30 глава

      Прогулка по неизведанному городу — по Эдирне — среди массы незнакомых на одно лицо людей, скрасила серый, похожий на тюрьму, день Акджан. Кроме того, шествие рядом со знатью — Шафак-султан и Али-беем — взыграло искорками высокомерия, которым Акджан защищалась от всяческой неуверенности в себе. Акджан-хатун не стремилась выслушать в речи супругов каждую буковку, каждую их интонационную окраску, ведь кроме беззаботного щебетания и невинного хихиканья они ничем не могли удивить.       — Шафак-султан, — взмыла голову Акджан, подчеркивая мнимую аристократичность и играя на публику.       — А? — отозвалась Шафак, меняя сияющее лицо на более серьезный вид.       Стеснение напрочь перечеркнуло всякий потенциал девушки, и Акджан ответила:       — Ничего…       Кинутый Али-беем на Акджан уточнительный взгляд подсветил мужчине всю полноту странности этой рабыни. Шафак-султан обождала, пока кучка десятилетних на вид сорванцов покинет вместе с воплями квартал, а затем поинтересовалась у Акджан:       — Акджан-хатун, что у тебя происходит?       Раз спрашивают, значит интересно, а, поскольку интересно, надо отвечать. Так Акджан и поступила.       — У вас бывает такое, что жить становится страшно, госпожа? — поинтересовалась она, не отставая от супругов.       — А в каком смысле? — недопоняла пышноволосая госпожа, изволившая, наконец, собрать копну в симпатичный пучок.       — Я не чувствую себя полноценным человеком. У меня такое ощущение, что все в округе, — объясняла Акджан, указывая беззазорно на проходящих поодаль мужчин и женщин, — ведут себя неестественно, наигранно. Каждый преследует какую-то выгоду. Мне очень страшно жить в таком мире.       Тут-то Али-бей начал догадываться, что перед ним не какая-то серая куртизанка, позарившаяся на стан чужого мужа, а, кажется, не лишенная ума служанка.       — Акджан, я тебе уже говорила, что ты умная девушка, — напомнила собеседнице Шафак, — я это почувствовала еще в библиотеке.       — Благодарю, — тихонько ответила Акджан, — мне и повелитель, султан Абдулла, как-то то же самое сказал. И вообще из вашей династии мне очень приятно общаться только с вами, госпожа, а также с Бейхан-султан. Да, госпоже отрезали язык, но я вижу в ней очень чуткого и тонкого человека. А когда я познакомилась с вами, Шафак-султан, то поняла, что и вы такая же.       — Ни одна служанка еще не удостаивала меня чести услышать такие теплые слова, — восхитилась и порадовалась Шафак. А вот Акджан, напротив, поникла. Так ли было необходимо напоминать ей, что она служанка? Словно пытаешься выбраться из канавы, а тебя тут постоянно, ненароком, окунают головой.       — Али, ты слышал рассуждения Акджан? Что скажешь? — повернулась Шафак к супругу, однако Акджан опередила мужчину, обратившись к госпоже:       — Да не спрашивайте его.       Ее слова прозвучали так обиженно.       — Почему? — с ноткой претензии спросил у нее Али сквозь плечи любимой женщины, а Шафак подхватила вопрос, заинтересованно уставившись на лице Акджан. Девушка засмущалась и поблекла. Она просто боялась услышать хоть намек на негативный отзыв со стороны Али. Разве он способен удостоить Акджан хоть каким-то комплиментом после того казусного случая ночью во дворце? Вряд ли.       — Госпожа, у вас такая красивая подвеска, — с отчаянным вздохом восхитилась Акджан, любуясь бриллиантами, органично легшими по всей груди госпожи, что припрятывалась светло-коричневым платком.       — А? Подвеска? — вернулась она к Акджан, — это подарок Али, — повернулась она к мужу с улыбкой.       В этом Акджан и не сомневалась.       — Я очень люблю такие вещи, — призналась Акджан, — но… кто я, чтобы позволить себе?..       — Тебе недостаточно тех выплат, что ты получаешь, работая у нас? — спросила Шафак.       Акджан перепугалась, что ненароком рассердила добрую женщину.       — Всего хватает, что вы, — кивнула девушка. Она и не собиралась намекать, что ей хотелось бы больше. Даже если и хотелось бы, то, следует начать с того, что ей не повезло родиться в султанской семье, как повезло Шафак, Бейхан, Гюзель и остальным.       По пути Акджан повстречалась супружеская, вероятно, пара — прямо как Шафак с Али, только одежда не могла похвастаться стразами и позолоченными застежками. При все том они выглядели весьма самодостаточными и независимыми, отчего Акджан удостоила счастливцев высокомерным взглядом, на который супруги не обратили ни малейшего внимания: им не до того. Иной раз Акджан огорчалась, что шариат диктует столь строгие правила. Она считала, что лучше бы мужчинам было положено скрывать лицо под вуалью или хиджабом, а не женщинам. Тогда бы она меньше засматривалась на этих симпатичных, наверняка не одиноких, молодых людей. Пристальное наблюдение за народом принесло Акджан свои, пока мнимые, плоды. Еще раз пощурившись вдаль, Акджан непроизвольно коснулась руки Шафак-султан, выпалив:       — Госпожа, можно я вас пока оставлю? Пожалуйста. Мне очень надо.       — А куда ты?       — Хотела подойти… ну там по делу. Мне очень надо, — просилась Акджан.       — Ну хорошо. Мы тихонько пойдем. Если что, будем ожидать тебя в конце базарной площади, — уведомила девушку Шафак.       — А где это? — растерянно спросила Акджан.       — Вон, вдали, где заканчивается сама улица, — холодно объяснил Али.       Акджан ничего толком не поняла, и, перейдя на легкий бег, оставила мужа с женой.       — Я же видела его, — бурчала себе под нос Акджан, высматривая спину Аслана — парня, что красочно обещал тремя днями ранее познакомить девушку с Эдирне. Обещанные фонтаны, бьющие родниковой водой в отсветах заката, сады с фруктовыми деревьями и так называемый дом текстиля выглядели для Акджан более, чем заманчиво.       Паника оставила девушка, как только она зацепилась взглядом за спину Аслана. Воротя взор то влево, то вправо, то и вовсе вниз, Акджан боялась, что попадется на глаза Аслану. Но, определенно — это он самый: высокий, тонкий, с армянскими корнями, выражавшимися в слегка смуглой коже, как сейчас помнила Акджан. Кроме того, девушка узнала его и по голосу. Компания из трех человек, облепившая и там, и здесь Аслана, разносила по кварталу беззаботный мужской смех. Впрочем, Акджан на все смотрела с пониманием, ведь еще в день встречи поняла, что Аслан не лишен друзей. Чувство единения себя с этими парнями, бесспорно, терпко и пьяно для Акджан, однако время утекало подобно песку сквозь пальцы. Сколько еще она будет продолжать шпионить за парнями? В конце концов, Акджан боялась потеряться в незнакомом городе, а пока все к этому и шло.       Когда девушка осознала, что больше просто не может терять времени, она уж совсем близко подобралась к компании Аслана — прямо дышала им в спину.       — Аслан? — робко позвала его Акджан, спеша за парнями.       — А? Кто? — сквозь беспрестанный смех растерялся высокий худой парень.       — Здравствуй, — пролепетала Акджан, боясь лишний раз дыхнуть.       — А-а-а, ты, — сообразил Аслан, не задержав взгляд на девушке и на пару секунд.       — Кто это? — деловито спросил другой чернокудрый парень с вытянутым лицом.       — Да так, — замялся Аслан, словно стыдясь видеть рядом с собой Акджан.       — Новая воздыхательница? — засмеялся другой парень, ниже ростом.       Акджан с детства знала, что такое режущая боль от смеха. Да, смех, причиняющий страдания. И сегодня она увидела, что с тех самых пор, еще в Стамбуле, ничего не изменилось. Ровным счетом ничего.       — Пошли, — подозвав за собой друзей, Аслан плавно освободился от неуверенного взгляда Акджан.       — Когда ты покажешь мне Эдирне? — подбегая за парнем, воскликнула она ему в спину.       — О чем ты? — несколько раздраженно спросил Аслан, повернувшись к Акджан.       — Мы же договаривались, помнишь? — с пересохшим ртом напомнила Акджан.       — Дружище, а чего она без вуали на улице бродит? — серьезным тоном спросил у Аслана третий — уж больно слащавый молодой человек, гладкой выбритый, словно обработанный и охраняемый от пыли алмаз.       — Не знает порядков, наверное, — предположил Аслан, не догадываясь, сколь ехидно это выглядело.       — Невоспитанная? — уточнил низкий парень, посмеялся сам, и тем самым сподвиг на хохот товарищей.       — Да пошлите, — предложил парень с кудряшками, направив всех за собой.       Акджан просквозило четкое убеждение, что Аслан — последняя ниточка, которую преступно отпускать из рук. Может у него плохое настроение? Может действительно попозже к нему подойти? Едва ли догоравшие угольки надежды могли светить.       — Ты просто скажи мне, когда… мы… — замялась Акджан, не отставая от Аслана.       — Да что-о? — нервозно отозвался Аслан, посмотрев на девушку благородным точеным, но ядовитым лицом.       — Уважаемая, — обратился к ней тот гладко выбритый и слащавый, — вы нас преследуете. Разве так можно?       Очевидно, наигранности его речей можно было только позавидовать театральным актерам.       Проглотив обиду и обождав, когда ядовито-сладкий мужской смех утихнет, Акджан спросила последнее, что успела спросить вообще прежде, чем отчаяние выдавит на ее лице слезы:       — Почему ты обманул меня?       — Ладно, надо ответить, — выразился Аслан в форме одолжения, — потому что… — посмотрел он в лицо приставучей поклоннице, — ты не в моем вкусе. Ну так бывает.       Акджан не ведала, что и как действительно бывает, но как рушится мир из надежд, веры и любви, девушка знала уже не по наслышке.       — Оставь меня в покое, пожалуйста, — попросил Аслан прежде, чем удалиться с веселой незамысловатой компанией. Впереди их ожидают страстные девушки, развлечения и вино.       — Вот так, — прошептала Акджан, морально уничтоженная.       — Ну чего встала? — послышалось позади чьим-то ворчащим бабушкиным голосом.       Акджан с каменным ненавидящим лицом посмотрела в сторону того, кто ее только что ткнул в спину.       — Людям пройти мешаешь, — выругалась пожилая женщина с охапкой овощей.       — Да пошла вон отсюда! — яростно проскрипела Акджан, с удовольствием оттолкнув от себя особу и наскоро оставив ее. Клубень картошки, пара тройка редисов и баклажан струйкой выскользнули из рук женщины, разбиваясь о пол.       — Вот нахалка! — завозмущалась женщина.       — Дорогая, кто это сделал? — присоединился к ней мужчина примерного того же возраста.       Заслышав этот скрипучий бас за спиной, мчащаяся по базару Акджан уже представила, как заботливый супруг той бабки обещает ей найти и раскромсать негодяя, лишь бы только ее любимица не плакала. Во избежание удара в спину (причем, в прямом смысле слова), русоволосая поникшая девушка — Акджан — обернулась назад.       Как будто проиграв каждому прохожему, что встречался на пути Акджан, она спешила в обратном направлении.       — Где эта Шафак со своим?.. — бурчала под нос Акджан-хатун, высматривая среди относительно знакомых переулков центральную улицу.       — Шафак-султан! Здравствуйте, госпожа! — прокричала с добрым нравом и не менее добрым лицом женщина средних лет, облаченная в серый платок.       — Незие-хатун, вы ли это? — уточнила с полуулыбкой султанша, повстречав знакомое лицо.       — Верно, — кивнула женщина, — бей, и вас приветствую.       Али-бей сугубо ввиду почтения кротко кивнул незнакомке, чтобы не показаться невоспитанным.       — Как шехзаде Орхан? — спросила первым делом подошедшая особа насчет сына госпожи и бея.       — Знаете, позавчера только заметила, что у него прорезалось еще два зуба, представляете? — с увеселением сообщила Шафак.       — О, в этом возрасте у них активно растут зубки, — поддакнула женщина.       — Мы с супругом не так часто выгуливаем сына, потому что погода переменчивая. То ветер, то снег с дождем, то вообще на прошлой неделе метель прошла, — сказала Шафак.       — Ой, не говорите. Ну и правильно делаете, госпожа. А если все же надумаете погулять с сыночком, сходите с ним в сад — свежий воздух, как-никак, полезен детскому организму, — посоветовала одетая в платок дама.       — Безусловно, — протянула с добродушием Шафак.       Немного подумав, женщина добавила:       — Нериман-султан низкий поклон от меня. Муфиде-хатун тоже.       — Конечно, — моргнула Шафак, но спустя мгновение нахмуренность затенила взор молодой мамы.       — К сожалению, Муфиды-хатун больше нет, — сообщила Шафак-султан, а затем поведала собеседнице детали ее гибели.       — Ой-ой-ой, — завздыхала женщина, — да примет ее Аллах в Раю. Хорошая была женщина.       Чтобы не вмешиваться, Али-бей дождался завершения диалога и удаления незнакомки, и обратился к супруге:       — Шафак, кто это?       — Повитуха, которая была со мной рядом на протяжении беременности, — сказала Шафак.       — Хм… А я думаю, откуда я знаю ее лицо…       — О! Акджан! — вскричала Шафак, и помахала поодаль рукой.       Успокоившись, Акджан-хатун осознала, что двигалась в верном направлении. Девушка поспешила к госпоже и бею.       Примкнувшее к стройному стану Шафак встревоженное лицо Акджан, эти ее подрагивающие губы, впрочем, как и сердце, озадачили пышноволосую дочь Нериман.       — Можно мы?.. — несмело предложила Акджан, принявшись отодвигать Шафак от супруга. Женщины отошли в сторонку. Акджан-хатун, не думая ни о чем вовсе, призналась Шафак:       — Как же я ненавижу мужчин, Шафак-султан.       — Мужчин? — застопорилась госпожа.       — Этот мир уже не спасти. Если бы вы знали, сколько в людях фальши, лжи и высокомерия.       Акджан со страхом понурила голову.       — Акджан-хатун, эм… Нет, Акджан, — исправилась Шафак, словно видя насквозь, что девушке неприятно подобное обращение. Когда добавляют «хатун», невольно возникает ощущение искусственности, статусности и отчужденности. Желание Акджан сводилось к тому, чтобы ее воспринимали, в первую очередь, как обычного человека, а не служанку при дворе.       — Давай ты расскажешь мне, что у тебя случилось, когда мы вернемся во дворец? — предложила сестра султана.       Нельзя не отметить, что предложение заманчиво для Акджан. Девушка оставила возражения, лишь моргнув госпоже и уточнив:       — А что это за женщина к вам подходила?       — Это повитуха, — сообщила Шафак.       Прогулка невероятно затянулась. И если по лицам Шафак и Али вряд ли подобное скажешь, то по изрядно разнервничавшейся Акджан это можно смело утверждать. В конце концов, ее терпение и выдержка весьма быстро лопнули.       — Я не могу больше, — всхлипнула Акджан, чем приковала к себе вопрошающий взгляд Шафак и уставши-недовольный облик Али.       — Можно я вернусь во дворец? Я… Хочу вернуться, — попросила Акджан.       С этой секунды мнительность девушки стала несколько досаждать Шафак, и она позволила Акджан удалиться.       — Не заблудишься? — запереживала Шафак.       — Нет, конечно, — уверила госпожу Акджан, а затем, осадив Али-бея язвительным взглядом, сделала поклон.       — С вашего позволения, — не менее язвительно добавила Акджан, косясь на посматривавшего на нее мужчину.       Отголоски того странного ночного диалога нашли свое отражение сегодня в манерах Акджан, о чем сразу догадался Али-бей.       — Госпожа, не слишком ли мы много возимся с этой служанкой? Нет, право, мы уделяем ей больше внимания, чем полагается рабыне, — предположил скромно, как ему и подобает, Али, прогуливаясь по улице.       — Она хорошая девушка, — уверила мужа Шафак, — но у нее определенно что-то творится на душе. Я поговорю с ней.       Акджан считала минуты, когда она обогнет последний переулок, промчится мимо золотом вышитых одежд прохожих, и окажется у порога дворца в Эдирне, где и проживают сейчас Шафак-султан с Али-беем.       Торопясь к комнате, Акджан даже старалась не смотреть на коллегу — служанку Фахрие, только бы та ничего не сказала или не спросила.       — Акджан, а где же госпожа и эфенди? — наивным лепетом все-таки спросила Фахрие.       Акджан застопорилась на месте. Девушка молилась, чтобы не вспыхнуть подобно вулкану.       — Придут скоро, — буркнула та.       — А-а, — также наивно отозвалась Фахрие.       — Пока не заходи в комнату! — попросила девчонку Акджан у дверей этой самой комнаты.       — Что? — переспросила Фахрие, отпрянув от подушек в зале, — а, я и не собиралась пока туда.       Наконец, захлопнув за собой дверь, да заперев ее на щеколду, Акджан с удовольствием и болью абсолютно единовременно вспомнила сцену объяснения с Асланом.       — Вот тварь [Аслан], — заключила Акджан, бухнувшись на кровать. Сам мир был не мил девушке. Посему, расческа, невинно лежавшая на кровати еще с утреннего убора, метнулась из руки Акджан к трюмо с зеркалом.       — Я не понимаю, что во мне не так? Что? Что во мне так?!       Акджан нашагивала по комнате, и самой себе боялась признаться, что она способна натворить, охваченная столь бойким аффектом.       «Ты не в моем вкусе» — эта фраза, вылетевшая из уст Аслана так невинно, так беззаботно и пафосно на глазах у друзей, избивала самолюбие Акджан, а еще и перекрывала ей воздух. Словно его не хватало, чтобы осознать болезненность этих слов.       — Пф-ф-ф! — зашипела Акджан, чувствуя, как внутри разгорается пожар. В симпатичном круглом настольном зеркале Акджан представилась какая-то отечная, взлохмоченная, с пресловутой левой прядью на челке, никак не желавшей лежать симметрично центральной оси лица, девушка. Акджан всматривалась в отражение, покусывала губы, тушила все возгоравшиеся и возгоравшиеся языки пламени в душе, а потом как взорвалась.       — Уродка! — вскричала она, треснув с силой и злобой ладонью по зеркалу.       — Дура! Уродина! Уродина! — продолжала Акджан, долбя по зеркалу и молясь о том, когда же оно, наконец, треснет, чтобы осознание поломанной вещи принесло еще большие страдания.       — Ненавижу! — пнув по трюмо, Акджан развернулась и наступила не пресловутый гребешок. Девушка потянулась вниз. Напомнивший о себе гребешок вынудил Акджан на издыхании причесать себя так, чтобы ей действительно понравился ее внешний вид. Деревянные зубья хлестко неслись сквозь сухие волосы, превращая голову девушки в солому сена.       — Ну? Ну и что это? — расставила руки Акджан, любуясь на безобразие в зеркале, учиненное собственной же рукой.       — Что это за бред?! — стиснув зубы, заворчала она, повторив все то же самое, но уже со второй половиной головы, с еще большей безжалостностью к своим прядям.       — И?! Ну что это за уродка?! — закричала на зеркало Акджан, а после, что есть мочи, выкинула прочь бесполезный никудышный гребень. Девушка предприняла попытку повращать голову, уже не зная, что может помочь вернуть ей первоначальный, как оказалось, вполне симпатичный вид.       — Ну и что вы торчите? — зашипела Акджан, словно изливая ненависть на страшного врага, стоя у зеркала с натянутыми по обе стороны прядями. Окончательно разочаровавшись в своем убожеском лице, Акджан хлестнула себя по левой щеке, потом по правой, потом по лбу, затем по левой, по правой… Лицо горело огнем.       — Ненавижу, ненавижу-у-у! — причитала Акджан, а после завопила, сокрушая звонким пищащим гласом стены комнаты. Фахрие-хатун была вынуждена, бесспорно, оставить свои работы и устремиться в сторону звука.       — Акджан, что ты делаешь? — спросила девчонка, уже в нетерпении открыть двери.       — Акджан! — повторила рабыня, потянув за ручку, которая не открывала дверь.       — Уйди отс-с-сюда, — шипя, как змея, Акджан сдерживала себя от того, чтобы не встать и не забить эту придурковатую особу, сующую свой нос, куда ее не просят.       Высшие силы уберегли рабыню от безумного гнева Акджан, и девочка удалилась, так и не дождавшись ответа.       — Ну конечно! — самокритично всхлипнула Акджан, шлепнувшись всем телом на кровать в надежде переломать ее, — куда мне до лоска Гюзель?       В голове девушки всплыл образ Гюзель-султан — в тот самый день, когда она впервые увидела ее в гареме, будучи рядом с султаном Абдуллой.       — Куда мне до этой светской дивы Нериман? — продолжила Акджан, тупя взгляд.       В голове всплыл облик матери падишаха — Валиде Нериман-султан, а также ее короны, яхонты в колье, и жемчуга в браслете.       — Как же я вас ненавижу, мужики! — призналась себе Акджан, досыта напиваясь собственными страданиями, — ненавижу!       Проще перечислить, кто не попал под объект ненависти Акджан в эти минуты, ведь там были все: и Аслан, само собой; и Ирек с его надменным взглядом и прекрасными, как у Бога, скулами; и Али-бей, тонкий и ухоженный мужчина; и один из слуг еще из гарема падишаха; и даже султан Абдулла. Еще бы: падишах не уговорил Акджан провести с ним ночь тогда, пару лет назад, не смог уверить ее, что девственность — не повод стесняться, не остудил ее боль за обоженное лицо словами «все будет хорошо», а значит султан Абдулла — тоже самовлюбленный гад.       На смену огням гнева в тело Акджан степенно просачивался штиль невозмутимости.              Во дворцовой мастерской постоянно неспокойно, всегда людно и по-приятному суетливо. Главный мастер, ослепнувший на исходе жизни, уже не в силах двигать образовательный процесс способных учеников, а посему, каждый был предоставлен сам себе. Для приличия, каждый день, отобедав на кухне вместе с евнухом Муслимом-агой и поваром Хикметом-агой, Мерт-челеби возвращался в мастерскую и проделывал по помещению круга два. Делал это с важным видом, словно у него не блеклая каша перед глазами с едва различимыми лицами, а четкая картина, где без внимания не останется даже загогулина на письме у ученика. «Это у него уже ритуал такой» — шутил рядом с бывшим шейхом Иреком его друг — Кирам-эфенди.       Обождав, пока седая борода Мерта-челеби освободит учеников от гнета, Ирек-эфенди подсел к другу за стол, сложив ноги на подушке.       — Что это? — с интересом произнес Ирек, отняв у соратника листок.       — Погоди-погоди-погоди! — затараторил Кирам, возвращая бумагу к себе, — краска растечется.       — Это буря? Или дождь? — усмехнулся Ирек, оценивая творение друга.       Кирам-эфенди с обидой окинул взглядом этот рельефный ландшафт, на который он потратил восемь оттенков зеленого, на кустики и травы, чернью посаженные выше, и на незаконченный небосвод, где уже намечено яркое ало-оранжевое заходящее солнце.       — Что, совсем непохоже? — обидчиво произнес Кирам, — это жаворонки. Они летят в теплые края. Знаешь, такая созерцательная обстановка: день уже склонился к закату, дует легкий благодатный ветерок, и стая жаворонков покидает необжитую долину.       Тридцатилетний художник с головой унесся в собственные красочные грезы.       — Как тебе? — вернулся он к Иреку, горящий воодушевлением в глазах.       — Я бы еще поработал, — сомнительно отвечал Ирек, подсознательно завидуя способностям друга.       — А кто сказал, что я закончил? Ты же сам вырвал у меня листок, — шутливо поругался Кирам.       — Рисуй, — сложил руки на столе Ирек.       — А сам что? Чем будешь сегодня заниматься? — спросил друг, не отрывая пытливого вовлеченного взгляда от своей работы.       — Жду, пока привезут партию воска. Валиде Нериман-султан приказала сплавить для нее связку свечей, — объяснил Ирек.       — М-м-м, Валиде-султан к тебе, заметил, очень благосклонна, — порадовался Кирам.       Ирек же отмахнулся, словно ему и дела нет до расположенности Нериман.       Свернутая попарно пополам бумажка так маняще выглядывала из кармана кафтана Ирека, что Кирам-эфенди неволей подумал, что у него появился конкурент в художественном деле.       — Ты, я смотрю, решил развиваться всесторонне? — спросил издалека Кирам, окаймляя заходящее солнце на пейзаже.       — О чем ты?       — А вон, — художник указал на бумажку, — что-то рисовал?       Ирек несмело перевел взгляд вниз, и поспешил разубедить Кирама.       — Да нет, — закивал Ирек, — это так…       Смятение сковало Ирека в цепи, и тот поспешил, под предлогом прогуляться, оставить мастерскую.       Когда арабский красавец вышел в коридор, то воспользовался моментом, чтобы решить дальнейшую судьбу этой пресловутой записки. Но прежде тридцатипятилетний мужчина еще раз вспомнил ее содержание, дабы убедиться, не написал ли он там лишнего.       «Валиде-султан, я ценю вашу благосклонность и добрый нрав по отношению к вашему рабу Иреку. Служить вам — для меня дело чести. Позвольте мне вам признаться: как только я вошел в этот гарем, в первый день считал на вашем светлом лике заинтересованность. И, хочу заметить, подобное встречалось отнюдь не единожды. Госпожа, я восхищен вашей силой воли и стойкостью, поскольку взвалить на хрупкие женские плечи ношу такого дворца и гарема стоит бесценных похвал. Однако я бы не хотел, чтобы из-за меня вы утратили авторитет в гареме. Позвольте мне просто прислуживать во дворцовой мастерской, исключив наши с вами тайные встречи».       Будь у Ирека сейчас чистый лист бумаге да калем впридачу, он бы немедленно переписал письмо только затем, чтобы исключить последнюю строчку. Какой-то она была дерзкой. А с другой стороны, сия строка как нельзя точно отражала требование Ирека к Нериман. И на этой самой ноте, воспользовавшись полдничным отсутствием людей в коридорах дворца, Ирек направился к покоям матери султана.       — Ох, как бы меня рядом с Вами Валиде-султан не увидела, — вздохнула с усмешкой Гюзель, прогуливаясь с Зехрой-хатун по дворцовой галерее.       Изысканность и лоск обеих заслуживали почестей: кружевное янтарно-багряное платье Гюзель-султан, ее гармонично разложенные по левую сторону плеча локоны и кринолинное платье Зехры, в котором она и заявилась сюда во дворец еще два года назад, и вовсе подчеркивал в ней манеры европейской дамы. Во внешности Зехра-хатун научилась балансировать между сдержанной зрелостью и пылающей женственностью на подступах к своему шестому десятку. Шехзаде Коркут внимал каждому слову матери с ее новой подругой: мальчик все свое раннее и теперь начавшееся подростковое детство проводит на фоне женских сплетен. Слуги — Насух-ага у Зехры и Эсма-хатун у Гюзель — также становились невольными секретарями своих господ, извечно дыша им в спину.       — Пусть видит, — ответила Гюзель Зехра, — ты, что же, стесняешься меня?       — Нет, я о том, что она может счесть, что я объединилась с вами против нее, — призналась Гюзель.       Зехра напрягла бледно-алые губы и на мгновение раскрыла жирно подведенные глаза.       — Я никого никогда не настраивала против кого-либо, — твердо и холодно сообщила Зехра, — я могу только приоткрыть человеку правду на происходящее, а выводы пусть он принимает сам.       Гюзель промолчала. Кроме того, прогуляться вышли и Бейхан-султан с семилетним шехзаде Хасаном, ее сыном.       — О-о-о, — протянула Гюзель, завидев в конце галереи беременную соперницу.       Пощурившись, Зехра поняла, что к чему, и попросила собеседницу держать себя в руках.       — Она все равно никто по сравнению с тобой, — уверила Гюзель Зехра, едва не сталкиваясь нос к носу с Бейхан и ее служанкой. Но те поступили мудро: сделав Гюзель-султан кроткий поклон, Нише с Бейхан и Хасаном обогнули женщин. При этом перчинку в столь безобидную встречу внесла Нише-хатун.       — Она же осталась у дверей падишаха той ночью, — словно нарочно громко прошептала Нише в сторону своей госпожи Бейхан. Бейхан наигранно взмыла брови. Все как будто было спланировано по сценарию.       — Да, она так и не вошла к султану в покои, да, — покивала госпоже Нише, пока на их спины развернулись озлобленные взгляды со стороны Гюзель и Зехры.       — Привет, — поздоровался со старшим братом Коркутом Хасан, отстав от матери и служанки.       — Ага, — нехотя отвечал Коркут, встречаясь с родным братом то на праздниках, то на похоронах, и только.       — Шехзаде! — вернулась к нему Нише-хатун, — ну что вы тут делаете?       Пока служанка брала мальчика за руку, Гюзель-султан обратилась к Нише холодным тоном:       — Позови сюда свою госпожу.       — Простите, мы торопимся, — засмущалась Нише.       — Приказ госпожи выполняй, — замолвила за Гюзель Зехра.       Бейхан-султан, поддерживая беременный живот руками, произвела поклон в сторону высокомерных враждебно настроенных женщин.       — Тебе хватает дерзости сплетничать за моей спиной? — сдерживая пыл, спросила Бейхан Гюзель. Впрочем, ответить могла только Нише по известной причине. Пока Бейхан недоуменно прыгала глазами, Нише-хатун уточняюще посмотрела на Гюзель, прячась под челкой, добавив:       — Госпожа, о чем вы?       Зехра поулыбалась и закатила глаза, а Гюзель еще изряднее напряглась, выпалив:       — Дуру не изображай. Ты только что мило перешептывалась со своей госпожой по поводу того, что я осталась у дверей падишаха. Ваше какое дело? Или твоя госпожа, забеременев, решила, что ей теперь все можно?       Нише с Бейхан в конец растерялись. Служанка изложила Гюзель свои соображения, предположив, почему та злится:       — Но мы обсуждали наложницу, которую позапрошлой ночью готовили в покои падишаха. Султан Абдулла ведь так и не позвал ее, потому что все паниковали по поводу пропажи Валиде-султан, или… Нет?       Нише робко посматривала на Гюзель и на Зехру, ожидая оценку своим словам.       — Я что-то путаю? — уточнила Нише.       Гюзель чуть посветлела, сказав:       — Наложницу не пустили, да, а вам-то что? Уж не Бейхан ли хотела к падишаху? В глазах-то вон сколько гордости сразу.       Бейхан-султан опустила глаза. Рука Зехры-хатун коснулась бедра Гюзель: вероятно, она не хотела скандала.       Нише-хатун пожала плечами и удалилась вслед за Бейхан и ее сыном.              — Да ложь это все! — обратилась Гюзель к Зехре, — они про меня сплетничали, ведь я же осталась той ночью у дверей. Про меня точно. Зачем им какую-то наложницу обсуждать?       — Возможно, что ловко выкрутились, да, — смекнула, задумавшись, Зехра.       Прежде незамысловатая прогулка подсветила женщинам еще один любопытный момент. Мелькнувший силуэт за углом галереи незамедлительно приковал к себе пытливые взгляды Зехры и Гюзель.       — Это не шейх Ирек там был? — вздымая голову, предположила Зехра.       — Я тоже кого-то видела, — согласилась Зехра.       Побежав вперед, шехзаде Коркут заявил:       — Да, это был он, я узнал его лицо!       — Шехзаде! Коркут! Стой! — закричали вместе Гюзель с Зехрой, поспешившие за сорванцом, только и успевая подтягивать подолы платьев.              — Ирек! — прокричал шехзаде Коркут.       Удалявшаяся спина мужчины не хотела оборачиваться, и тогда неугомонный шехзаде просто-напросто догнал словно глухого эфенди.       — Ире-е-ек! — протянул Коркут, цепляясь за красный, как рубин, рукав мужчины.       — Да уйди ты! — буркнул видный мужчина, отлепляясь от мальчика.       — Не смей так со мной разговаривать, — притопнул ногой Коркут, — перед тобой шехзаде и будущий султан.       — Коркут! — воскликнула Гюзель.       Бесспорно, женщины догнали мальчика, а у Ирека были связаны ноги. В противном случае все бы это выглядело, как никогда, нелепо.       — Здравствуйте, — поклонился Ирек, натянув на лицо улыбку.       — Здравствуйте, здравствуйте, — оценивающе произнесла Зехра-хатун, выжигая глазами стан мужчины.       — Плохие вести доставили, да? — предположила соперница Нериман, метнув взглядом на так тщательно прятанную записку в фактурных пальцах Ирека.       Ирек быстро взял себя в руки, ответив:       — Нет. Личное послание для повелителя доставили.       — А давай мы передадим. Мы как раз к падишаху идем, — предложила с мнимым благоговением Зехра, пока Гюзель-султан испытывала стыд за приятельницу.       — Да я бы передал, конечно, но мне сказали, что это личное послание. Я поклялся передать султану лично в руки.       Нижняя губа Зехры нервно завертелась по сторонам.       — Полагаю, вы ошиблись? — продолжила Зехра, — и записка предназначалась Нериман-султан?       Даже слепой и бесчувственный человек отметил в эту секунду на лице Ирека изрядную взволнованность.       — С-с чего в-вы взяли? — робея, поулыбался Ирек.       — Покои падишаха в той стороне, — указала глазами позади Ирека Зехра.       — Кстати, да, — поддержала ее Гюзель.       — А вы направлялись в ту сторону.       Зехра повернула голову теперь взад себя.       — А там покои Валиде-султан, — присказала она.       — Да нет, я к падишаху шел. Прошу прощения, — поклонился в улыбке Ирек, а затем добавил:       — О, Аллах, вы обе так обворожительны. Прям не могу глаз оторвать.       Даже слуги — Эсма и Насух — улыбнулись в ответ на сладкую лесть не менее слащавого Ирека.       — Хорошего вам дня, госпожа, — поклонился он Гюзель, изображая лучшие светские манеры, — госпожа, — теперь Зехре.       Женщины многозначительно переглянулись. В любом случае, зернышко сомнения в душе уже было посеяно.       Дворец в Англии.       Высокий справный мужчина с махровым воротником и широкими суконными бриджами кричал на стража у расписных матовых дверей так, словно сейчас убьет его:       — Да мне плевать, что граф моется. Пустите меня! У меня к нему важное сообщение! Вопрос жизни и смерти.       Опустив излишние комментарии, нервный тип самолично открыл двери в баню, и, опустив максимально низко голову, пробасил:       — Граф Брайан.       — Что? Что там такое? — заскрипел голос из-за занавески, что скрывали ванну.       — Простите великодушно, граф, но, только что мне сообщили, что ваша племянница, королева Маргарита, сбежала из своих покоев. Вместе с этим услужливым псом Гарри!       Дядя королевы приказал немедленно готовить халат.       Жилистые мужские руки, всю жизнь видевшие только одни весла и стокилограммовые туши знатных господ, с очевидным старанием гребли к центру пролива побуревшую невзрачную лодку. Шелковая шаль, в которую облачилась королева Маргарита, чтобы ее нежное тело не продули суровые пассаты, ярко, подобно солнцу, контрастировала с тощими и неказистыми мужиками, напрягшимися изо всех сил.       — Ты хочешь, чтобы я встала и помогла тебе? — холодно спросила Маргарита, оправив левой рукой корону на голове.       Ее личный прислужник Гарри, или, как его называли при дворе покойного короля Генриха, «мужчинка на побегушках Марго», все также, как и раньше, пресмыкался перед королевой.       — О, что Вы, что Вы, — отвечал он наивно-детским тоном.       — Ну так греби быстрее, и прикажи ему тоже набрать обороты, — отрезала Маргарита, намекая на лодочника — неприметного усатого с залысиной мужчину средних лет.       — Да мы уже и так изо всех сил, — икнув, пробурчал плескающий веслами лодочник, чем вызвал у королевы Маргариты лютое отвращение. Если бы она могла, то с гордой походкой оставила его, плюхнув каблуком к его лицу камень.       — Если нам поймают эти тираны, — сказала Маргарита, намекая на дядю и остальных придворных, — я вас убью.       — Быстрее! — рявкнул Гарри на лодочника. И уже не как жалкий прислужник королевы, а как поверивший в себя джентельмен.       — О, Господи-и, — выдохнула, закатив глаза, Маргарита.       Внезапно лодка накренилась. Резко и моментально. Корона плюхнулась с головы королевы прямо в ее пальцы, усаженные перстнями. Отойдя от шока, женщина прокричала:       — Поаккуратнее можно?       — Не видел камень, что ли? — отчитал усатого лодочника Гарри, лишь бы найти виноватого.       — Камень, королева, простите, — извинился лодочник, с трудностью подбирая слова.       Королева оставила прежнюю элегантность, и отнюдь неэлегантно ухватила руками за воротник лысого лодочника, сказав ему в лицо:       — Я сказала грести быстро, но осторожно! Еще раз доставишь мне дискомфорт, я тебя возьму за шкирку и скормлю акулам.       Ошарашенный лодочник сглотнул. Невольно хотел спросить, а можно ли дышать. И не потому, что решил указать королеве на ее место, а поскольку очень испугался.       — Мы должны добраться до порта в Стамбул прежде, чем стемнеет, — заявила Маргарита.       Акджан-хатун впервые за все время проживания в Эдирне у Шафак и Али не вышла на ужин. Мало того, все обязанности уборке дворца и мелким работам взвалились на плечах молодой девчонки Фахрие. Акджан просто не пускала никого в покои. И если по возвращении с прогулки Шафак-султан попробовала понять Акджан как женщину, смутно догадываясь, что у нее могло произойти, то уже третий раз подряд отказ с ее стороны обозлил Шафак. Ведь, госпожа подозревала, что Акджан наглеет.       Но дело было отнюдь не в невежественной наглости, а в глубокой ране, кровоточащей в душе у Акджан. Когда-то, еще в Стамбуле, живя рядом с мамой, Акджан уже переживала подобное: желание закрыться от всех, от всего этого успешного, яркого и красивого мира отрезало девушку от взаимодействия с кем бы то ни было. И она, как и теперь, закрылась в комнате, отказываясь даже слово молвить лишний раз. Уже давно стемнело, а посему, Акджан стало изрядно проще кутаться в ковре этой плотной мглы.       — Акджан-хатун, — произнесла за дверьми Шафак-султан, нервно постукивая по ним.       — Госпожа, не тратьте свое время на эту бессовестную рабыню. Лучше отошлите ее отсюда, — послышалось глухо от Али-бея.       Лицо, как и нутро Акджан, напряглись. Она даже привстала с кровати.       — Акджан, открой мне дверь, я тебе сказала. Тебе госпожа приказывает, — повторила Шафак-султан.       Девушка поднялась, подошла к дверям и сказала:       — Да, сейчас, но только вы не смотрите на меня, ладно?       — Что за глупости? — послышалось от Шафак.       — Прошу вас, — попросила Акджан.       Шафак-султан вошла словно не в комнату, а в черный ящик, где едва различался темно-синий отсвет из зашторенных окон.       — Почему так темно? — изумилась дочь Валиде.       Женщины присели на кровати.       — Госпожа, вы можете помочь мне отправить письмо? Очень надо. Нужно отправить его здесь, одному человеку, в Эдирне, — попросила у Шафак Акджан.       — Ты сначала скажи, что за письмо, — сказала Шафак-султан, отследив в темноте отечное лицо Акджан.       — Это личное, я не могу вам сказать. Но, пожалуйста, отправьте письмо. Я скажу, куда. Можете мне даже не платить за службу, — перешла едва ли не на мольбу Акджан.       — Если тебе нужно кому-то отправить письмо, почему ты сама этого не сделаешь? — недоумевала Шафак.       — Меня могут просто туда не пустить. Ну, в общем… Не знаю. Но вы сможете мне помочь? Прошу вас, Шафак-султан, для меня это крайне необходимо.       Шафак видела в Акджан больше наглости, нежели этой самой неотложной необходимости, и посему подняла на нее голос:       — Акджан!       — Госпожа! — не менее дерзко вскричала Акджан, а потом перешла на прежний молящий тон:       — Прошу вас, умоляю. Передайте письмо, куда я скажу.       Согласие Шафак-султан успокоило Акджан.