32 глава

      По меркам Акджан прошло уже примерно десять минут, как она неприкаянно мечется с письмом около дверей дома Аслана — своего возлюбленного — так и не осмелившись постучать к нему. Волнение девушки отягощалось предрассудками: что о ней подумают прохожие? А вдруг Аслан увидел ее через окно и теперь посмеивается над ней? И чем дольше Акджан-хатун решалась, тем глубже укоренялись эти предрассудки. Пришлось вообразить, что из окна уже действительно битый час наблюдают, и Акджан-хатун нарисовала независимую, надменную и холодную гримасу: мало ли, что она тут делает, но точно уж не жадно выискивает встречи с тем, что ее отверг.       Тем временем шла двадцатая минута… Акджан-хатун схватилась за деревянную ручку. Дверь отперлась даже без усилий девушки, открыв ей желанные скулы, несколько впавшие щеки и большие черные глаза парня, в которые и страшно, и стыдно было взглянуть.       — Ты? — ошеломился Аслан-эфенди.       Акджан стала всецелой заложницей неуверенности в себе. Впредь она никогда не узнает, или это стечение обстоятельств, или Аслан действительно с колючей уничижительной усмешкой все это время наблюдал за ней из окна и, не выдержав, изволил сам открыть двери навязчивой особе.       — Прочитай напоследок, — высокомерно произнесла Акджан, и с еще большим высокомерием протянула молодому человеку записку.       — Сынок, кто там? — послышалось из комнаты.       — Сейчас, подожди, мам! — обернул голову Аслан.       Акджан ловко схватила момент, которым реабилитировала самооценку.       — Ты с матерью живешь, — усмехнулась Акджан.       — Я что-то не понял. Ты преследуешь меня? — насупился Аслан, отчего его сведенные брови бросили на лицо пресловутые кожные складки. Акджан даже на мгновение притихла: не так уж идеален ее принц — больно худой.       — Пф, Алла-ах… — закатила глаза девушка, — кто ты такой, чтобы тебя преследовать? Письмо прочитай. И до свидания.       — Я не верующий, — подметил Аслан, когда заслышал имя Всевышнего.       — Ну ясно, — осуждающе улыбнулась Акджан.       С секунды две погипнотизировав бумажную трубку в белесых пальцах Акджан, Аслан спросил:       — Слушай, что тебе нужно от меня?       — Почему ты соврал? Ты обещал мне показать Эдирне, забыл? — упрекнула парня Акджан.       — Ну я тебе уже отвечал на этот вопрос, — напомнил Аслан.       — Зачем было врать? Если я тебе не понравилась, почему ты сразу об этом не сказал? — ненавидя собственный язык, ударилась в жалобный тон Акджан.       — Ясно. Все, пока.       Поспешившая запереть дверь рука Аслана оторвалась от ручки: туфля Акджан ловко встала на ее пути.       — Возьми письмо! — крикнула Аслану Акджан.       Нога парня пнула по туфле девушки.       — Да пошла ты вон отсюда! — выгнал девушку Аслан, звонко закрыв дверь.       — Ты просто самовлюбленная мразь! Еще и вероотступник! Я просто с тобой поиграла, так что не думай, будто ты мне нужен! — прокричала Акджан, чтобы ее посыл донесся до ушей парня сквозь закрытую дверь и кирпичные стены отнюдь не роскошного жилья.       Девушка развернула письмо.       «Аслан, это Акджан-хатун. Мы познакомились с тобой случайно, и ты еще обещал провести меня по самым красивым местам Эдирне. Я надеюсь, Аллах нещадно покарает тебя за то, что ты так бесцеремонно солгал мне. Кем ты себя возомнил? Кто ты, по сути, такой, чтобы так надменно себя вести с другим человеком, который ничуть не ниже тебя по положению? Смотри, как бы тебе твое поведение не вышло боком, а то так и дружков своих растеряешь, ущербная ты тварь».       Перечитав, Акджан пришла к выводу, что все сложилось в угоду ей же самой. Слова довольно дерзкие, посылы резкие. Правда стоило девушке вспомнить, как хлестко Аслан ее отпнул от двери, как решение сменилось на противоположное. Вернувшись к дому парня, Акджан приподнялась на цыпочки к настенному факелу близ окна дома. Девушка подняла руку и опустила записку внутрь головки факела: когда Аслан или его мамаша будут зажигать фитиль, однозначно обратят внимание на письмо. Акджан беспечно поулыбалась квадратной дверной филёнке, и, встряхнув руками распущенные локоны, с победоносным обликом удалилась. В кое-то веки девушку более-менее устраивала ее укладка.       Пока Акджан решалась открыть шторку, отделявшую галдящий базар от устрашающей тишиной лавкой торговца, четкая дикция мужчины вынудила нерешительную особу встрепенуться.       — Добрый день, проходите, пожалуйста, — сказал лавочник, явно заметив прежде девушку.       Акджан словно и ждала приглашения.       — Здравствуйте, — тихо пролепетала она, изучая глазами забегаловку: отливавшие светом матовые рулоны с шелкам, будто только что поступившие, буро-каштановая пестрота шкатулочных крышек, их позолоченная рябь, а еще свисавшие с неприметных гвоздиков утопавшие в яхонтах и бриллиантах колья, браслеты, диадемы, броши, подвески и ожерелья… Очарование, а с ним и отчаяние наперебой замаячили внутри обескураженно-ошеломленной Акджан. Она словно отведала каплю виноградного шербета — этого терпкого и райского напитка, что невозможно было достать зажиточным семьям, как, впрочем, и маме Акджан.       — Вы за заказом? — уточнил у посетительницы мужчина, прыгая глазами то на бардак на своем столе, то на Акджан.       — Да, то есть нет, — растерялась Акджан, а потом посмотрела на вход в лавку: ей было важно, чтобы в спину не дышал очередной клиент, который тут же становится невольным свидетелем разговора.       Акджан вынула из-под пояса кошель. Слова Шафак «там пятьсот акче» хлестко, будто ножом проезжались по вспыхнувшим амбициям и желаниям девушки. Что и греха таить: будь такая возможность, Акджан скупила бы все лавку, поскольку не было ни одного браслета, ни единого зеркальца, которое бы не разлило отблеск своего золота и камней на жадную голодную душу девушки.       — Подскажите стоимость вот этого колье, — поинтересовалась Акджан, робко погладив пухлый рубин на колье.       — Не трогай руками, — отругал клиентку продавец, окинув довлеющим взглядом стол, — эти не продаются.       Акджан снова растерялась. Прежде всего, тому причиной тон, в котором к ней обратились.       — Ну что ж, а вон те? — Акджан указала взором на богатство красок, мерцавшее за спиной взрослого мужчины.       — Какое именно? — уточнил он.       Как бы Акджан ни щурилась, но так и не сумела выбрать то единственное украшение, хотя бы самое невзрачное в сравнении с остальными, которую бы девушку устраивало и грело изнутри.       — Вон то, с изумрудами, — сказала первое, что хоть как-то смогла рассмотреть, Акджан. Девушка хоть и огорчена, но удивлению не предалась, поскольку знала, что длительные вечера за чтением учебником в свете единственной свечечки рано или поздно отразились бы на ее зрячести. Фелиде-хатун кричала из комнаты дочке, умоляла ее отдохнуть, но Акджан не вняла предостережениям матери. Да и заниматься дома днями и вечерами было нечем. Утешением служили компании в кругу с учебниками, научной и художественной литературой.       Акджан на мгновение окропила лицо торговца изумлением: как это он позволил девушке, едва сняв запрошенное колье, повращать его в руках? Крохотное колечко, вдетое в колье, с закрепленной к нему бумажечкой, скатилось к пальцам Акджан. Девушка прочла: «Три тысячи шестьсот восемьдесят акче». Горькая ухмылка нависла на понурой физиономии Акджан. Вероятно, Шафак-султан рассчитывала, что Акджан купит себе хлопковую накидку, чтобы не холодно было в непогоду, иначе девушка ничем не могла объяснить смысл применения несчастных пятисот акче. Что на них можно купить?       — Можете показать наиболее… выгодное… то есть дешевое украшение? — замялась Акджан, пока старалась произвести впечатление обеспеченной персоны.       — Меньше двух с половиной тысяч акче тут ничего нет, — сразу предупредил Акджан лавочник. Дальнейшее пребывание здесь утратило былой смысл. Однако Акджан не сдавалась.       — А вы не знаете, где здесь есть еще похожее заведение, но с более демократичными ценами? — поинтересовалась Акджан.       Торговец усмехнулся.       — Ты что же хочешь, хатун, чтобы я открыл тебе просторы на своих конкурентов?       Девушка мыкнула.       — Если тебе не хватает, возьми взаймы, — предложил занятой, не поднимающий взгляд торговец.       «А ведь действительно» — осенило в мыслях Акджан. Воспользовавшись подсказкой смурного мужчины, Акджан направилась к Зюмрюту-эфенди.       — Сколько тебе нужно? — повторил толстотелый бородатый господин, разложив ладони по бумагам — договор на дарование ссуды устал ждать своего подписания, как и сам Зюмрют: за дверью толпились двое эфенди, пришедших вернуть задолженное.       — Назовите самую минимальную сумму, допустимую для взятия в долг, — попросила Акджан.       — Пять тысяч акче, — озвучил Зюмрют.       Акджан рассчитывала хотя бы на три. Как отдавать такую сумму? С чего?       — Тогда давайте пять, — согласилась, скрепя сердцем, Акджан.       — Хорошо, — кивнул Зюмрют-эфенди.       Расплющенный в пламени свечки кончик темно-красного воска медленно-медленно потянулся стройной полоской к краю бумаги. Накрутив восковую спираль, Зюмрют оправил за углы печать, плотно вдетую в средний палец мужчины, и придавил ее поверхностью, что есть мочи, уже подстывавший бордовый воск. Акджан наблюдала, как из-под заросших губ господина проносится поток воздуха в сторону застывавшей печати, и понимала, насколько неотвратен сделанный ею сегодня шаг.       — Зюмрют-эфенди! — послышалось за дверью.       Мужчина ничего не ответил, потому что без толку разговаривать с людьми, которые не понимают с первого раза.       — Давай свою печать, — обратился к Акджан займодатель, пока извлекал из коробки очередной восковой цилиндрик.       Тут-то Акджан и осела, а осознание ожидавших за дверью клиентов только пуще поджаривало нутро.       — Печать? Моя? А у меня нет, — дрожащим голосом произнесла Акджан.       Зюмрют-эфенди завис на лице девушки, а потом как крикнул:       — А чего ты тогда пришла сюда за деньгами?! Без печати-то! У брата, сестры, матери, свата, у кого-то же есть печать!       — А, да, у мамы, — вспомнила Акджан, зажавшись.       — Ну иди домой, возьми, потом приходи, — послал девушку Зюмрют, подбирая не по размеру длинное платье.       — Она живет в Стамбуле, — с пересохшим ртом произнесла Акджан.       — Ты меня хочешь под суд пустить? — огрубел займодатель, прыгая копной усов, — я-то свое дело быстро улажу, а ты вот потом под кадиям будешь годами бегать.       — Но у меня правда нет с собой печати, — пожаловалась, еще сильнее зажавшись, Акджан.       — А как ты деньги собиралась получать без печати? Головой своей пустой девичьей совсем ничего не соображаешь? — выругался мужчина.       Акджан обидчиво подняла голову на мужчину.       — Совсем? — повторил Зюмрют, легонько стукнув себя кулаком по лбу.       — Извините, но что теперь делать? Можно содрать ту печать, которую вы поставили? — предложила Акджан.       — Тх-х! А-хах! — повеселел, уморенный глупостью Акджан, Зюмрют.       — О, Аллах, Всевышний мой, — запричитал он, отворив деревянную бочку близ шкафа с документами. Разломив силой рук деревянную дощечку продольно на две равные части, займодатель вручил одну половинку в руки Акджан, добавив:       — Это будет твоей долговой распиской. Храни у себя до того самого дня, пока не выплатишь все до последнего акче. Все поняла?       Отпрянув глазами от деревянной палочки, Акджан покивала головой, а после уточнила:       — Через которое время мне необходимо вернуть всю сумму?       Зюмрют-эфенди возвращался к столику с внушительным мешком, вид которого снова зажег амбиции Акджан, безропотно остудив чувство опасения.       — У тебя есть месяц, — сообщил эфенди, — в договоре все указано об этом.       — Большое вам спасибо, — поблагодарила, встав, Акджан, и несмело потянулась к скрипящему монетами узелку.       — Не смей терять расписку, — предупредил Акджан мужчина, намекая на дощечку, — иначе последствия будут плачевными. Я тебе по-человечески советую прислушаться.       — Что вы, я не потеряю, — уверила его Акджан.       — И скажи этим, чтобы заходили.       Глаза Акджан столкнулись на пороге дома с лицами двоих парней: первый невысокий, коренастый, густобровый, пухлогубый — прямо полная противоположность предпочтений Акджан, зато второй — образец идеала, снизошедший на эту грешную планету — гладко выбритый, с поблескивавшими каштановыми волосами, деликатно уложенными за уши. Акджан невольно поулыбалась ангельскому лику незнакомца.       — Сказали, что можно заходить, — уведомила заждавшихся Акджан, не отрывая глаз от парня повыше.       — Наконец-то, — повеселел он, обнажив белоснежную улыбку.       Едва дверь со скрипом затворилась, Акджан, предвосхищая желанную покупку да заодно воспроизводя образ прекрасного молодого человека, сладко произнесла:       — Как же прекрасен…       Подхваченная хорошим расположением духа, Акджан-хатун направилась в лавку, торгующую ювелирной роскошью. Девушку меньше всего заботили варианты возвращения долга, ведь впереди еще целый месяц.       Когда по кожаной выстилке кошеля прокатилась скудная горстка акче, Акджан, в конце концов, на некоторое время призадумалась. Словно невидимая стена воздвиглась между ее подавленным лицом и сиявшими глазами торговца. Эти очи беззвучно, но метко стреляли в Акджан пулями азартности — так, словно в темную забегаловку вполне видного лавочника уже год не ступала ничья нога. От былой стены совести и духу не осталось. Как бы там ни было, но Акджан не сумела отыскать достойное и разумное применение несчастной тысяче акче, так и рвущихся на стол к торговцу. Куда их можно еще потратить? На что? Колье за три с третью тысячи согрело душу девушки, а само скромно ожидало мгновения, когда раскинется красочными изумрудами на груди Акджан. А про серьги и говорить не пришлось: уж о чем, но о жемчужных сережках, льющихся по камушку перламутровой волной, Акджан мечтала с детства. Именно с того воистину божественного вечера, познакомившего Акджан с женщиной — подругой ее мамы. Пока лелеющие душу ласковые мотивы флейты в руках той особы разливали на Фелиде-хатун слезы, Акджан, низложив чело на теплые колени мамы, засматривалась на жемчуга. Спускаясь с ушной мочки, мерцавший в бликах свечного огня перламутр волокся последней жемчужинкой по плечу.       Отличий между серьгами подруги мамы и успешной покупкой Акджан могла пересчитать по пальцам одной руки — даже их запах, казалось, и тот, вернул взлелеянную ностальгией Акджан в сакрально-светлые деньки…       — Не возьмешь? — уставился на мечтательный ангельский лик Акджан приземленный лавочник.       Из ладони мужчины, словно лучик света среди его черствых складок, звала к себе Акджан посеребренная кошачья мордочка. Невольно ахнув при виде прелестной брошки, девушка столь же невольно вспомнила любимого питомца — кошку Ласку. Сколько она вместе с ней пережила за последнее время…       — Какое чудесное изделие, — восхитилась Акджан, восторгаясь работой ювелира: мордочка прям как настоящая, и кошечку Ласку чем-то напоминает.       — А-а… — замялась Акджан, чтобы уточнить стоимость.       — Девятьсот акче, — опередил ее торговец, никак не кончая с возней на столе.       Девушка рассчитывала хотя бы пятьсот — так бы у нее остались последние средства, чтобы обзавестись меховой накидкой, которую она частенько видела на плечах Валиде Нериман-султан в Стамбуле. Но увы.       Получив в качестве сдачи потешную сотню акче, Акджан беспечно окунула их в дебри полого кошелька.       Пока девушка изучала изумрудное колье, так нудно и дотошно, торговец врезался своими словами ей в голову.       — Этот цвет подойдет твоим глазам, — отметил он.       — А? — отпрянула, улыбнулась, засияла, засверкала Акджан-хатун, — правда? Вы серьезно?       Мужчина учтиво промолчал, уступив место клацанью камнями. Акджан ответила взаимностью, что испустило сердце:       — Хорошего вам дня.       Отложив выход, девушка посмотрела на мужчину, ожидая ответного пожелания.       — Приходите еще, — отозвался он, наконец.       — М, — отозвалась теперь скромно Акджан, уже наполовину оставив комнатку.              «Этот цвет подойдет вашим глазам» — повторяла голосом торговца Акджан, порхая, как бабочка, по унылым декабрьским лавкам Эдирне. А пока наслаждалась изумрудами, подумала: «Вот бы эту роскошь увидел на мне шейх Ирек. Может хоть тогда бы перестал воспринимать меня серой мышью. Ну ничего. Однажды я обязательно тебе покажу это. Я тебя так просто не оставлю».       По возвращении к Шафак-султан и Али-бею Акджан вовсе не собиралась отчитываться о купленных драгоценностях просто потому, что, кроме прелестной брошки, она не открыла чужим взорам ни дорогостоящее колье, ни жемчужные серьги. Лишь серебряная кошачья мордочка грелась под левой грудью девушки.       — Глядите-ка, Акджан вернулась в хорошем расположении духа, — засплетничала у уха Шафак-султан рабыня Фахрие, — и, судя по всему, прикупила себе что-то.       Шафак порадовалась за Акджан так, словно за себя, ведь от ее кислой мины невольно страдал весь дворец.       — Появился у нее кто-то, — повела бровью черноволосая дочь Нериман.       — Кто? — хихикнула Фахрие.       — Отослать ее, и дело с концом, — вмешался Али-бей, точа кинжал на тахте. Речь его была столь же остра, как лезвие.       — Дорогой, почему? Что у тебя с этой Акджан? — повернулась к супругу нежная Шафак-султан.       Али-бей замер подобно точильному камню в руке.       — В каком смысле? — надув тонкие щеки, запрыгал усами Али.       Шафак-султан молча подошла к мужу, а когда взглянула в глаза, полные смятения и оторопи, в неудобстве опустила собственные.       — Этой девушке двадцать четыре года. В этом возрасте вполне нормально задумываться о человеке, вместе с которым ты будешь чувствовать себя счастливым и полноценным. Не находишь, любимый?       — Так я ведь совсем не об этом, — возразил супруге Али, — она сама вызвалась прислуживать в этом дворце, сама оставила родной дом и приехала к нам в Эдирне. Вы ведь не хвали ее? Значит только она в ответе за свои поступки. Очевидно, девушку мучила совесть за прошлое… Не хочу я больше говорить об этой Акджан. Других дел у нас с вами нет разве, госпожа?       Полупрозрачная улыбка озарила личико Шафак. Подозрения развеялись. Акджан и Али? Даже шайтан такое не придумает, уверилась сестра султана.       Теперь госпоже не давала ни минуты покоя всплывшая из ниоткуда головная боль. Шея словно тянула голову за собой.       — Я устала, — сквозь недуг прошептала Шафак, отправившись за отваром.              — Гюзель, дорогая, как поживаешь? — прижимая к телу шелковую ткань, спросила госпожу Зехра-хатун. Гюзель-султан выглядела так, словно была в замешательстве.       — Ничего, — после незамысловатой паузы отозвалась она. Премилая оболочка изысканной особы здесь, в прозябающем от северного ветра саду, а ее мысли сквозили меж авантюр, то и дело всплывавших в голове. Оттого-то и хазнедар — Марьям-хатун — сама не своя, поскольку озадачена одной как раз из этих самых авантюр.       — Я околела уже вся, — пожаловалась Зехра, так и высматривая у закутков дворцового сада кого-либо или что-либо. — Где же наша прекрасная султанша?       Прекрасная госпожа оказалась отнюдь не прекрасна: поникший образ Валиде Нериман-султан, тащившийся к балдахину, только развязал язык Зехре-хатун.       — А мы вас уже заждались, госпожа, — сообщила Нериман Зехра, боясь разжать шелк, чтобы лютый холодный поток не просквозил изнеженное тело.       — Нагулялись? — уточнила Зехра, на долю секунды улыбнувшись Насуху-аге: двухметровый мужлан следовал по пятам за Валиде-султан, не упуская из виду зашуганного евнуха Муслима-агу.       Глаза Нериман стрельнули пучиной страха в сторону Зехры.       Подозрительная безучастность со стороны матери империи к равнодушным и пустым физиономиям сада парализовала так неоднозначно начатый Зехрой диалог. Вероятно, вырасти у Нериман-султан за спиной крылья любви, женщина бы порхала на них над головами Гюзель и Бейхан, но прежде всего, над челом язвы — Зехры. Но крылья подрезаны…       — Похолодало, — заметила Нериман, не в силах договариваться с побитым самолюбием.       — Я устала, — сообщила она. Поднятая вверх ладонь в мгновение ока подняла с пушистых подушек тяжелые и озадаченные силуэты Гюзель- и Бейхан-султан.       — Коркут где? — прищурилась в серо-бурую округу сада Гюзель-султан. Вместо того, чтобы отчитать за нерасторопность служанок, султанша предпочла воспользоваться моментом, упавшим в ладони подобно монете с неба.       — Где твой сын? — упрекнула Бейхан Гюзель: спиралевидные серьги в ушах беременной женщины подпрыгнули, а рука невольно потянулась к предплечью, дабы освободиться от пальцев озверелой соперницы. И на сей раз Бейхан-султан победила вопиющую зажатость и страх, безропотно отшвырнув со своего рукава постороннюю руку. Тот огонь, что пылал некогда в Бейхан, вспыхнул в немой женщине в очередной раз, спустя пять лет. Гордое молчание миловидной, но ожесточившейся госпожи Бейхан заглушило вопли возмущения Гюзель-султан, которые стремились вырваться наружу.       — Все, я устал, хватит, — пожаловался шехзаде Хасан, поспевая за старшим братом.       — Слабак, — заключил шехзаде Коркут, щелкнув пальцем в сторону брата.       Вспотевшие волосы под чалмами наследников обо всем поведали без слов: дети резвились, воспользовавшись тем редким случаем, когда матери разрешили оставить опостылевшую учебу во дворцовой школе. Служанка Бейхан — Нише — улыбнулась мальчишкам.       — Ну вот, все на месте, — успокоилась Нише-хатун, как бы обращаясь к Гюзель, — зачем было так переживать?       — Сын Бейхан позвал брата за собой. О, Аллах, и куда только мать смотрит?.. — поделилась собственным мнением Зехра, подсобив Гюзель-султан.       По привычке взяв ребенка за руку, Гюзель-султан услышала отнюдь не детское замечание из уст Коркута: шехзаде в очередной раз напомнил, что ему не пять лет, и попросил, чтобы к нему обращались в соответствии с его возрастом.       — Все-все, — извинилась перед ним Гюзель, лишь бы сын не позорил мать, а после передала старшего наследника Эсме-хатун.       — А какой прок от безгласной матери? — вставила в глухую паузу Гюзель-султан тогда, когда уже все забыли, о чем шла беседа прежде. Пока Гюзель искала, с какой стороны нанести удар Бейхан, попутно следя за реакцией Зехры-хатун, выкрик Валиде-султан перечеркнул ее наметки.       — Я устала, вы не слышите?!       — Госпожа, шербет еще в… — замурчал Муслим, и тут же пожалел, что открыл рот.       — Ничего не надо! Идите во дворец. Идите, идите! — проворчала Нериман-султан, даже не поднимая головы на госпожей и наследников. И только когда садовая лужайка опустела, оставив на сохранение платочек Бейхан, что безлико укрывал четверть подушки, Нериман-султан подняла голову. Впустив в нее черные, как ночь мысли, она взялась за края бумаги, поспешив вернуться к ее содержимому: кто знает, может лишь в плену отчаяния невинное «боюсь» обрело форму холодного «не хочу». Когда султанша перечитала требования и просьбы Ирека, дерзнувшего переложить их на бумагу, Нериман нарисовался образ не кого-нибудь, а Акджан-хатун. Именно она — внешне безликая, несчастная, простая, но до краев наполненная. Отказ Ирека напомнил Нериман о зыбкости статусов и званий. Именно этим ловко пользовалась Нериман, без зазрения совести отыгрываясь на нахлебнице Акджан. Мать падишаха убеждена в одном: в вопросе с Иреком не просто рано, а недопустимо ставить точку.       — О чем они разговаривали? — оторвавшись от Гюзель-султан (как-никак, доверять всецело никому нельзя), Зехра обратилась к подбородку чопорного Насуха-аги.       — Не слышал, — виновато произнес Насух, и получил за свою аморфность шлепок по плечу.       — У! Разиня! — ругнулась на слугу Зехра, — да неужели так сложно было подслушать?       — Ветер, госпожа. Да и далеко они были, — оправдался Насух, — но, определенно, они объяснялись друг другу в любви. Да что там… Я вам больше скажу: того и гляди, чуть не поцеловались.       — Этого недостаточно, — всхлипнула Зехра, открывая дверь во вход со стороны гарема, — не могу я просто так очернять их перед султаном Абдуллой — нужны неоспоримые доказательства.       — Я что-нибудь придумаю, моя госпожа, — поклялся Насух, чем несказанно обрадовал женщину.       Миска с жирными кусочками гусиной печенки прозябала на кухне. Кошка Ласка не то, чтобы опробовать, но и близко не притопала своими пухленькими лапками к лакомству, которое стоило Фелиде-хатун четверти отчислений из социального фонда. И так каждый день, как только Акджан оставила дом: туалет, готовка, уборка, и мягкая шерстка Ласки, которую Фелиде полюбила также, как ее дочь. А затем опять по кругу: готовка, элементы гигиены, уборка, сон… Жизнь в доме художников остановилась. Фелиде-хатун спустя два с лишним года не сумела обжить жилье так, чтобы его порог встречал тебя и звал к себе, а не равнодушно посматривал торчащими из-под паласа нитками. И сын — Сахир — вместе с женой (Алтынджак) так и не изволили навестить одинокую мать. Стало просто невыносимо… Женщина вышла на центральную улицу Стамбула — всем известный в городе Караван-Сарай. Там всегда людно. Всегда как на празднике.       Но Фелиде разубедилась в этом, когда прогулялась по полупустым кварталам — вероятно, тому виной нелетная погода. Пресловутый, с которым ничего нельзя поделать, ветер с Черного моря вынудил народ завязать платки с шарфами насколько можно туже. Была даже женщина, напрочь сокрытая мехами — даже глаза, и те едва лишь выглядывали из паранджи. Но если посмотреть на положение здраво, то можно прийти к выводу, что заторможенность людей никак не в одном холоде кроется.       Когда мама Акджан устала от плетущихся за спиной шагов больше, чем от хлесткого в лицо ветра, она обернулась.       — Фелиде? — скромно уточнила приятная женщина средних лет. Не столько хорошая на вид, сколько до сладкой дрожи знакомая.       — Откуда знаете меня? — невольно улыбнулась в ответ мать Акджан.       — Не узнала меня? — мило пощурилась незнакомка.       — Подожди-подожди, — замерла, спохватившись, Фелиде, — Гёлистан?       — Я! — воскликнула чернобровая дама, распростерев руки.       Среди поникших бледноликих хатун обнимания двух старых подруг засветились лучом солнца.       — Дорогая, как я рада! — отпрянув губами от холодной щеки Гёлистан, возрадовалась мама Акджан.       — Как поживает Акджан? — первым делом поинтересовалась подруга.       — Ой, хотела бы сказать «все слава Аллаху», но солгу. Столько всего пережили за последнее время, — пожаловалась Фелиде.       — Вот пойдем сейчас ко мне, выпьем кофе, разожжем камин, и поболтаем, — предложила приятная женщина, опустив руку на плечо подруги, а затем добавила:       — Акджан такая прелестная девочка. Такие умные глаза у нее, как сейчас помню.       — Она тебя тоже часто вспоминает. Постоянно говорит, как ей были приятно вечера под звуки флейты, — ответила Фелиде-хатун.       — Моя хорошая, — ласково, словно о родной дочери, отозвалась об Акджан Гёлистан-хатун.       — Ты все в том же особняке живешь? Одна? — спросила Фелиде.       — Сейчас войдем внутрь, и обо всем расскажу, — заинтриговала мать Акджан Гёлистан.       Караван-сарай проводил подруг в одну из поворотных улиц, которую Фелиде узнала по лавке с парфюмерией — единственной в Стамбуле.       Султан Абдулла и не припомнит, когда ему последний раз приходилось созывать Совет дивана. Причем экстренно. Вопросы с послами из дружественной Трансильвании, таможенными пошлинами, князем Алексеем, вот уже третий раз посланным русским царем для взаимовыгодных переговоров, — это, и не только, как нельзя удачно делегировалось падишахом среди смекалистых голов пашей и визирей. За что великий визирь империи Махмуд-паша, и второй визирь, Исмаил-паша, получают по тысяче акче еженедельно? Вероятно, не за прозябание подле имперского трона султана, а за управление политической жизнью страны, которая успешно продвигается многовековым опытом и инновационными навыками управления. Государство имеет дело, как бы сейчас сказали, с парламентской монархией — повелитель, находчивый и устремленный Абдулла, лишь формально занимает трон; дипломатия и внутренние отношения же под эгидой опыта чиновников. Так бы продолжалось и впредь, если бы не критическая обстановка, водрузившая в Стамбуле ауру ожидания «чего-то, что и не знаешь, как назвать». Достаточно было выйти на, казалось, дребезжащие улицы Стамбула, чтобы прочитать страх неведения в не менее дребезжащих глазах и губах народа.       Заседание открылось вовсе не насущными злободневными вопросами, а трепетным голосом Махмуда-паши, корпус которого так и терялся рядом с широкоплечим Иреком-эфенди. Головокружительная карьера бывшего шейха ни восхищения, ни зависти у представителей Дивана не вызывала. Отличился только Махмуд-паша, ведь «шейх Ирек частенько забывается». Под натиском строгого приказа султана Абдуллы Великий визирь молчал. Неформально же мужчина пару раз наградил ровесника советом, старым, как мир — не лезть туда, куда не дорос. Отнюдь не в дерзкой, а безмерно вежливой форме. Ирек улыбался — такова была его форма внемлить совету.       — Как поживает Хасан Акари, повелитель? — спросил Махмуд-паша.       — Аллах не оставит учителя. Возраст… Будем надеяться, недуг отступит, и Всевышний не заберет у нас раньше времени улема, голова которого полна знаний и ответов на тысячи мирских вопросов.             — Аминь, — единогласно поддержали визири.       — А что у него?       Шепоток Ирека в сторону Исмаила-паши донесся до ушей Махуда-паши. Мужчина и ресницей не хлопнул, ведь что Исмаил, что Ирек — два сапога пара, как считал Великий визирь. Порой ему подсвечивалось горько-смешное подозрение: Исмаил-паша, возомнив себя конкурентом Махмуда, соизволил сдружиться с Иреком против визиря.       — Что-то с почками, — утолил любопытство Ирека молодой визирь — Исмаил-паша.       — Все уже в курсе о печальных известиях? — решил все же уточнить у сановников султан Абдулла. Подавленный султанский взор переживал в унисон с уныло-серым бесформенным кафтаном падишаха.       Паши и Ирек похлопали глазами, покивали головами.       — Паша, я завтра к вечеру уже закончу ту восковую фигурку, которую обещал вам, — сообщил Ирек Исмаилу, чтобы не забыть.       Не дождавшись замечания из уст повелителя, Махмуд-паша сам его сделал:       — Ирек-эфенди, идет заседание. Могу я попросить вас быть потише и перенести неважные вопросы на другое время?       И Ирек извинился.             На фоне благостной тишины зала, уравновешивающей бури тревог в душе, султан Абдулла изъяснился:       — Прежде чем изложить все тонкости вопроса, хочу, чтобы вы не стенали и не робели: Всевышний, едва солнце озаряет горизонт, целует в темя каждого своего раба, любит как вода — Землю, как цветы — влагу. Не забывайте, что солнце восходит на Востоке, то бишь в центре Вселенной, где мерцает фианитовый перстень, — Абдулла приподнял руку, — который вы сейчас видите на этом пальце. Довольно разделять мир на белое и черное. Как говорится в суре Корана Аш-Шарх: «поистине, за тягостью следует облегчение». Вспомните шейх Аданского. Ирек, ты, должно быть, знаешь его.       — Лично был знаком, — кивнул Ирек-эфенди.       Падишах продолжил:       — Как вам известно, несчастному отрубил руки его старший брат. Кроме прочего, когда шейх направлялся на паломничество в Медину, лошадь оставила экипаж, и шейха занесло в болотную топь. Представьте, каково это, карабкаться в вязкой застоявшейся воде без обеих рук? И он выбрался. Кто, если не Всевышний, протянул покойному руку помощи?       — Поучительная и вдохновляющая история, — позволил себе вставить Махмуд-паша.       — Так и есть, — поддакнул султан Абдулла, — вот вы и воспринимайте то, что у нас сейчас происходит не как небесную кару, а как испытание небес. Не ропщите.       После того, как визири осмыслили сказанное, правитель перешел к сути вопроса.       — Королевство Франция, — произнес Абдулла, загнув указательный палец, — королевство Испания вместе с престарелым корольком Фридрихом, Австрия, Венгрия — короче вся империя Габсбургов и ее наследники заговорили с нами теперь на языке крови и пороха. Впрочем, было понятно, что в ответ на нашу сепарацию последует такое противодействие.       — А что там с Англией, повелитель? Престол почившего короля Генриха пустует. Наследников нет. Англия вместе с Габсбургами? — прокомментировал Исмаил-паша.       — Кажется, Англия вместе с османами, — включился Махмуд-паша, смотря в угол, словно не на, а сквозь ковер.       — Подождите, а короля Генриха правда отравила его жена? — полюбопытствовал Ирек-эфенди.       — Вот как раз об этом я и хотел сообщить, — сказал молодой падишах, — стража!       В зал заседаний вошел справный взбитый охранник вместе с тоненькой трубочкой бумаги, которую передал Великому визирю.       — Читай, Махмуд-паша, — поднял руку султан Абдулла, едва визирь развернул скрипящую бумагу.       Подозрительная пауза и твердое бородатое лицо Махмуда озадачило визирей, но прежде, — султана.       — Повелитель, нет ли переводчика? Я… — замялся и застыдился взрослый мужчина.       — Паша, уважаемый, письмо на английском языке? — спросил через Ирека Исмаил-паша.             — Кхм, — вытянулся Махмуд, — ну на английском.       — Вы позволите? — скользко улыбнулся Исмаил, потянувшись рукой к трубочке.       — Прошу!       С очевидной неприязнью и некой завистью в глазах, Махмуд представил руку с письмом Исмаилу сквозь забавляющегося Ирека.       — Читай и переводи, Исмаил-паша, — поторопил молодого визиря султан Абдулла, пока старший — Махмуд — сглатывал горькую каплю зависти: прежде визирю не пригождался английский язык, и оттого-то Махмуд так и не заставил себя выучить хотя бы базовый лексический минимум.       — Высокочтимый царь Востока, султан Абдулла Хан Хазретлери, — перевел с письма Исмаил, далее чуть притормозив, — вы… а!       Чуть ли не запрокинув голову, Махмуд-паша брезгливо-надменно посматривал через чалму Ирека на вспотевший лоб молодого паши-переводчика.       — Я — представитель династии Стюарт, вдова короля Генриха, королева Маргарита. Так… Одну минутку-у-у… — изучал письмо Исмаил, — вы мое предложение, конечно, можете остав… отклонить. А дальше…       Ирек жадно вглядывался в каждую букву письма, подсознательно стремясь помочь визирю.       — Позвольте? — нагло, но аккуратно вмешался Ирек, высвободив письмо из рук Исмаила.       — Вам оно зачем? — несколько насупился на соседа в колонке Махмуд.       — Я учил английский в медресе, — самодовольно произнес Ирек. Махмуд-паша почувствовал себя неучем.       — Так… Мое предложение вы, безусловно, можете отклонить, но… опа!       На сей раз сам Ирек завис на пресловутой середине письма.       — Да кто-нибудь из вас может мне озвучить содержание письма? — причитал султан Абдулла.       — Что там? -требовал продолжения Махмуд.       — Повелитель, королева Маргарита предлагает вам соединиться с ней. Никях. Королева настаивает на династическом браке! — заявил, ошеломленный, Ирек.       — Что за выдумки шайтановы, эфенди? — выплеснул, наконец, гнев визирь Махмуд, отняв письмо из рук Ирека.       — Я не лгу, там правда это написано, я учил английский! Мой повелитель, клянусь своей доброй честью и именем, но королева хочет выйти за вас замуж, — поклялся Ирек.       Если в первые мгновения падишах напивался мужским самолюбием, то теперь прислушался к голосу кричащего разума.       — Это ловушка? — Абдулла обратился к сановникам, зажав руки за поясницей.       — Повелитель, повелитель, королева изложила, что направляется в Стамбул, в резиденцию султана, то бишь во дворец, сюда! — прокричал Ирек, изучив последние строки, — просит ее принять. Три раза повторила «умоляю». Да? Это же «умоляю», Исмаил-паша?       — О, государь, Ирек-эфенди верно говорит, — убедившись в содержании письма, поддержал коллегу Исмаил.       — Повелитель, ну это же игра, — заверил Абдуллу Великий визирь Махмуд, — как только элита Габсбургов стала собирать войска, вдруг ни с того, ни с сего объявилась английская королева. Это часть какой-то четко спланированной политической игры, мой султан. Надо послать весть в пятнадцатую роту. Корпус янычар должен быть наготове.       — Чем известна эта донна Маргарита? — рассудительно произнес Абдулла.       — Твердят, что она мужененавистница, — сообщил Махмуд-паша.             Брови молодого падишаха поплыли наверх, а поднявшиеся уголки губки намекали на усмешку. Абдулла предположил:       — А что, если она и убила короля Генриха, своего мужа?       — Вполне, очень даже вполне возможно, — закивал Махмуд, — со слов синьора Альфреда, все дамы английского дворца сходили с ума по королю Генриху. Есть даже легенда о картине с обнаженной фигурой короля. И говорят, эту картину писала одна из фавориток покойного.       — Женщина? — изумился повелитель.       — Верно, — отвечал Махмуд. — Смотрите, если сложить воедино все, что мы знаем, то получится образ страстной, пылкой, я бы сказал, отчаянной женщины, дерзнувшей покуситься на своего мужа.       — Интересно на нее взглянуть, — отозвался Ирек, а после отпечатал на себе осуждающий полуоборот Махмуда.       Несмотря на противоречивую ситуацию, султан Абдулла позволил королеве Маргарите стать гостьей Стамбула, раз она так слезно об этом просит. Но не во дворце.       — Могу положить, что донне окажется там тесно, но… есть у меня неподалеку от мечети султана Баязида дом, — предложил поселение для Маргариты Ирек, однако Абдулла отклонил вариант бывшего шейха, остановившись на поместье Махмуда-паши, которое все равно сейчас пустует.       — Лично сопроводи королеву в поместье, Махмуд, — отдал последнее распоряжение Абдулла, но идея Исмаила-паши задержала османского владыку.       — Королеву могу и я сопроводить, — сказал Исмаил, — у паши [Махмуда] и так дел невпроворот.       — Ты лучше нашими границами займись, герой-паша, — съехидничал Махмуд, — безопасность западных территорий, особенно Эдирне и Бурсы, как никогда важна в такое непростое время.       Миновала ночь.       Ступив в гарем, Насух-ага оканчивал доклад для Зехры-хатун:       — Ну а когда заседание совета закончилось, Ирек направился в мастерскую. Пока на меня не стали косо посматривать, я стоял у дверей. Ничего особенного и не было. У Ирека, как я понял, есть друг по работе, зовут Кирам. Кроме пустого трепа, ничего интересного там и не было.       — Поняла. Ты молодец. Попробуй сегодня проследить за ним ближе к ночи, только аккуратно. А я попробую подобраться к Валиде-султан. Прямо сейчас пойду к ней. Ну, а ты возьми пока заслуженную награду, Насух. На тумбе у зеркала мешочек лежит, — сказала Зехра.       — Благодарю Вас, — пробасил двухметровый слуга.       — Чем это так пахнет? — накренилась вперед Зехра, высматривая толкотню в полуоткрытой общей спальни — рабыни с кадками, калфы с тряпками во главе с Сарой, Аги — и все мечутся туда-сюда.       — О, Аллах, прямо в нос вбивается, — пожаловалась на вонь возрастная женщина.       — Девушки в гареме болеют — одна кашляет, вторая ходит с насморком, третья и вовсе с постели не встает, и дворец обрабатывают уксусом. С этим паршивцем — евнухом Муслимом столкнулся с утра. Он рассказал.       — Тс-с-с, — усмехнулась Зехра на словах о Муслиме, и отослала верного человека, отправившись в так называемую султанскую часть дворца — к Нериман.              На трети галереи Зехру-хатун уже начала охватывать паника.       — Нет, ну это невыносимо. Они нас отравить хотят? — пожаловалась она, кажется, уже дыша парами уксуса, — да что же это такое?       Локоть женщины уткнулся в стену, чтобы предупредить падение.       — Так, — глубоко и плавно задышав, выдохнула в итоге Зехра, параллельно моргая, чтобы разогнать копну мушек перед глазами.       Когда Махмуд-паша замкнул покои, чтобы не опоздать к прибытию королевы Маргариты, первое, что он увидел вдали — сползающее вниз по стене бордовое платье.       — Хатун! — воскликнул Махмуд, когда Зехру оставили чувства.       Подбежав к женщине, Махмуд-паша наклонился к бледному лицу, испарявшему вовне килограммы косметики.       — Хатун, что с тобой?       Махмуду-паше ничего не оставалось, как взвалить на руки Зехру, и поспешить к лазарету.              Отпив из посеребренного алюминиевого стакана давно остывший кофе, Нериман-султан холодно спросила молоденькую рабыню, даже не глядя на девушку:       — Этот шейх, то есть Ирек-эфенди скоро там придет? Ты звала его вообще?       — Да, я сообщила эфенди, что вы ожидаете его в своих покоях, Валиде, — отчиталась служанка.       — Что-то он долго идет, — заметила Нериман, — ну ладно, а Марьям где?       — Марьям-хатун встречает иностранную гостью, что вот-вот прибудет во дворец.       — Какую еще гостью? — посмотрела зверем на рабыню мать султана.       Когда Валиде вышла на внутренний балкон, не расставаясь с пледом и заледеневшим кофе, сама все увидела сверху: хазнедар Марьям, Муслим-ага и Сара-калфа активно обсуждали некий важный вопрос.       — Ну, а я откуда знаю? Что вы до меня прикопались? — разводила руками Сара, — мне почем знать, что за особа приезжает?       — Уж тебе ли говорить, Сара — ушам и глазам этой империи, — подметил с заигрывающей мимикой евнух Муслим.       — Знать бы еще, когда она приедет. Я бы хоть пошла голову помыла, чтобы не стоять здесь попросту, — вмешалась Марьям-хатун.        — Дорогу! — возгласил Ага за колонной, взвинтив троицу гаремной прислуги, — королева английская, ее Величество Маргарита Стюарт!       Вначале роскошная, словно колючая роза и ограненный алмаз, вошла высокая женщина, а затем невысокий сутулый паренек — слуга Гарри, напоминавший услужливую собачку королевы, не иначе. Первое, что сделала Маргарита — осадила евнуха Муслима таким пренебрежительным и уничижительным взором, что тот чуть под мрамор не провалился от недоумения. При этом в полушаге от евнуха Марьям и Сара не попали под "обстрел" глазами.              Отловив боковым зрением подошедшего Ирека, Нериман-султан и успокоилась, и еще пуще распереживалась, стараясь сверху сквозь корону королевы взглянуть на ее лицо.       — Госпожа, звали? — произнес Ирек.       Нериман перевела от мужчины обиженный взгляд, кивнув с балкона вниз.       — У нас гости, — сказала она, намекая на Маргариту.