31 глава

      Зажженная Акджан свеча в комнате подсветила Шафак-султан записку. Девушка вернулась на кровать, вручив госпоже свернутую в трубочку бумажку.       — Вот это письмо, — уточнила Акджан, — если можно, попросите Фахрие-хатун.       — Ну, конечно, — несколько нервно произнесла Шафак, — не побегу же я сама по городскому кварталу искать какой-то дом, чтобы передать туда письмо.       — Спасибо вам! — поблагодарила Акджан.       — Завтра утром все сделаю, — уверила девушку Шафак, однако не могла не перейти к насущному для нее вопросу.       — А теперь расскажи, что у тебя происходит. Твои тайные рыданья, гуляния по ночным улицам Эдирне, эти вечные отлучения якобы по делам… А сегодня до самого позднего вечера провела одна в комнате, никого не желая видеть. Что? Что все это значит, Акджан?       Девушка безмолвно поворотила голову в сторону. Шафак сочла подобный жест как признак неуважения.       — Пользуйся тем, пока тебе помогают, Акджан. Потому что, если будешь так себя дальше вести, из дворца тебя вышлют, — предупредила стройная высокая госпожа. Но совсем не с агрессией, а с добротой душевной.       — Ну если я вам надоела, можете выгнать, — фыркнула Акджан.       — Так, перестань. Рассказывай давай, в чем дело? Вдруг я смогу тебе помочь, — предложила Шафак.       — О, госпожа, — горько усмехнулась Акджан, по-прежнему не удосужившись взглянуть в сторону собеседницы, — у меня такая проблема, что мне, кажется, уже никто не поможет. Я словно закована в ржавые цепи. Я не понимаю, зачем я живу.       Шафак-султан покивала пару тройку раз в ответ на исповедальные изречения несчастной, и тут ей на ум пришли те многотомники из библиотеки покойного супруга, а, точнее, бесценное по мудрости содержание этих многотомников.       — Понимаешь, я пришла в этот мир для того, чтобы что-то в него привнести. Я появилась на свет, чтобы в текущем воплощении исполнить какую-то задачу своей души. Аллах благоволил: мне повезло родиться в семье падишаха. Я приняла эту милость, — рассказывала Шафак, пока Акджан невольно подумала: «Еще бы тебе не радоваться, родившись богачкой». Ей так хотелось произнести это вслух. Однако потом…       — Ты тоже пришла в этот мир, чтобы разрешить задачи своей души, — продолжила Шафак, — и то, что ты в настоящем воплощении родилась, казалось бы, обычной девушкой, ничуть не умаляет твоего человеческого достоинства.       — Я знаю все это, — поддакнула Акджан, — но я чувствую, что я не должна быть рабыней. Я умираю и чахну, пока прислуживаю кому-либо. Эм… Точнее… Вы сейчас скажете, что я отлыниваю от своих обязанностей. О, Всевышний, да нет, нет! Просто когда я чувствую себя по статусу ниже тех, кто меня окружает, я просто начинаю себя ненавидеть. Я считаю, что я ничего недостойна. Что я недостойна любви. Мне двадцать четыре года, а в моей жизни не разу не было мужчины, который бы меня полюбил. Почему? Почему так?       Шафак-султан внимательно выслушала Акджан, и заключила в ответ:       — Я уверена, что все наладится. Все будет.       Акджан, конечно, ожидала нечто большего от Шафак. Немного посмотрев на безэмоциональное лицо пышноволосой госпожи, Акджан заметила, вновь отвернув взор:       — У вас такие красивые платья… Украшения.       Воспользовавшись отсутствием каких-либо ответных реакций от дочери Нериман, Акджан-хатун смело призналась:       — Я даже хотела украсть шкатулку с драгоценностями в вашем дворце в Стамбуле. Именно поэтому я тогда сшибла вас с лестницы, потому что бежала, как ненормальная, чтобы меня никто не увидел с этими богатствами!       — Хм-м-м! — изумленно отвела голову Шафак, — так вот оно, что-о! Хах!.. А ты ведь чуть не убила меня тогда.       — Да, это кошмар. Слава Аллаху, он меня вовремя остановил, — прокомментировала Акджан.       — Вместо того, чтобы попросить у меня одолжить несчастную подвеску, ты учинила все это, — произнесла Шафак с ноткой обиды и порицания. И Акджан, бесспорно, как и подозревала, пожалела, что открыла правду.       — Но, госпожа…       Руки Акджан налегли на ладони Шафак.       — Прошу вас, не рассказывайте об этом Валиде-султан.       Смятение, потерянность и неловкость перемешались в облике тонкой и чуткой госпожи.       — Я тебе дам завтра пятьсот золотых, купи себе все, что пожелаешь, и что будет угодно твоей душе глазу, но больше никогда не смей брать чужое, — обрадовала Акджан дочь Нериман.       — Я даже не знаю, как вас благодарить. Вы же это серьезно? Спасибо вам, Шафак-султан, спасибо, — растворилась в улыбке Акджан, уже и позабыв о комплексах по поводу внешности и перестав сторониться милой собеседницы.       Объявившаяся служанка обратила на себя внимание Шафак-султан.       — Султанзаде Орхан капризничает, — пропищала невысокая девочка — Фахрие, — наверное, у него животик болит.       — Натри маслом тимьяна, — участливо предложила Шафак.       — Кроме того, господин Али изъявил желание принять хаммам, — добавила Фахрие.       — Хм. Поняла. Ты иди к султанзаде Орхану, я сейчас тоже подойду, — сообщила рабыне Фахрие, а затем посмотрела на Акджан, добавив ей:       — Акджан, сходи подготовь в хаммаме все необходимое — ну, шампуни, масла, белье. А завтра весь день будешь свободна. И да, про письмо я помню.       — Хорошо, — широко улыбнулась девушка.       Немного обдумав, Шафак изменила решение и освободила Акджан-хатун от пятиминутных забот в бане. Правда та возразила госпоже, словно ей прислуживать вдруг стало в радость.       — Нет-нет, я сделаю, — возразила Акджан, — мне не сложно. Вы идите к сыну, не беспокойтесь.       Шафак-султан согласилась.       Когда комнату освободили все лишние, Акджан заметалась из угла в угол подобно мотыльку, мерцающему у свечи. При этом ее настрой отдавал позитивом и воодушевлением.       — Так, все, хватит нытья, — бодро указала себе же Акджан, схватившись за гребешок, который сегодня летал и бился обо все, что только можно, в комнате. На тяп-ляп смоделировав прическу, Акджан кинулась к встроенным в стену шкафам: вдруг на глаза попадется какая-нибудь скляночка с умопомрачительным ароматом амбры или мускуса — было бы очень кстати. К сожалению, комната для рабынь не изобиловала подобным. Но приподнятое настроение отнюдь не оставило Акджан.       Чтобы не опоздать и успеть до появления Али-бея, Акджан бегом поспешила в баню. Поскрипывающая дверь открыла девушке серую полупрозрачную массу, вздымавшуюся ввысь — хаммам был справно натоплен. Когда девушка завершила расставлять разноцветные любопытные на вид флаконы на деревянных скамьях, то раздосадовалась, что изрядно поторопилась, ведь Али еще не пришел. Подрагивавшие ноги девушки усадили ее на скамью. Пока Акджан в томительном волнении ожидала, успела всецело налюбоваться интерьером: выделанные из белого мрамора решетчатые ограждения так и интриговали, манили и звали в следующую область хаммама, откуда виднелась ванна, по краям которой алели цветки тюльпанов и горели пурпуром венчики гиацинтов.              Пресловутые соленые капли, лениво сползавшие по щекам, девушка была вынуждена скидывать, поскольку щекотали. В подобном пекле ей ничего другого не оставалось, как расстегнуть верхнюю пуговку на платье. Но что дадут какие-то обнажившиеся ключицы? Акджан продолжила… Каждая последующая пуговица давалась девушке с непомерным трудом, борьбой самоосуждения с нахлынувшей вместе с паром похотью. Посмотрев себе под самый нос, она сочла, что расстегнутая ночная накидка, что прилипла к телу под платьем, не испортит внешний вид. И Акджан принялась высвобождать пуговицы из петель и оттуда. Прежде всего девушка нуждалась в зеркале. Только оно в силах выдвинуть Акджан вердикт: достойно ли она выглядит, не слишком ли подобное вульгарно, а может и вовсе избавить тело от всего лишнего сверху?..       Прошаренный хаммам раза два, как минимум, разочаровал Акджан, поскольку она не нашла, что искала. Осталось полагаться только на воображение и на взгляд сверху вниз.       Минувшие еще пять, а может все пятнадцать минут, напрочь разволновали Акджан. В некоторый момент в сознании подсветилась мысль: а что, если это все ловушка? Но девушка списала это на паранойю. Или, может быть, Али-бей уже помылся, а Акджан, несмотря на то, что торопилась, все-таки опоздала? Иссякшее терпение полуобнаженной Акджан вынудило ее посмотреть, не подсматривают ли за ней и вовсе у хаммама. Каково же было изумление девушки, когда на глаза показался облик Али-бея у самых дверей. Словно стоял не до боли знакомый страстно-молчаливый мужчина, а живая статуя.       — Вы… вы… мыться же…? — замялась Акджан, казалось, не дыша при этом.       Проглядывавшие из-под темно-зеленой ткани что левая, что правая груди девушки непроизвольно переметнули взгляд стройного бледного мужчины на себя. Единственное, что почувствовал Али, наскоро заслонив одеждой еле подвязанный халат, это стыд за Акджан. Сама Акджан также была готова испепелиться со стыда, особенно, как только подумала, что муж Шафак видел все ее прихорашивания и расхаживания по бане. А уж как гнобило девушку гордое игнорирование со стороны Али-бея. Пока Акджан ожидала хотя бы буквы в ответ, хотя бы повторного взгляда, боковое зрение девушки поймало лишь двинувшийся мимо профиль бея. Слушая язык страсти и твердо избегая голоса разума, Акджан подалась вслед, переступив алой ступней через мраморный порожек.       — Подождите, я там еще не все расставила.       Обогнав впереди мужчину, Акджан была вынуждена импровизировать. Ничего другого, кроме как переставить шампуни с места на место, ей не пришло в голову, потому что эта самая голова полностью отдалась в жаркие лапы похоти. Когда Акджан обернулась, то принялась метать глазами по колоннам, тазам и ваннам: милое щетинистое лицо Али как будто растворилась в клубах пара. Али-бей с тем же невозмутимым и отстраненным взором оказался на том же самом месте — подле вход в бани.       — Там все готово, — доброжелательно сообщила Акджан, добавив к интонации искринку страсти. При этом даже не подозревала, сколь наигранно и отталкивающе она прозвучала в ушах женатого мужчины.       Али-бей шмыгнул:       — Ну так иди… Раз все готово.       Ведь прежде он взглянул на ее грудь, почему теперь он даже боится посмотреть в ту сторону? Акджан раздавливала себя этим терзающим вопросом, мысленно обгадив каждую клеточку своего недостойного непривлекательного тела.       — А вы? — скромно переспросила Акджан.       — Закройся, и иди отсюда, — угрюмо проблеял Али, мгновенно войдя внутрь напаренного помещения.       — Вы меня избегаете, Али? — с долей претензии спросила Акджан, и не успела открыть рот, чтобы пожаловаться, как двери с треском затворились у самого чела девушки. Убитый взор Акджан, случайно метнувшийся на каменную колонну, вынудил Фахрие-хатун сию же минуту откинуться назад, намертво прилипнув спиной к каменным плитам. Девушка молилась о том, чтобы Акджан ее не заметила. Сообразив, что драма этих двоих подошла к своему завершению, Фахрие на цыпочках оставила коридор, попутно пятясь, в надежде не попасться Акджан.       Казалось, разрушительная похоть подчинила каждый атом тела Акджан себе и напрочь опутала ее своими хваткими щупальцами. Посему, Акджан приподняла руку. Костяшки ее дрожащих пальцев трижды робко стукнулись о закрытую дверь.             — Можно я хотя бы просто помогу Вам? — спросила она.       И ведь одна тысячная доля девушки еще не продалась дьяволу искушения и вполне здраво оценивала сложившуюся ситуацию. И именно эта доля кричала Акджан о том, что она сошла с ума. Вопрос лишь в том, кто победит в столь неравной схватке?       Рука Акджан обхватила теплую дверную ручку, а потом потянула ее к себе. Пресловутый щелчок на фоне журчащей воды вряд ли донесется, считала она, до слуха Али-бея. Щелка показала Акджан мраморную колонну и завявшие от испарения головки тюльпанов, но отнюдь не поджарые плечи и стан Али, на которые она рассчитывала. Вдруг, в объективе внимания девушки мелькнула фигура надвигавшегося бея. Резким движением девушка заперла двери, сообразив, что невинное подглядывание не осталось незамеченным. Акджан затянула потуже борта платья и оставила данную часть дворца.       Когда Акджан вошла в комнату и не обнаружила на спальном месте наивно-раздражающей соседки Фахрие, она больше не ограничивалась проявлением эмоций. Напротив, девушка словно культивировала их, вывернув из себя комья черни. Чернь выплеснулась сокрушительной яростью. Зеркало, которое девушка подсознательно стремилась расколоть на тысячу мелких кусков, словно само подозвало к себе отчаянную.       — Ха-ха-ха! — засмеялась отражению Акджан, — и я хотела, чтобы на вот это вот посмотрели? — и она взвинтила рукой прядь волос.       — У-р-р-родина! — прошипела Акджан, напрягая кисть, напрягая лицо, напрягая туловище, и все нутро в целом.       — Исчезни отсюда, исчезни! Исчезни! — закричала она, сокрушая зеркальную поверхность горевшей от ударов ладонью.       — Почему я такая несчастная дура?! — всхлипнула Акджан, швырнув от себя подушку, что отлетела в окно.       — Что? Что надо этим мужчинам? Что им надо? Что во мне не так? Что? Что-о-о? — в исступлении хваталась за лицо Акджан, давая себе пощечины одна за другой.       В комнату вошла коллега по службе.       — Акджан? Что… ты? — замялась Фахрие.       — Ой, уйди, а! — буркнула Акджан, не желая поднимать головы на осточертелую писклявку.       — Ну вообще-то это моя комната, — возразила молодая рабыня.       — Да, да, да, да! — затараторила Акджан.       В какой-то момент времени девушка остановилась на соображении, что все это пора немедленно прекращать. Она со свистом несется в беспроглядную пропасть, которая либо ее уничтожит, либо из-за которой сама Акджан кого-нибудь убьет.       Но как же невыносимо в подобных стенаниях видеть рядом с собой еще кого-нибудь. И Акджан так и не выдержала.       — Ты куда? — спросила Фахрие, заприметив коллегу у дверей, — ночь на дворе.       — Слушай, если ты еще слово скажешь… — закрыв глаза, проблеяла Акджан.       Взмыв кверху постельное, Фахрие надула губы, не отводя глаз от профиля девушки. После добавила:       — Ты сумасшедшая, Акджан. Тебе надо лечиться.       — Пх, — послышалось от Акджан, — надо-надо.       Она произнесла это с пренебрежением и некоторой самоиронией. Девушка оставила комнату и просто постояла за порогом, чтобы успокоились нервы.       Пока Али-бей подступался к комнате его и супруги, мысленно уже представлял, как его голова беззвучно опускается на нежную подушку, а тонкие пальцы ласково щекочут изгибы на шее Шафак-султан. Между влюбленными сладко сопит полуторалетний сын — Орхан.       Взору предстала отнюдь не позитивно настроенная Шафак: ладони уперлись в кровать, ноги подергивалась в такт одна другой, а пряный, но напряженный взор даже не удостоил вниманием вошедшего мужчину. Султанзаде Орхан беззаветно спал под присмотром няньки, а его пухлое личико светило из-за спины Шафак, высвечиваясь из мрака комнаты. Тонкая бежевая рубаха бывшего телохранителя султана метнулась по комнате, пока ее владелец освобождал руки от кафтана. Шафак считала секунды до тех пор, пока супруг что-либо произнесет. Но и смятенный муж заждался госпожу.       — Где ты был, Али? — поинтересовалась Шафак. Лицо ее было словно укрыто угольно-черными кудрями.       Тон жены не понравился молодому мужчине. К такому он не был готов. Всегда безэмоциональная Шафак вдруг испустила просквоженное холодом осуждение. Али и не подозревал, что ему настолько скоро придется отвечать за то, в чем он, по сути, не виноват. Но оправдываться он не собирается. Тактика мужчины проста: что бы ни случилось, Али с женой в одной лодке. И если волна цунами накрыла одного из двух, нужно искать спасения не у ледяной бурлящей воды, а у второго.       Подсев к любимой, Али ответил встречным вопросом:       — Значит тебе рассказали?       Шафак-султан медленно развернулась к мужу. Ни с того, ни с сего, ее нрав подобрел.       — О чем рассказали? — типично для себя спросила Шафак — нежно, лоснясь.       Али довольно похлопал глазами.       — Точнее, не рассказали, — поправился он, — о том, что я был в бане.       — Ты был в бане? — уточнила Шафак.       — Да. Но, наверное, припозднился. Прости.       — А почему мне не сказал? Служанки даже не знали, — спросила жена.       — О, я же предупредил тебя. Сказал тебе, чтобы ты ложилась без меня, потому что я ушел мыться, — напомнил стройный извечно бледный мужчина.       — Да? — зависла на месте Шафак, — я не помню. Совсем не помню.       Заявлявшие о себе провалы в памяти расстроили Али так, как не расстроило бы, казалось, возможное выяснение отношений с супругой, узнай она все про Акджан. С ропотом проглотив все тревоги, Али окинул теплым отцовским взглядом лик сына, и предложил госпоже:       — Пойдем спать?       — Слушай, я правда не помню, чтобы ты говорил мне про баню, — с опаской призналась Шафак. А Али с не меньшими опасениями взглянул на милую женщину. На ум приходило лишь одно: интервальные головные боли, запамятование — это кричащие признаки травмы. Никто не брался и предположить, когда Шафак-султан окончательно поправится, и поправится ли вообще.              Еще ни свет, ни заря рабыня Фахрие-хатун сотрясла комнату супругов скромным ненавязчивым стуком. Однако нянька была вынуждена отослать девочку, сославшись на предельно ранний час. Но Фахрие все равно бы не смогла должным образом побеседовать с Шафак-султан в присутствии мужа. Поэтому ничего другого не оставалось, как погулять по пустому, наливавшемуся утренним светом, залу дворца.       — Госпожа? — стукнув пару раз для приличия, пискнула Фахрие, всунув голову в комнату.       Шафак-султан передала султанзаде Орхана в руки няньки и велела им удалиться. Без макияжа, без собранных волос, и даже без утопающего в стразах платья, госпожа пригласила рабыню как обычная женщина.       — Орхан сегодня что-то беспокойный, — вздохнула Шафак, присаживаясь на кровать.       Рабыня обернулась на кроткий рев мальчика, с которым возилась на пороге второй двери нянька.       — Что такое? А! — сказала Шафак, поднявшись, — я и сама хотела тебя позвать.       Госпожа протянула бумажную трубочку в руки обескураженной Фахрие, объяснив:       — Сходи передай это письмо в третий квартал близ лавки с пряностями. Я… Вот тут точный адрес указала.       Рабыня очертила глазами всунутую в руки бумажку.       — Письмо Акджан, — уточнила Шафак, — судя по всему, личное. Слезно умоляла меня передать письмо адресату. Ну что ж, может это правда вопрос жизни и смерти.       Но Фахрие так и не взяла сверток, а лишь с горящими глазами выпалила дочери Валиде:       — Эта Акджан! Ой-й… Я как раз с вами по поводу нее хотела поговорить, Шафак-султан!       — А именно?       — А вот я даже не знаю, как бы вам это сказать, — смутилась рабыня.       — Меня уже ничем не удивишь, — беспечно выдохнула Шафак, — говори.       — Она, наверное, просто тоже пришла помыться. И я… Да ладно, ничего уже, — совсем замялась Фахрие.       Шафак усмехнулась. Ее всегда забавляла мнительность прислуги. Правда продублировав фразу девочки в мыслях, Шафак-султан вернулась к теме.       — Помыться? — переспросила Шафак, — хм-м… А вот Али-бей вчера поздно вечером посещал баню?       Так и не вспомнив, чтобы супруг прежде уведомлял об этом, Шафак подумала разрешить этот вопрос при обращении к слугам.       — Вот про Али-бея и Акджан-хатун я и хотела вам сказать, — с легкостью подхватила рабыня.       — Причем здесь баня-то? — занервничала Шафак, не понимая загадок в словах услужливой девушки.       — Я видела Акджан у входа в хаммам, — донесла Фахрие.       — Зачем? Я ее туда не отправляла, — уверенно заключила Шафак.       — Они о чем-то разговаривали с Али-беем.       — Хм, и что? — улыбнулась Шафак, — мало ли.       — На Акджан было полурасстегнутое платье. Она стояла перед ним прям вот так, я сама видела! А я еще слышала, как она сказала бею «Вы меня избегаете?». Я как услышала, ушам не поверила, — рассказала рабыня, чем на сей раз уже вынудила изрядно взволноваться дочь Нериман. Однако Шафак выглядела так, словно предпочла проглотить услышанное. А через пару секунд оставила комнату.       В этот раз Акджан беспрепятственно согласилась впустить Шафак-султан в комнату, поскольку ей невыгодно портить отношения с единственным человеком, вызвавшимся помочь ей, как минимум, с письмом для Аслана. И как раз с этой самой запиской Шафак-султан и навестила несобранную, как и все последние дни, Акджан. Несобранную что внешне, что душевно.       — Акджан, ты не хочешь вернуться домой? — предложила Шафак. Девушка застыла, затаила дыхание.       — Н-нет. Почему? — протянула Акджан.       — Потому что с тобой в последнее время происходит чт-то не неладное. Езжай в Стамбул. Отдохнешь. И да: письмо. Угу… К сожалению, Фахрие-хатун не сможет помочь — на днях должны быть заехать наши дальние родственники, и потому нужно вплотную заняться подготовкой к их визиту. Так что сходи передай письмо сама, кому надо, — уведомила девушку черноволосая, ныне строгая, Шафак, и протянула руку с бумажной трубочкой.       На фоне всплывшей в голове Акджан каши она весьма заторможенно приняла из бледных пальцев госпожи записку.       — Но я не хочу уезжать, — возразила Акджан, параллельно терзаясь письмом: как теперь обрушить на голову изысканного Аслана увесистые строки наболевшего?       — Почему? — ехидно отозвалась Шафак.       — Я уже привыкла к Вам, и пока никак не могу. Простите, — отказалась Акджан.       Шафак-султан растерялась.       — Извините, — сглотнув, решилась Акджан, — дорогая Шафак-султан, Вы не могли бы сами передать это письмо по тому адресу?       Шафак выпалила:       — Хатун, ты переходишь границы. Ты почему воспринимаешь доброту в свой адрес за слабость? Ты думаешь, перед тобой стоит дура?       — Что вы… Да я же… Я сама…       — Да, может благодаря тебе я действительно стала дурой. Ничего не помню из того, что сама же и сказала! — пожаловалась Шафак.       А Акджан вовсе не беспокоило, что там со здоровьем этой богатой драгоценной госпожи. Девушка уже пометила этот день как черный, ведь сегодня она поругалась с человеком, которого высоко ценила с тех пор, как в ее жизни появился дворец султана Абдуллы и его семья. Последний образ, дышащий свежей надеждой, который вспомнился Акджан — это безгласная Бейхан-султан. Все же остальные — высокомерные твари, как считала девушка.       — Я — Шафак-султан, дочь Валиде Нериман-султан и сестра девятнадцатого падишаха этой великой империи, — заявила с гордостью госпожа, — еще не было у меня в жизни такого, чтобы я исполняла волю служанки. Акджан-хатун, нужно кому-то передать письмо — пожалуйста, иди, — Шафак протянула руку, — и передавай.       — Хорошо, — глухо пропищала Акджан.       Пока девушка ожидала от Шафак очередной претензии, султанша десятки раз то решалась, то отказывалась предупредить Акджан, чтобы она не зарилась за чужое. Хотела даже напрямую предъявить ей по поводу недозволенного любопытства к женатому мужчине.       Акджан все поняла из услышанного. Молча вытерпела упреки Шафак-султан, наконец, дождавшись, пока та выйдет, потому что очень больно видеть, как от тебя отворачивается очередной человек. Она ухватила кошель с пятьюстами золотыми, пока и их не отобрали, всунула под пояс платья письмо для возлюбленного, и пошла «сама передавать письмо», как ей и велели.       Стамбул.       Снег с ночи припорошил дворцовые купола, минареты мечетей и сухую загрязненную траву, оставшись рябить тонким инеем днем. Винтажные шторы из парчи, привезенные еще из дворца в Манисе, облачали верх балдахина, под уютными согревающими сводами которого восседал крепкий, но женственный стан Валиде Нериман-султан. Широченная личная тахта матери падишаха могла посадить еще две такие же Валиде-султан, однако Зехра-хатун и Бейхан-султан, ввиду различия в статусе, скромно расположились по подушкам. Нише-хатун уже привыкла к тому, что от своей госпожи лучше даже на шаг не отходить, ведь Бейхан-султан изрядно переживает, как бы небрежный удар животом не навредил не столько ей, сколько будущему ребенку. Кислое лицо сына — шехзаде Хасана — исступленно смотрело на беременную маму.       — Скоро он уже родится? — протянул мальчишка, подперев подбородок рукой.       — Скоро, шехзаде, — уверила наследника служанка. Даже отдых во дворцовом саду на свежем воздухе не развеял серость мыслей семилетнего Хасана. Нише-хатун откинула навязчивую челку со лба и потянулась рукой поодаль. Точно так же взгляд шехзаде направился вслед за ее пальцами. Зехра-хатун отвлеклась от инструкции по уходу за ресницами, и перевела взгляд со страницы на милашества сына Бейхан и ее прислужницы.       — Привезли лукум со вкусом граната. Шехзаде, попробуйте, это очень, очень вкусно, — предложила Хасану Нише, представив бордово-коричневый кубик, богато обсыпанный крахмалом.       — Госпожа? — предложила она и Бейхан. Немая женщина помотала головой.       Нериман-султан сочла должным наставить нелюбимую невестку вместе с ее прислугой на путь разума, сказав:       — Беременной женщине не подобает в таких несметных количествах увеселяться сладостями. Где суп из бедрышка ягненка?       Марьям-хатун с Насухом-агой (слуга Зехры) переглянулись застопоренными взглядами. Нише-хатун и Зехра не могли отвиснуть от лица Валиде: то ли пораженные услышанной заботой о Бейхан, то ли специфическим советом, которым поделилась Нериман.       — Моя птичка, моя Шафак, будучи беременной Орханом, каждое утро кушала тарелку этого супа, а вечером обязательно принимала полстакана ромашкового шербета, — рассказала Нериман, — как видите, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, мой внучек здоров. Бейхан.       Нериман лично обратилась к беременной фаворитке сына.       — Если с приплодом что-нибудь случится, или мой будущий внук, или внучка, появятся на свет чахлыми, ты за это ответишь. Из дворца изгнана будешь.       Бейхан склонила голову, а Нише-хатун добавила с благодушием:       — Госпожа внемлет Вашим советам.       — А как узнать, кто родится — девочка или мальчик? — полюбопытствовал шехзаде Хасан, потянувшись к тарелке со знакомым лакомством.       — Никак, шехзаде, — наигранно расстроилась Нише, а потом, чуть подумав, склонилась к ребенку, удовлетворил пытливый ум Хасана:       — А знаете, есть поверье, что если маму тянет на сладкое, значит родится мальчик.       Бейхан улыбнулась рабыне.       — Бредни это все, — отрезала Нериман, отлично слыша, о чем беседуют в паре метров от себя, — какая разница, шехзаде родится или госпожа? Главное, чтобы был здоров.       — Ну да, — беспечно выдохнула Зехра, чем обратила на себя пристальное внимание матери повелителя.       — Ученой стать решила? — высокомерно произнесла Нериман, пощурившись в раскрытое пособие в руках женщины.       Лишь дочитав предложение, Зехра подняла голову, ответив:       — Может быть. Нет ничего зазорного в рвении к знаниям. Я не прозябаю целыми днями в покоях и не шастаю, где попало.       Нериман-султан усмехнулась, и близко не догадавшись, что ей уже подали тонкий, как волос, намек.       — Конечно. Отошли я тебя обратно в Старый дворец, сидела бы вяла ТАМ — в его заплесневелых стенах и засаленных шторах, — пассивно-агрессивно отметила Нериман.       — Да нормальный дворец, жить можно, — возразила Зехра, чтобы Нериман не упивалась ее жалкостью.       — В таком случае, раз там целая сказка, а не дворец, что же ты здесь уже третий год прозябаешь? — спросила Валиде. Бывшая соперница госпожи промолчала.       — Шехзаде, ну что с Вами? — пытаясь встретиться взглядом с поникшим Хасаном, пожаловалась Нише, а после посмотрела на Бейхан, — с самого утра он такой.       Женщины настолько культивировали подавленность ребенка, что эти причитания приковали к себе внимание Нериман-султан.       — Шехзаде, — позвала его бабушка, — иди сюда.       Глаза мальчишки тут же загорелись подобно солнышку. Он как будто ждал, пока госпожа обратит на него внимание. Сложилось впечатление, что шехзаде Хасан глубоко ранен нехваткой любви от бабушки, ведь на устах Нериман извечно имя шехзаде Коркута — он самый прилежный в учебе, он самый воспитанный, и только у него достойная мать. Взыграла детская ревность. Бейхан с Нише окончательно убедились в этом, как только Нериман-султан велела Марьям-хатун позвать в сад Гюзель с Коркутом.       — Марьям, и поскорее, — наказала хазнедар Нериман.       Шехзаде Хасан спрыгнул с коленей бабушки и потопал к Бейхан-султан. Валиде и словом не обмолвилась.       — Я понимаю, что у тебя еще недостаточно того опыта, коим обладала Муфида-хатун, но все же старайся. Ты… Иногда затягиваешь с выполнением поручений, — сделала замечание Марьям Нериман.       Оценив всю полноту прелести отношений между бабушкой и внуком, Зехра заметила:       — Валиде-султан, вижу, Вы очень любите детей?       Пренебрежительный лик Нериман опутал затылок бывшей соперницы.       — Что за глупые и бесполезные вопросы, Зехра? — отчитала Зехру Валиде.       — А почему к новорожденным детям у вас столь негативное отношение? — спросила Зехра.       Отблески невеселого прошлого хило, но помогли Нериман определить в этих словах тонкий намек. Легкую тряску, кинувшуюся в тело, госпожа заглушила сочным ломтиком груши, так и не решившись удостоить приставучую особу каким-либо ответом.       Глаза молодой хазнедар Марьям беспрестанно высматривали кого-то вдали, и девушка подошла к Нериман.       — Валиде, там Ирек-эфенди прибыл, ждет Вас, — прошептала у уха Нериман Марьям.       Нещадный жар пронесся по нутру Валиде.       — Тихо. Поняла, — ответила Нериман и попросила Марьям еще раз поторопиться: некрасиво так цинично забывать о матери старшего наследника. Валиде бы и так призвала любимую невестку, усадив на величественную тахту рядом с собой, если бы не опасения по поводу порядка: лишние ссоры или стычки между Гюзель и Бейхан никому не принесут пользы. Однако госпожа есть госпожа.       — Я скоро вернусь, — кротко поулыбалась Бейхан и Зехре Валиде, после чего оставила садовый балдахин.       Проследив, пока силуэт Нериман-султан скроется за дряблым кустом сирени, Зехра-хатун максимально взмыла голову на двухметрового Агу и кивнула ему. Насух-ага обо всем догадался без слов, и направился по следам матери султана.       — Еще долго? — заволновалась Нериман, ведомая Кирамом-эфенди — товарищем, другом и просто хорошим коллегой Ирека во дворцовой мастерской.       — Вон он, лев, — указал рукой молодой мужчина.       Нериман усмехнулась:       — Да уж, лев…       Нериман-султан несколько не ожидала услышать подобную характеристику. Сформировалось убеждение, что Кирам высоко ценит своего товарища. Прежде, чем поприветствовать похитителя своего сердца, Нериман вспомнила, что она мать гарема и империи, и сочла необходимым предупредить:       — Об этой встрече никому не рассказывай. Вижу, Ирек доверил тебе наши отношения. Ну… что ж. В таком случае храни эту тайну как клад. Никому не смей открывать эту потайную завесу.       — Можете не беспокоиться, Валиде. Я не такой человек. И и Иреку поклялся, что из меня эти сведения даже пытками не вытянешь, — уверил мать султана друг Ирека.       — Хорошо. Иди. Возвращайся в мастерскую. Не привлекай внимания, — отослала Кирама Нериман. Отослав, она глубоко, с терпким предвкушением, вдохнула свежий сырой запах листвы и поспешила к Иреку, не отводя глаз от его бороды. Насух-ага сиюминутно склонился в три погибели, а после подскакал к старому облезлому стволу. Дряблая кора словно вторила шершавой коже Аги. Через три секунды по натоптанным листьям прошлась нога Кирама-эфенди, который и не заподозрил присутствие посторонних. Сосредоточив взгляд из-за плеча, Насух отследил, пока Кирам исчезнет из поля зрения и завернет в сад. Находчивый прислужник Зехры отпрянул от дуба и поспешил обратно, чтобы не потерять из виду Нериман-султан.       — Ну здравствуй, — жадно поприветствовала Ирека Валиде. Женщина растворялась подобно сахару в стометровых облыселых ветвях осин и иссохшихся лозах, спускающихся по крутому каменистому оврагу. Природа опутывала в себя воодушевленное сердце Валиде-султан.       — Здравствуйте, — отвечал любимым басом Нериман Ирек.       — Опять на «Вы»? — шутливо ругнулась Нериман.       — А, прости, — опомнился Ирек.       — А что ты сейчас решил встретиться? Смотрю, вообще не боишься уже, — вкрадчиво заулыбалась Валиде, — с одной стороны, мне это нравится. Но все же, ай-яй-яй, нас могут увидеть. Поэтому давай побыстрее.       — Да я только на минутку, — успокоил маму падишаха бывший шейх, но на самом деле просто разочаровал ее: она рассчитывала, что он, как настоящий мужчина, как романтик, прочтет ей высокопарные стихотворения в тени необъятных осин и на белесой почве.              Насух-ага не стал жертвовать собственной безопасностью: слуга не сдвинулся с мертвой точки, по-прежнему хватаясь за выражения лиц Нериман и Ирека сквозь сплющенные листочки на захудалом кустарнике. Природа ответила благодушию Валиде-султан взаимностью, и послала в захолустье близ сада потоки холодного ветра, что уносили речи возлюбленных как можно подальше от пытливых ушей Насуха. Именно под шумок ветра евнух Муслим-ага подполз к Насуху так, словно не по рыхлой листве, а по мраморной выстилке шагает.       — Угу-у, — протянул Муслим. Евнух поднял ладонь у затылка долговязого слуги, растопырил пальцы, далее оттянул пальцами левой руки средний палец на правой, и отпустил его. Чалма Насуха прыгнула ему на глаза, мгновенно стерев из виду воркование Нериман-султан рядом с холодным обликом Ирека.       — Что ты тут делаешь? — заискивающе спросил слугу Зехры Муслим.       Разъяренный Насух, оправив чалму, обернулся зверем на Муслима.       — Тьфу! А ты что здесь торчишь, коротышка? Евнух, пф, шайтан… — ругнулся Насух.       — А ты как будто не евнух? — протянул, словно пьяный, Муслим.       — Тебе языка не жалко, оборванец? Какой я тебе евнух? Страх потерял? — в форме угрозы прошептал слуга Зехры, пока у Муслима затекала шея при взгляде на долговязого Агу.       — Правильно, не евнух, — довольно подметил Муслим, взмыв указательный палец, — такой суровый, ух. Настоящий мужчина.       Воспользовавшись случаем, Насух ухватился за палец евнуха, ведь он помнит, что тот поставил ему щелбан только что.       — Пусти, больно, — заныл Муслим.       — А вот еще раз так поступишь, сломаю тебе его! — пригрозил Насух, бесщадно прогибая палец в неестественную для него сторону.       — Все, все, все, все! Пусти, понял! — не выдержав боли, замолил перепугавшийся Муслим.       Нериман-султан с Иреком единовременно оглянулись направо: чьи-то возгласы, и причем даже знакомые, приковали к себе внимание.       — Уходи, — посоветовал Нериман Ирек, переживая за госпожу, но прежде всего — за себя.       Мерцавшие бурыми тенями веки Нериман припустились, и госпожа оценивающе покрутила свернутую трижды бумажку.       — То есть ты позвал меня только, чтобы письмо передать? Что там в письме? — уточнила Нериман.       — Ну ты откроешь, сама прочитаешь. Я еще на днях хотел его отнести тебе но возможности не было — вечно эта Зехра-хатун все вынюхивает, — объяснил Ирек и попятился взглядом.       — Стой! Ты меня любишь? — со страхом спросила Нериман. Каково было ее изумление, когда Ирек на столь простой вопрос не смог положительно ответить госпоже.       — Все в письме, — повторил Ирек. После поклона мужчина удалился в противоположную часть сада, перепрыгивая то там, то здесь через пни и коряги.       Вместо свиристелей, напевавших райские мелодии, в душу к Нериман влетели черные вороны, поселившие вместе с собой злобу и негатив. Как теперь смотреть в лицо Зехре? Если бы Нериман-султан была уверена, что ее любят, то пронзила бы своим победоносным ликом Зехру. Теперь же госпожа медленно брела обратно к саду, и не зная, с каким видом смотреть на остальных. Понадеявшись, что хотя бы в письмо сокрыты ответы, Нериман прочла его строки, неумолимо надвигаясь к саду в глуби осиных и дубовых стволов.        «Валиде-султан, я ценю вашу благосклонность и добрый нрав по отношению к вашему рабу Иреку. Служить вам — для меня дело чести. Позвольте мне вам признаться: как только я вошел в этот гарем, в первый день считал на вашем светлом лике заинтересованность. И, хочу заметить, подобное встречалось отнюдь не единожды. Госпожа, я восхищен вашей силой воли и стойкостью, поскольку взвалить на хрупкие женские плечи ношу такого дворца и гарема стоит бесценных похвал. Однако я бы не хотел, чтобы из-за меня вы утратили авторитет в гареме. Позвольте мне просто прислуживать во дворцовой мастерской, исключив наши с вами тайные встречи».       Догадки Нериман-султан оправдались во всей полноте. Если не сказать, что грубая реальность и вовсе превзошла мало-мальски позитивные ожидания.       — О, Аллах, да что же это такое? — взволновалась Зехра-хатун, кутая себя сине-зеленой шалью, в тон платья. Больше она не смогла невинно просиживаться на подушке.       — Госпожа, куда вы? Надо дождаться Валиде-султан, — позвала назад Зехру Нише-хатун.       Зехра в полуобороте осадила девчонку:       — Закрой свой рот.       Имей Бейхан возможность говорить, она бы тоже отчитала свою служанку, поскольку зачем было это спрашивать? Пусть идет. Все равно ведь это Зехре потом достанется от Нериман. Минув кустарник, Зехра прищурилась на шедших в ее сторону Насуха и Муслима-агу: слуги о чем-то спорили.       Бежевое платье из кемхи подпрыгивало подолом в такт локонам на Гюзель-султан, пока те вместе с Марьям-хатун, шехзаде Коркутом и Эсмой (личной служанкой Гюзель) мчались по дворцовой галерее: Нериман-султан не пристало ждать.       — Подожди-ка, — остановила Марьям Гюзель, — хотела тебе сказать, пока не поздно. Идея, конечно, рискованная, ты будешь меня осуждать, но… Ты бы не могла сегодня вечером, когда все рабыни поулягутся, пробраться в комнату фавориток. В ту самую, где Гюьджие жила, которую Алтынджак в хаммаме убила. Ну и там, где Акджан жила.       — Хм. Как скажете, могу, там вроде бы давно никто не живет, а зачем Вам? — удивилась Марьям.       — Обыщи комнату. Там вполне могли остаться средства той провидицы — Ширин. Я уверена, что какой-нибудь флакончик там явно завалялся. Не могли оттуда все вынести. Наверняка что-нибудь осталось, — повелела Гюзель-султан.       — Мама, ты же говорила мне в Старом дворце, что папа тебя как раз за эти флаконы и выгнал, — вмешался Коркут, отчетливо слыша речь матери.       — Так, а ты не подслушивай, — сделала замечание сыну прекрасная госпожа, впридачу попросив служанку отойти вместе с ребенком.       — Ой, госпожа, опасное это дело. Особенно теперь, когда я уже третий год на такой ответственной должности, — засомневалась Марьям.       — Так и знала, что ты это скажешь, — цокнула Гюзель, — О, Аллах, ну неужели тебе сложно? Проникни в эту комнату ночью, когда будут все спать. Поищи, потому что в моих покоях подняли каждый камешек — все проштудировали и все изъяли.       — А Эсма-хатун, ваша рабыня, не сможет так сделать?       Марьям перевела просящий взгляд на молодую девушку с ребенком позади госпожи.       — Если ее поймают, то сразу начнут подозревать меня. «Что она там делает? Кто ей приказал» и т.д. Начнется… Понимаешь же, — объяснила Гюзель.       — Госпожа, но ведь Муфиды-хатун больше нет. В гареме я главное лицо из прислуги, — напомнила Марьям.       — А-а, — сообразила Гюзель, — то есть, в случае чего, ты прикроешь мою Эсму?       — Госпожа, если Вам так надо, я могу вообще сказать, что ничего не видела, — успокоила госпожу Марьям.       — И Муслима с Сарой ты заткнешь, если что?             — Да, — моргнула Марьям.       — Отлично! — растворилась в улыбке Гюзель, — если все получится, Бейхан придет конец. Потом объясню. Так-так, идем в сад, а то Валиде заждалась нас.