гюзель?       — Валиде-султан не стала бы с ним вступать в любовные отношения, — заверила Зехру Гюзель, спасая Нериман, — а вот со стороны Ирека я допускаю проявление недозволенных чувств. Но кто он такой?       Зехра посмеялась в ответ Гюзель.              Али-бей проснулся не как обычно — с первыми лучами восходящего солнца — а едва ли не ближе к обеду. Опустив завтрак, мужчина поспешил во дворцовый сад с рядом распоряжений для своего знакомого — бывшего янычара. Шафак-султан во дворце одна. Взлелеянный любимой мамой султанзаде Орхан остался под присмотром няньки. С тех пор, как мальчику открылись просторы этого мира, его мама — Шафак-султан — неоднократно задавала себе вопрос: «Что значит быть матерью, и готова ли я к этому?» Пышноволосая госпожа еще со времен покойного мужа — Гюрбюза-паши — оставила мечты о ребенке, как оставляют на лавочке монету в надежде, что она кому-нибудь пригодится. Семья — это, в первую очередь, труд, духовно-нравственная и психологическая работа, а только потом розовые зефиры страсти. Шафак-султан не сомневалась в этом.       Взболтнув пару раз металлический стаканчик, Шафак приняла его содержимое. Она уже привыкла за последние несколько месяцев к столь отвратительному поначалу вкусу, ведь оно стоило того, когда головные боли застают врасплох.       — Моя госпожа, — пролепетала служанка дворца — Фахрие-хатун.       — Слушаю тебя, — сказала Шафак, не отводя глаз и рук от головок тюльпанов, симпатично выглядывавших из вазы.       — Хотела вам сказать: Акджан сегодня всю ночь проплакала, — рассказала рабыня.       Шафак-султан тут же оставила рутинную возню.       — Из-за чего? — напряглась госпожа.       — Не поняла, — полушепотом продолжила молоденькая рабыня, — я проснулась ночью, а она рыдает взахлеб. Я это поняла.       — Странно. Что-то случилось у нее? — нахмурилась Шафак-султан.       — Не знаю, — жалобно пропищала прислужница, — я спросила утром, отчего она плакала, а она мне: «С чего ты взяла, что я плакала? Глупости». Но она рыдала, я вас уверяю.       Веки Шафак раскрылись, представив рабыне ее недоумевающие глаза, а губы поджались. По этому случае госпоже быстро пришла на ум занятная идея, и она поделилась ею с девочкой:       — Али-бей и я сегодня выходим в город. Захотелось погулять и подышать свежим воздухом Эдирне. Я хочу, чтобы Акджан составила нам компанию. И да! Возражения не принимаются. Скажи ей, что это… эм… приказ.       — Как изволите, — словно заученный текст произнесла Фахрие-хатун.       — Шехзаде Орхан поел? — уточнила, пока не забыла, Шафак.       — О, поел, госпожа, — отчиталась рабыня, — хотите я принесу султанзаде?       Шафак-султан долго думала…       — Да нет, — решила она и отпустила служанку.              Дворец в Венгрии.       Стулья вместо подушек, столы вместо подносов, витражи вместо арочных окон, картины с полуобнаженными дамами эпохи Возрождения, а еще белоснежные головы Зевса, Артемиды и, конечно, Александра Македонского, как символ завоеваний и несравненной находчивости — то лишь базовый ряд особенностей, отличавших европейские дворцы от восточных, в частности, турецких. Кто мог позволить себе столь внушительный спектр роскоши? Конечно, члены богатых семей и знати, к коим в полной мере следует отнести династию Габсбургов, что насчитывает многовековую историю, и что проникла своими корнями в сердце Европы.       Кто такие Габсбурги, а кто такие османы? Только ли представители разных династий? Это еще и два разнонаправленных полюса. Пока один полюс подсвечивает Запад, другой подсвечивает Восток. Но им всегда так тесно вместе, и однажды борьба за место под солнцем выльется в открытое противостояние.       Начиная со времен императора Карла пятого династии Венгрии, Франции и Венеции, в особенности, изрядно докучали османам в стремлении навязать последним свое видение мира. Ведь чем больше человек воспринимают жизнь так же, как еще кто-то, тем больше единомышленников, а, соответственно, растет дух сплоченности, который в сознании людей способен перевернуть горы с морями, и противостоять еще более весомому сопернику. Но, пожалуй, вопиющим катализатором, подтолкнувшим этим мрачным дождливым зимним днем к собранию во дворце, послужила политика султана Абдуллы. Казнь лазутчика, рискнувшего выдвинуть падишаху требование сменить вероисповедание, всколыхнула не только ученых мужей Европы, но и верхушку знати.       Вращаемая в руках императора Джозефа кожаная перчатка только отвлекала рассеянный взгляд короля Испании — Филиппа — от глубоко убеждающей речи венгерского монарха.       — И поскольку османы укоренились в своей норе, как цыпленок в скорлупе яичной, на плечах Габсбургов стоит задача раздавить скорлупу! — командно выразился симпатичный сорокаоднолетний император Джозеф, выглядящий раза в два крупнее себя ввиду пышных одежд.       — Мы продолжим миссию Папы Урбанта, — согласительно покивал король Испании — относительно престарелый мужчина, облаченный в пестро вышитую тунику. Перекинутый через плечо бархатистый темно-синий пояс постоянно хранил на своем обороте маленький кинжал в случае нападения на короля, а пухлые, точно надутые, рукава туники, изобиловавшие золотой вышивкой, следовало постоянно оправлять, дабы выглядеть не как охламон с базара, а наследник величайшей династии — Габсбургов.       — Как никогда удачно сошлись звезды, — заметил император Джозеф, метнув в воздухе в сотый паз перчаткой, — даже король Англии, несносный Генрих, теперь на нашей стороне.       — Верно говорите, — поддакнул король Филипп, расположившись за столом по отношению к венгерскому монарху под углом в девяносто градусов.       — А значит, — заключал Джозеф, — следует привести армию в готовность. Я считаю… Нет, я убежден, что многовековым устоям османам настанет безвозвратный крах.       — Дай то Господь, — перекрестился престарелый король, бренча кольцами на пальцах, — король Генрих не подвел.       — Да-а. С их-то матросами и гренадерами ни один ветер не страшен, — похвалил союзников Джозеф, как в двери зала дворца настойчиво задолбили руками.       — Как всегда и бывает, — запричитал венгерский император, переместив справное тело и взор в сторону дверей, — войдите!       Худенький, разодетый в бледно-красные одеяния парень, на цыпочках метнулся в центр зала. Сам запыханный, как будто покойника увидел.       — Посол английского короля, — пояснил императору с королем страж у дверей.       — О-о-о, — оживились монархи на пару, после чего Джозеф добавил:       — Только помянешь человека, как он и появляется.       — Не радуйтесь, Ваше Величество, — скромно заговорил посол.       — Что ты хочешь сказать, малец? — осуждающе спросил император Венгрии.       — А вы разве же еще ничего не слышали?       — Говори толком, у нас нет времени ждать, — рассердился Джозеф, прокричав довольно рычащим голосом.       — К прискорбию сообщаю, что король Англии — его Милость Генрих — сегодня ночью скончался.       — Господи, защити, — перекрестился престарелый король Испании. А вот император Венгрии завис на месте, позволив себе только спустя мгновение небрежно кинуть на майолику стола перчатку.       — С чего бы это? Это же молодой перспективный правитель, — недоумевал Джозеф, — с чего ему умирать?       — Как сообщают, король Генрих был отравлен вчера ночью его супругой — Маргаритой Стюарт.       Дворец в Англии.       — Все-все, идите, — покивав стражникам, что приволокли прекрасную роскошную, но отчаянную особу, седовласый мужчина отпустил их. Комната дворца с нетерпением ожидала скандала, который витал, казалось, в воздухе.       — На твоих руках кровь его Высочества? — плавно спросил мужчина, столь же плавно пододвигаясь к женщине.       Высокая, с очевидно правильными и гармоничными чертами лица женщина, не шевельнула даже веком, не дыхнула и не дрогнула. Брошенная за спину тугая тяжелая коса словно невольно рисовала на лице девушки ухмылку. Но и ее имитацию не было видно ввиду позолоченной короны.       — Да, дядя, — отвечала она — королева Маргарита.       Чтобы избавить очумелый взгляд императора Джозефа, испанский король подсказал ему:       — Королева Маргарита слыла женщиной острой. Острой не только на язык, но и на поступки.       — А за что она его убила? — нахмуренно спросил у посла Джозеф.       — Все говорят, что так королева отомстила за измену своего супруга, — отвечал парень.              — Почему ты это сделала? — спросил племянницу мужчина.       — Ты знаешь, Брайан, — коротко отвечала королева Маргарита своим твердым чистым, как хрусталь, голосом.       — Ты отдаешь себе отчет в том, что ты убила не только мужа, но и монарха страны? — более грубо произнес дядя королевы.       — Да, и я готова даже на суде об этом сказать открыто, — заявила, не поднимая головы, Маргарита.       Вначале мужчина тяжко задышал, далее будто и вовсе зашипел, и после осадил холодную племянницу мощным безжалостным ударом по лицу. Позолоченная корона сорвалась с волос женщин и брякнулась на пол, оставив на голове небрежно выпавшие прядки. Горящая щека Маргариты так и кричала ей о том, что она потеряла не только металлическую корону, но и лишилась воображаемой короны на голове, которая так раздражала каждого мужчину при дворе покойного Генриха.       — Говорят, она мужененавистница, — заключил посол.       — Ой-й-й, — с хрипом выдохнул император Венгрии.       Пройдясь резким движением по щеке тыльной стороной ладони, Маргарита потянулась за короной, и наскоро вернула ее в исходное положение — как и подобается, на голову, ведь только здесь, и нигде больше, ее законное место.       — Ты меня ударил — тебе это так с рук не сойдет, — заявила королева дяде.       Возрастной мужчина посматривал на Маргариту с въедливым порицанием.       — Да кто ты такая, чтобы решать судьбу всей нашей династии? — озлобился граф Брайан.       — А кто был Генрих такой, чтобы принимать в своих покоях, глядя же мне, — подчеркнула Маргарита это слово интонацией, — в глаза проституток?!       — Вы ведь договорились… — проговорил дядя.       — Договориться — значит простить измену. Об этом и речи быть не может, — холодно и стройно произнесла королева, и добавила:       — Еще хоть раз ты поднимешь на меня свою паршивую вонючую руку, я ее отрублю.       — М-м-м, всех нас убрать решила? — изумился мужчина.       — Прими мою сторону, и всю будет хорошо, — предложила Маргарита.       — Ты… ты короля убила! — заорал, сотрясая стены, дядя королевы, — что ты мне здесь чепуху сочиняешь?!       — Я поняла, — отрезала королева, и наскоро развернулась.       — Стой! — крикнул граф Брайан, притопнув ногой.             — В темницу я не пойду, — заявила Маргарита, не смотря на дядя, — позаботься о том, чтобы мне было комфортно.       Император с королем не стали лишний раз нагромождать посла вопросами по типу «в чьих руках теперь сосредоточится власть в Англии?», потому что, собственно, откуда ему знать. Как известно, у Маргариты и покойного Генриха не было наследника.       — Как быть, Ваше императорское Величество? Что мне ответить французам и австрийцам? Мы аннулируем военную операцию? — спросил у Джозефа король Испании.       — О, ваше превосходительство, — развел руками Джозеф, накручивая в воздухе перчаткой, — разумно ли по случаю блохи палить целиком одеяло? Полно вам… У англичан сейчас тяжелый период, который исправит только время. Посему, готовиться, готовиться и еще раз готовиться! Сообщите Папе, что ждать больше нет смысла. Мы приступаем. Настало время раз и навсегда искоренить османский род звуком нашим сабель!       — Дай то Бог, — перекрестился король Испании, Филипп.