33 глава

      Махмуд-паша решил подождать еще одну минутку, а затем удалиться из лазарета, поскольку королева Маргарита должна быть отослана в поместье прежде, чем заявится во дворец. Только Аллах знает, какими последствиями может обернуться для жителей Топкапы внезапный приезд иностранки. Отвлекшись от век Зехры-хатун, Великий визирь посмотрел в сторону лекарши, повернув голову в противоположную сторону.       — Что вы ей дали, нашатырь? Может быть еще раз попробуете? Женщина не приходит в себя, — предложил лекарше Махмуд, как хриплый голос позвал мужчину.       — Слава Аллаху, очнулись, — успокоился Махмуд, сначала метнув, а после откинув взгляд от глаз Зехры.       Женщина прислонилась рукой к лицу.       — Какой стыд, — не то плача, не то смеясь пожаловалась Зехра, — О, Господи.       — Я пойду? — попросился у лекарши Махмуд, посмотрев на нее. Женщина пришла в себя, и смысла терять времени в этой части дворца он не видел.       Явив визирю лицо, полное смущения и самоиронии, Зехра-хатун обхватила пальцами его запястье, сказав:       — Спасибо вам.       Кротко улыбнувшись Зехре, Махмуд поднялся с койки.       — Погодите!       Словно и не было обморока, Зехра-хатун ловко откинула от себя верблюжье одеяло и приподнялась с вопросом:       — Вы ведь Великий визирь Махмуд-паша? Да? А то я особо часто с вами не сталкивалась.       — Все верно, — отстраненно покивал Махмуд-паша, пока Зехра, как в далекие двадцать лет, умилялась при виде парня. Только теперь взрослый мужчина, а не парень. Причем представительный, статный и несколько брутальный. Чем-то даже Ирека напоминал внешне. Не оттого ли Великий визирь невзлюбил бывшего шейха, если не считать заносчивости последнего?       — Ну ладно, ступайте, — отпустила с благоговением Махмуда Зехра.       У лба серьезной, словно с застывшим лицом лекарши, визирь шепотком спросил:       — А кто это такая?       Отвлекшись от склянки, врач произнесла:       — Зехра-хатун — гарем покойного султана Омера.       — М-м-м-м-м, — протянул Махмуд.       Королева Маргарита, как и ее золотом блестящая корона, смотрели на челядь дворца так, словно не она, а они у донны в гостях.       — Королева, это… — едва произнес прислужник Гарри, как Маргарита в прямом смысле отшвырнула его в сторону, присказав:       — Да сгинь ты уже!       — Даруйте прощения, госпожа, — склонил голову паренек.       Сара, Марьям и Муслим и словом обмолвиться не сумели.       — Добрый день, — словно растворившись в горячем шербете, потеплела и на лицо, и на голос Маргарита, поприветствовав главных лиц гаремной прислуги.       Пока Ирек с балкона Валиде-султан признавал в манерах королевы отчаянную светскую диву, Нериман-султан пробормотала в сторону этой самой дивы:       — Кто еще эта нахалка?       — Королева Англии, Маргарита, — подсказал ей бывший шейх.       — Это я слышала, — дерзко выпалила Нериман в ответ. Отказ в письме, который не могла простить Иреку мать султана, вылился во внешнюю остроту. — Что ей здесь понадобилось-то?       — Н-насколько я знаю, королева должна была остаться в поместье Великого визиря, как пожелал повелитель. Странно, что ее пустили сюда, — рассудил свечной мастер, — пойду все улажу.       — Стой! — окликнула мужчину Валиде, — насчет письма ты…?       Ирека уже и след простыл.       — Вот негодяй, — сжала челюсти Нериман, а после с нежностью добавила:       — Но такой красивый…       Словно и не было убийственного взгляда Маргариты, Муслим-ага промурчал с поклоном:       — Ваше Величество.       Вдова английского короля смотрела так, словно перед ее образом нет и духа гаремного евнуха, не то что тела. Зато более благодушно высокая холодная женщина обратилась к Саре-калфе с Марьям.       — Где есть государь султан Абдулла? — спросила она на ломанном турецком.       В пригаремную веранду вошел Махмуд-паша, сразу узнав по столпотворению силуэт королевы: визирю правила были невдомек. Раньше мужская половина дворца, особенно Совет, даже смотреть боялась в женскую половину — гарем. Теперь же им не указ и сам султан Абдулла. Но управа на своеволие паши все же нашлась. И прямо в устах Валиде Нериман-султан.       — Махмуд-паша! — громогласно позвала визиря с балкона мать правителя, — что ты себе позволяешь? Что ты делаешь в гареме?       Все, включая самого пашу и королеву, неволей случая обратили взор на образ Нериман-султан: величественный, как и всегда.       Разжав губы, Махмуд-паша отвечал госпоже, даже не смотря наверх:       — Это приказ нашего повелителя, Валиде-султан!       — Ишь ты, — послышалось от Нериман.       — Донна Маргарита, — склонился перед властной особой Махмуд-паша.       — Тц, — цокнула она, поправив визиря:       — Королева.       — Да, королева, — вернулся к теме Махмуд, полагаясь, что невероятно надменной особе не чужд турецкий лексикон.       Тем временем за спиной чернобрового мужчины топтался спустившийся Ирек.       — Произошла вопиющая ошибка. Были напутаны некоторые отчетные сведения, — не стесняясь канцеляризмов, уведомил насупленную королеву визирь, — и мы вынуждены разместить вас в имении Махмуда-паши, о есть в моем имении.       — Разговор с султаном Абдуллой! — возразила с акцентом Маргарита, — я хочу!       — О, глубокоуважаемая донна, — вмешался Ирек-эфенди, лоснясь губами к холодной, как и она сама, ладони королевы с поцелуем, — извините, что так вышло.       Хоть Ирек произнес всё на почти идеальном английском, о содержании его фраз нетрудно было догадаться.       Пока сутулый прислужник иностранки — Гарри — бесшумно фыркал у каблука Маргариты с брезгливым взглядом на бывшего шейха, Ирек коснулся черными, как уголь усами, ладони женщины. Марьям-хатун и Сара — обе заприметили, как королева посветлела, лишь только склонился перед ней Ирек. А Махмуд-паша и Нериман-султан — оба закатили глаза: паша — потому что устал от вседозволенности и пресмыканий Ирека, а Валиде — потому что не простила его за дерзость отказать в любви матери султана. В первом случае объективная причина, во втором (в случае с Нериман) — повод.       Ирек-эфенди продублировал слова Махмуда-паши, повторно указав королеве на поместье визиря, — и только Бог знает, где это, и что это за поместье.       — Прошу вас, — учтиво пригласила за собой королеву Маргариту Сара-калфа, и они удалились из пригаремной веранды, оставив здесь лишь Марьям и мужчин.       — Ирек, — обратился к красавцу Махмуд-паша, — выполняй только свои прямые обязанности — возвращайся во дворцовую мастерскую верстать стулья да плавить воск. Иначе я тебя уволю.       Нериман-султан, конечно, не могла с высоты балкона упустить столь интригующе-напряженную беседу. Осознав, что Ирека недолюбливает сам Великий визирь, султанша, выпрямив руку со стаканом, самодовольно улыбнулась. Словно оценивая глазами и мимикой расстояние до Ирека, Нериман-султан с мыслью «с чем черт не шутит» отпустила стакан с заледеневшим кофе из усеянными перстнями пальцев. Посудина плюхнулась на чалму Ирека, и та повисла на его глазах. Стакан покатился по коричневой лужице, окропившей мрамор. Наскоро вернув головной убор в исходное положение, ошарашенный Ирек сглотнул сладко-горькую ароматную каплю, текшую с носа. Вместе с визирем он взмыл взор на хихикавшую Нериман-султан.       — О, прошу, прошу прощения, эфенди, — искусственно извинилась Валиде, разведя руками, — случайно получилось, я сама не ожидала. Это кофе.       Пока Ирек сдерживал искры гнева, обтирая от напитка чалму, Махмуд-паша сдерживал смех. Не сдержалась только Марьям-хатун: смех хазнедар вырывался наружу сквозь прижатую к губам руку.       Как нежная штора, лоснящаяся по ветру, также и Нериман-султан порхала с балкона внутрь комнаты, посмеиваясь. Султанская мать восхищалась, насколько ловко у нее все получилось — и самовлюбленный шейх оконфужен, и самооценка реабилитировалась.       — Очень смешно, — фыркнув на чалму, Ирек оставил веранду, вблизи от которой пересекся с высоченным мужчиной — Насухом-агой. Слуга Зехры-хатун с ног до головы осмотрел силуэт уносящегося Ирека.       Махмуд-паша обменивался с Марьям-хатун усмешками, а сам думал: «Жаль, что этот случай не на глазах у королевы Маргариты произошел — вот бы Ирек засмущался и раскраснелся».       На дребезжащую карету королевы Маргариты и сопровождавших ее Сару и Муслима сыпались пушистые белые хлопья. Прямо как вчера, когда подруга матери Акджан — Гёлистан — открывала Фелиде дверь в особняк, отряхивая от снежного налета вуаль и платок. Старые подруги действительно вполне мило побеседовали за чашечкой свежесваренного кофе под трескучий камин. Не хватало только душещипательных напевов флейты, издаваемых умелой Гёлистан. С определенного момента беседа изменила свой характер. Причем не в лучшую сторону.       — Я не знала даже, о, Всевышний, что у тебя появился муж, — изумилась Фелиде, оставив на столике недопитую чашечку. Только с этого расстояния мать Акджан заметила, что некогда помраченные временем стаканы дома у Гёлистан уступили место чашам из фаянса. А потом еще тарелки, ложки и настенные образы птиц из филиграни. Невиданная доселе роскошь в особняке одинокой женщины, к тому же торговки в прошлом. Ну, а выход замуж всецело объясняет, откуда в дом рекой потекли драгоценности.       — Да-а… Ты же знаешь, я даже не искала никого. Просто мне повезло, — отмахнулась, попивая насыщенный напиток, сорокашестилетняя Гёлистан.       Глухой, словно подвальный, дверной скрежет поднял на ноги подругу Фелиде.       — Эфенди пришел! — объяснила матери Акджан Гёлистан, промчавшись мимо прилизанных волос понурой женщины.       Массивное тело поросшего тугой бородой мужчины вошло в особняк. Встретив мужа поцелуем в щеку, Гёлистан сообщила супругу, что дома гости, и в спальню попросила пока не заходить.       — И давно вы вместе? — задумчиво произнесла Фелиде-хатун, пока сидящая напротив Гёлистан терпеливо ожидала хотя бы отзвука от собеседницы.       — Так… Подожди, а-хах, сейчас вспомню точную дату. А. В сентябре еще. Одиннадцатого числа нас соединили узами брака. Дома у приятеля Мурада [имя ее мужа] гуляли, — ответила приятная кучерявая женщина.       — Неожиданно, — разочарованно отметила Фелиде: глаза опустились, а аппетит пропал. На маракуйю под взбитыми сливками она и смотреть более не желала.       — Почему? — не поняла подруга.       Гёлистан для мамы Акджан — не просто подруга из прошлого, не один из преданных людей, которому можно излить наболевшее, а мягкая подушка, плед, который всегда где-то неподалеку, где-то вблизи, и вдали одновременно, но он есть, он готов согреть. Даже Акджан признала в мастерице играть на флейте образец женственности, бросивший вызов патриархальным устоям. Отчаяние, смирение, затем снова смирение, и снова отчаяние — эта палитра гармонично уживалась в Гёлистан-хатун. Фелиде-хатун, как и дочь — Акджан — узрели в этой женщине источник спасения и вдохновения, ведь она своим примером убедила, что счастливая женская жизнь возможна и без мужчины. Получается, подруга Фелиде неосознанно затеряла в себе бесценную изюминку, подогнувшись под нормы общества?       Что толку говорить? Не изливать же Фелиде-хатун боль от всплывшей даже не столько зависти, сколько отчаяния. Но даже подобные щемящие вопросы вчерашняя Гёлистан бы выслушала, приняла и поняла. Но сегодняшняя, замужняя Гёлистан — вряд ли.       — Пойду я, засиделась, — решила мать Акджан.       — Подожди, подожди, — поднялась вместе с приятельницей кучерявая женщина, — ты расстроилась, что я вышла замуж?       Фелиде сглотнула, ответив:       — Я… Мне надо домой, кошку кормить. Все равно ты не поймешь меня.       — А ты расскажи, — попросила Гёлистан.       — Сытый голодного не поймет точно так же, как замужняя — одинокую, — заключила мама Акджан.       — Но разве я виновата в том, что ты не можешь выйти замуж? — огорченно произнесла Гёлистан, беседуя с подругой через пестривший яствами стол.       — А тебя никто не обвиняет. Зачем мне замуж? Мне Ирека хватило, — возразила сорокапятилетняя Фелиде.       — Ой, вышвырни из памяти этого Ирека. Тьфу, Боже, — дала совет, наполовину отвернувшись, Гёлистан.       — Я просто думала, мы с тобой заодно, — поделилась сокровенным Фелиде, ударяясь в воспоминания, — а тут я узнаю, что у тебя муж…       — Я не должна была заводить семью только потому, чтобы тебе было легче? — обиделась подруга.       — Ну понятно, — еще пуще обиделась мать Акджан, — я пошла.       — Познакомились мы с ним совершенно случайно, я же говорю, в забегаловке у Мехмета-эфенди — его все в Стамбуле знают. Познакомились, приглянулись друг другу, встретились, поженились. Это нормально. Что не так? — растерялась Гёлистан.       — Раньше бы ты так не сказала. А теперь я чувствую себя словно на чужбине, — попыталась донести до подруги корень проблемы Фелиде.       — Я тебя, кажется, поняла. Но почему ты не хочешь меня понять? — подошла к подруге Гёлистан.       — Не огорчайся, — подбодрила замужнюю собеседницу Фелиде, — живи счастливо с супругом. Желаю вам благоденствия и кучу детей.       — Начинается… — выдохнула в полуобороте Гёлистан.       — Да ничего не начинается. Просто у каждого разная судьба, — рассудила Фелиде, — я молюсь Аллаху, чтобы поднять на ноги Акджан, чтобы у моего сына с женой все было хорошо, а остальное приложится.       — А сама уже копаешь мне яму, — покрутив взглядом, предположила Гёлистан.       — Да что за глупости? — добро усмехнулась Фелиде.       — Акджан работает служанкой в совершенно чужом ей городе у сестры султана и ее мужа, а ты хочешь ее «поставить на ноги». Каким образом, мне интересно? — невольно съязвила Гёлистан, посмотрев в опустошенные глаза мамы Акджан.       Женщины разошлись. На неопределенной, сквозящей холодком, ноте.       Вечерело. Когда у Акджан внешне все было хорошо, то и соседке — девчонке Фахрие — спокойно было ложиться спать напротив коллеги по прислуживанию. Девушки заболтались о тряпках, цветочном горшке в комнате у Шафак-султан, о парнях, как ни изумительно, о прическах и красивой одежде.       — Я просто высказала ему в письме все, что у меня наболело, всю свою боль и обиду за его безалаберное поведение, вручила ему и гордо ушла, — хвасталась Акджан, припоминая Аслана.       — А-ха-ха, — отозвалась рабыня, заслушиваясь неординарной коллегой.       — Я считаю, с такими самовлюбленными и высокомерными людьми только так и следует поступать, — прокомментировала русоволосая девушка, сознательно набивая себе цену.       Конечно, внутри горестно и колюче; хочется снова вернуться к дому Аслана, заглянуть в его глаза и отыскать там хоть штришок любви. Гордость и слабость боролись друг против друга в голове Акджан.       Акджан-хатун открылась, по сути, чужому ей человеку — незамысловатой писклявой простодырой, на первый взгляд, рабыне. Что нужно было для счастья? Богатая брошь в форме кошки, и припрятанные в личных вещах колье с серьгами. Если так посмотреть, то чем отличается Акджан от госпожи Шафак, если наденет на себя купленные на заемные деньги украшения? С этими теплыми утопическими мыслями Акджан потушила свечи в комнате.              Погрузившись всем своим теплым, но взбудораженным нутром в ночные грезы, Акджан плутала по закоулкам султанского дворца — Топ-капы — твердого, холодного, беспринципного, циничного, но изысканного, сакрально-манящего и пьяно-страстного дворца. Дворца, месяцы пребывания в котором Акджан не забудет до конца своей жизни, исполненной перипетиями.       Дышалось легко, ступалось непринужденно. Словно и не по дворцу бредешь, где из-под всякой подворотни готова дать подзатыльник прачка Сара и окинуть злостным взором Валиде-султан, а по улице. Только ни на какой из улиц виду не представится глянцевый мраморный пол, отливающий бликами раннего, только что проснувшегося, солнца. Все эти колонны, все эти шторы и арочные оконца, старательно скрывающие очертания господских покоев, — все это разговаривало с порхающей Акджан на языке безусловного доверия. Наверное, сильнее всего девушку подкупало отсутствие лишних глаз и ушей. Тотальное отсутствие людей невольно эротизировалось самой Акджан. Ведь теперь все, к чему она прикасается, принадлежит ей. И все-таки острый шип просочился сквозь благоухающие бутоны. Все потому, что белоснежная кандура из коридора поблизости так и развевалась по воздуху, подгоняя холеный стан шейха Ирека все ближе к Акджан. Да, именно шейха, а не уравнявшегося с дворцовыми ремесленниками Ирека-эфенди. Ведь Акджан, такая поверженная и вновь поникшая, даже во сне, запомнила Ирека именно таким.       «Шейх Ирек мое имя» — донеслось эхом из прошлого в ушах и мыслях Акджан, как только желтизна луча проскочила в хрусталик глаза шейха. Ухваченный за образ Акджан, зрачок мужчины не стремился сходить с него. В первый день их встречи — в взбалмошной мечети Айя-София — он смотрел на нее точно так же.       Когда говорят «с плеч сошел камень», то и не подозревают, насколько иногда буквально может восприниматься это выражение. Кому-то счастливится в яви избавляться от навязчивых предрассудков, а кому-то, как Акджан, — прямо в пучине сновидения. Поскольку, когда Акджан срезала хваткую цепь гордой надменности со своего чела и сердца, и утонула в розовом обаянии отнюдь не зефирного Ирека, она во всей красе оценила, что есть свобода, что есть мгновение свободы. Девушке достаточно было щелчка — раз! И замок открыт. Двери распахнуты. Птица счастья уже кружит по окуренным пачулями комнатам, а Ирек словно хочет, но не решается что-либо сказать Акджан.       Акджан тоже боялась: не могла и губы разжать — лицо Ирека смотрело так, словно шейх чего-то сам ожидал от девушки. Но что? Красавец в упоенье созерцал. «Уж не наложницу ли, подмеченную за неприглядным лбом Акджан?» — подумала сама Акджан. Потерянность и оторванность девушки стали для арабского принца последней каплей. Боясь перед Иреком не то, что слово сказать, а дыхнуть неправильно, девушка поначалу рефлекторно попятилась назад, едва рукава шейха обтянули ее стан.       «Куда? Э-э! Стоп, стоп!» — словно выкрикнули пугливые глаза Акджан, пока милый Ирек согревал тело и душу девушки щедрыми и крепкими объятиями, все ближе прижимая к себе. И вот когда этот параноидальный страх из девушки выгнал ветерок любви, Акджан вознеслась на небо. Как писал любимый детский поэт Акджан: «Там радуга льется, журчит на ковре горизонта, там свиристель звучные трели поет…» Даже во сне девушке всплыли грезы из беззаботных эпизодов детства. Не потому ли, что детство — это пристанище, в котором человек укрывается от едких языков взрослой самостоятельной жизни?       Акджан деликатно высвободилась от шейха, отобрав у него возможность решать самому, когда расстаться с ней. Пусть лучше она сама выведет Ирека за пределы врат Рая, чем это в очередной раз сделают за нее. Все бы ничего, если бы не сердце. Перед ним даже в ночных грезах учтиво преклоняется здравый ум.       — Я тебя полюбила еще в тот самый день. Когда ты подошел ко мне с мамой в мечети и спросил, не требуется ли мне помощь. Господи, как ты же ты великолепен. Ты божественен, — прочла Акджан застарелую драму из потайных уголков своей души.       — А я знал, — поддакнул беззаботливо Ирек, — любила меня, значит, озорница.       — И сейчас люблю, — кивнула Акджан, — если бы ты знал, как я исстрадалась. Ведь все эти грубости, косые взгляды на тебя, дерзкие речи — это лишь попытка привлечь твое внимание.       — Ты ж моя затейница, — разыгрался Ирек мимикой, — полюбила мужчину, а говорила всем, что это невозможно.       Акджан сглотнула, опустив руку на ладонь красавца.       — Ирек, помоги мне. Ведь из-за моего отношения к тебе и моих пылающих в душе огней я не смогу так жить дальше. Я не знаю, что мне делать, — пожаловалась девушка.       — Оставь это, — предложил Ирек, — оставь. Лучше посмотри вон.       — Что? Куда? — растерялась Акджан.       — Посмотри! — повторил Ирек, вытянув руку.       Даже в шкатулках Шафак-султан не увидишь такого богатства красок, как здесь, во дворцовой галерее. Платья, кафтаны, чалмы, пояса и заколки пестрили контрастным великолепием. И как же злостно смотрела на Акджан среди этого великолепия лицо Валиде-султан. А рядом с ним — лицо Гюзель-султан. Там и Муслим-ага, и ныне покойная Муфида-хатун, и бывшая прачка Сара, и султан Абдулла сам — да практически вся дворцовая знать и челядь собралась. В объяснении Акджан не нуждалась. Более, чем достаточно, ей было антуража, вызванного увиденным. И все-таки как же пожирающе-ядовито Валиде Нериман оценивала Акджан, будто бы лопалась прям там от зависти, впрочем, как и Гюзель.       — Ну надо же, — взмыла брови Акджан, вернув взгляд на Ирека, — ну на-а-адо же. А-хах. А что это они т…?       Шейх Ирек чмокнул девушку в щеку. Едва Ирек отпрянул, Акджан набрала воздуха. Словно не кислородом, а шлейфом кипрского вина дышала девушка, порхающая на седьмом небе от пряной гордости за себя. Проскович сквозь челку Акджан, золотистая пластинка брякнулась на мраморный пол, а за ней еще одна.       — Что это? — испугалась Акджан, взглянув на Ирека, а затем они вместе подняли головы.       — Пусть будет во благо! Храни вас Господь. Храни Аллах! — разносили с благоговением пожелания некие женщины. Вероятно, благородных кровей, или, как минимум, благородного сердца. Монеты из их рук огибали балконную балюстраду и сыпались хрустом счастья на головы Акджан и шейха.       — Давай собирать? — предложил, точно наивный мальчишка, Ирек.       Акджан с энтузиазмом закивала, потянувшись к полу. Клацанье метущихся вниз денег и неказистый естественный хохот Акджан заполонили коридор. Набрав кулак, первым делом, кого увидела перед собой Акджан — Алтынджак-калфу. Молодая женщина улыбнулась. Но вовсе не Акджан, — Иреку. Акджан поникла. Когда обернулась на шейха, Алтынджак уже удалилась в соседнюю галерею, воротя нос от всей остальной массы дворцовых жителей. Словно бывшая калфа не с ними.       — Акджан, какие у тебя будут пожелания? — уверенно спросил Ирек, подчеркивая уверенность и в себе.       Девушка пересматривалась с лунообразным лицом Сары близ прекрасно-надменного лица Гюзель. Насколько же противной была физиономия прачки!..       — Сара, — ответила Акджан Иреку, — я хочу ее убить.       — О, да, — хихикнул Ирек, и спустя некоторое время протянул девушке руку. В широкой ладони красовалась серебристость кинжального лезвия.       — Я? Ты… Я могу ее убить? — испуганно уточнила Акджан.       — Убей ее, — даже поддержал девушку Ирек.       Акджан несмело приняла кинжал. Наверное, страх окончательно выгулялся из нутра девушки. Иначе ничем не объяснишь победоносный взор Акджан, которым она просто оплевала каждого присутствующего вдали коридора.       «Ну что? Теперь ясно, кого здесь следует уважать?» — словно кричало выражение лица Акджан, пока она злокозненно и чванливо проезжалась по головам осевшей Валиде, Гюзель и Сары.       Глаза распахнулись. У Акджан сложилось такое впечатление, что она и не спит вовсе последние полчаса. Вероятно, сон оказался очень реалистичным.       — М-м-м-м-м! — всхлипнула Акджан, сетуя на то, что так и не зарезала Сару. Но какое дело до Сары, когда шейх Ирек целует в щеку и обнимает как самого дорогого человека на свете? Убежденная тем, что соседка Фахрие спит, Акджан спрыгнула с теплой, если не горячей, постели, и уставилась перед окном. Эти сладкие эпизоды из сновидения, эти ласкающие подоконник шторы, этот отблеск луны на куполах дворцовой веранды и это безликое умиротворение водрузили для Акджан-хатун атмосферу волшебства прямо здесь — в этом грешном, эгоистичном и бренном мире. Девушка и спать вовсе расхотела. Кто знает, может ночные грезы — это предвестники скорого светлого будущего? Иначе чем объяснить бесподобный восторг, окрыливший невзрачной декабрьской ночью Акджан?       — Please, Your Excellency. Come in, — произнес великий визирь Махмуд-паша, пропустив впереди себя королеву Маргариту и ее личного раба Гарри.       — Можете по-турецки, — словно съерничала Маргарита (так прозвучала ее речь), — я понимаю.       — Конечно, — сказал паша, переглядываясь с наливными щеками Сары-калфы.       — Госпожа, поместье славное, славное. Зря вы так переживали, — заметил ссутулившийся Гарри, осматривая гостиную, на что Маргарита притопнула ногой:       — Не гунди мне под ухо!       Сара-калфа только и успевала вращать головой да непослушной прядкой на лбу, будучи свидетелем слов и манер королевы. Махмуд-паша же боялся, что пресловутая смешинка вырвется из его поросших бородой уст и разожжет в Маргарите пожары гнева.       Проклацав полпоместья каблуками, английская королева вернулась к визирю турецкой империи с вопросом:       — Так насколько я здесь? Просьба для султана Абдуллы есть. Передать мою просьбу и письмо.       Сара-калфа замерла, а Махмуд-паша провалился с головой в учтивость перед короной дивы.       — Получили-получили, — покивал визирь, — письмо ваше султан Абдулла Хан Хазретлери уже прочел. Не волнуйтесь. Время вашего пребывания здесь также полностью зависит от воли повелителя.       — Он не хочет меня? — самокритично и холодно уточнила Маргарита,       — Вы… О, помилуйте, — засмеялся Махмуд-паша, — давайте я через недельку заеду к Вам и сообщу о решении повелителя. Видите ли, наша Валиде-султан…       — Жду тебя завтра, — сказала, как отрезала, королева.       Здесь уже и Сара-калфа еле могла устоять на месте, чтобы не прописать английской особе профилактический подзатыльник. Ну даже Валиде Нериман-султан себя так высокопарно не вела, как эта чужеземка.       Махмуд-паша откашлянулся, и погрубел:       — Ваше Величество, как только султан Абдулла прикажет мне что-либо в отношении вашей дальнейшей судьбы, я тут же вас оповещу. Не волнуйтесь вы так. Чувствуйте себя как дома.       Маргарита сжала губы, пока Гарри тянулся к ее холодным ладоням как к ступням Манны Небесной. Хлесткий щелчок по костяшкам Гарри вынудил прислужника опустить голову и опечалиться: еще бы — он не удовлетворил свою госпожу.       Наконец, Сара оставила уютные хоромы визиря, потому что больше не могла всего этого видеть.       Зехра-хатун как чувствовала, что великий визирь Махмуд не через первый двор, а через сад вернется во дворец. В итоге бывшая соперница Валиде не прогадала. Она не случайно прокрутилась у дверей порядка двадцати минут.       — Здравствуйте, — поприветствовала пашу Зехра, сложив руки у бедер, как нашкодившая девчонка.       — Зд-э-э… А, добрый день, — несказанно разнервничался Махмуд-паша.       — Здравствуй, Сара, — менее лестно поздоровалась с бывшей прачкой Зехра, как только заприметила ее дорожную накидку за спиной мужчины.       — Мне пора в гарем, паша. Я и так задержалась, — поклонилась Махмуду, склонилась перед Зехрой Сара, а затем оставила коридор.       Ноздри Зехры пустили горячий воздух облегчения, сметя крупицы пудры близ губы. Махмуд-паша ждал истолкования от женщины, и Зехра теряла терпение, считая мгновения, пока великий визирь удосужится справиться о ее самочувствии. Как известно, обычный уксус свалил вполне крепкую женщину с ног. Но рядом очутилась словно сама Божья зеница — Махмуд-паша — в облике героя-спасителя. Лежала бы Зехра одна-одинешенька в укромном уголке дворцовой галерее и плевала бы на нее Нериман-султан, если бы не подоспел сам великий визирь.       — Ну-у, у вас все нормально? — сообразил Махмуд.       — Благодаря вам, — улыбнулась Зехра.       — Отлично, — успокоился визирь, скромненько и несколько аляписто обогнув пятидесяти-шестилетнюю женщину.       — Хотя нет! — опомнилась Зехра, воскликнув изрядно громко, ведь вдруг паша не расслышит. Но Махмуд и вовсе перепугался, степенно обернувшись на эту причудливую особу.       — Зайдите ко мне вечером. Я вам помогу. Я лучше любой ткачихи вам сделаю, — предложила Зехра.       — Что сделаете? — потерялся визирь.       — У вас изорван кафтан, — метнула глазами Зехра на поясничную область мужчины. И правда: некрасивая царапина обнажила сорочку паши, припрятанную поверх кафтана. А Махмуд бы и не заметил, если не зоркий женский глаз.       — Где же это меня так угораздило? — встревожился молодой одинокий визирь, переживая вопиющую неловкость перед дамой за свой внешний вид.       — Придете? Я заштопаю. Вы мне помогли — и я вам помогу, — ловко обыграла ситуацию Зехра, не менее ловко закрутив на запястье рукав белесого, точно мед с молоком, платья.       — Хорошо, приду, — брутальным тоном проскрипел Махмуд-паша.       — «У вас изорван кафтан. Зайдете ко мне?» — сгримасничала Зехра, как только визирь покинул коридор, — тьфу! Дура!.. Еще бы сказала «ложись ко мне в постель». О, Аллах, не лишай меня рассудка. Рассудок — это самое важное.       Возрастная женщина осталась совсем недовольна своей манерой общения с визирем. Как будто он — сам султан, а она — беспризорная рабыня.       Когда Мерт-челеби объяснил бестолковому мастеру Юсуфу, что роспись на филиграни не должна даже намека допускать на то, чтобы растечься, учитель направился к парте Ирека-эфенди и его лучшего друга. Дотянув до последнего, Ирек ухватил со стола записку и припрятал между ног, чтобы зоркий глаз строго учителя не нырнул в строки,       — Посторонними вещами будешь заниматься вне мастерской, а здесь мы работаем, а не просиживаем парчу, Ирек, — наставил бывшего шейха Мерт-челеби, — ну-ка за работу.       Кирам — приятель и друг Ирек — скромно посматривал на гримасы надменного Ирека, словно его мешки с картофелем заставляют таскать.       — Я скоро приду.       С этими словами старец оставил мастерскую.       — Ирек, он вышел, — подсказал другу Кирам, обтирая кисточку в ткани.       — Пф-ф-ф-ф, — выдохнул аристократ, вынув чуть помятую бумажку, а сам оперся лбом на руку — пресловутый учитель перемешал в кучу все стройные мысли, что недавно родились в голове у Ирека.       — А кому ты пишешь? — только полюбопытствовал тридцатилетний обычный на вид мужчина, как приятель осадил его невинное личико зверским взором.       — А, понял-понял, — спохватился Кирам, вовремя смекнув, что нечего ему вмешиваться в душевные тернии друга.       Тотально оградив себя от окружения и от клацающих инструментами однокашников, Ирек еще раз обратился к содержанию своего послания.       «Валиде-султан, сдается мне, возникло некоторое недоразумение. Я не буду вдаваться в подробности, но я точно знаю, что вы обозлены на меня. Простите, за что? Хотя и на этот вопрос я знаю ответ. Как бы там ни было, я хочу с вами в последний раз встретиться и объясниться. В пятницу вечером, в мраморном павильоне, как тогда».       Перечитав, Ирек убедился: добавить тут больше нечего. Валиде-султан — не дура, а значит должна догадаться, что ее игры не просто обдали здравую голову мужчины горячим кофе, но и подпортили ему статусность во дворце.       Откуда ни возьмись, в пропахшие краской и древесиной стены мастерской нагрянул двухметровый стан Насуха-аги.       — Аллах в помощь, эфенди, — поприветствовал всех долговязый раб.       — Аллах с вами, — послышалось из края помещения.       — Ирек-эфенди, — прошептал слуга Зехры — Насух — наклонившись к ушной раковине арабского красавца, — пришла одна девушка, пожелала вас видеть. Это срочно!       — Но кто?       — «Иди» говорю. Кто-кто? Госпожа тебя зовет, — подогнал Ирека Насух.       — А имя не сказали? — насупился Ирек, встав из-за стола.       — А я откуда знаю? Там все поймешь.       — Здравствуйте, — улыбнулась во весь рот бывшему шейху Эсма-хатун — служанка Гюзель-султан.       — Ну — небрежно отозвался Ирек       — Моя госпожа — Гюзель-султан — пожелала вас немедленно видеть, — заиграв мимикой, сообщила молоденькая девушка.       — С чего бы это?       — Пойдемте-пойдемте.       Чуть ли не взяв Ирека под руку, Эсма-хатун увела мастера.       Кирам-эфенди хотел бы сделать замечание Насуху по поводу того, что читать чужие письма — моветон, но больно суров был внешний образ слуги.       Преданный раб Зехры осмотрелся в округе, а затем обратился к Кираму, несказанно перепугав мастера.       — Слушай, ты ничего не видел, да?       Кирам молчал, не отпуская кисточку из тонких пальцев.       — Когда он [Ирек] вернется, ты ему ничего не скажешь. Тебе ясно? Не говори, что я открывал его письмо. Пусть он ни о чем не догадывается. Если ты откроешь свой рот, я тебя убью. Тебе это ясно? — пригрозил Кираму Насух.       — Да, — запуганно покивал Кирам, — зачем мне ему говорить?       — Ну все, ты понял? — переспросив, Насух удалился.       Толком не покинув мастерскую, долговязый раб уперся во что-то мягкое, но вместе с тем прочное. И это самое что-то как взвизгнет.       — Ой-ой-ой-ой! Тьфу, шайтан побрал бы твою душу! — закричал Муслим-ага, едва не сшибленный Насухом.       Сообразив, что стряслось, ага зажестикулировал и закричал:       — Опять этот пройдоха-евнух у меня под ногами ползает! Ты что же?..       И Насух без всякой пощады ухватил указательный палец несчастного евнуха, — ждешь, пока я тебе руки и ноги переломаю?       — Ай, больно! — скрючился по инерции Муслим, хотя Насух даже и не собирался выгибать ему пальцы, как тогда в саду.       — Да я тебе даже ничего не сделал, трус ты позорный, — усмехнулся Насух, — п-хах! ПОКА не сделал. Будешь крутиться под ногами — переломаю. Все, иди!       Толкнув плечом дворцового евнуха, справная спина Насуха удалилась прочь из галереи.       — Да будь ты проклят, сукин сын, — ругнулся Муслим-ага, всей душой возненавидев слугу — сколько он натерпелся за последние годы от любимого раба Зехры. Началось все с незамысловатых поддевок, а закончилось открытой агрессией и угрозами.       — Вот пожалуюсь на тебя Валиде Нериман-султан, и ты отсюда вылетишь, — решился Муслим-ага, — а! Прямо сейчас пойду и расскажу обо всем госпоже. Да, пойду. Хватит. Никто не смеет так обращаться с главным евнухом гарема.       Возвращаясь в мастерскую и усаживаясь на свое место, Ирек-эфенди попутно причитал:       — Мне порой кажется, что весь этот дворец и его прислуга — это уже одна большая ошибка. Ой, Всевышний, прости. Ошибка! Ошибка!       Кирам не мог взять в толк, кого приятель так рьяно передразнивает.       — О чем это ты? — поинтересовался художник.       — Да служанка госпожи мне говорит, — начал объяснять Ирек и далее пропищал так, словно и впрямь это говорит девушка, а не мужчина, — «ах, извините, вышла ошибка — Гюзель-султан, оказывается, не звала вас. Ну, можете идти».       Коллеги забыли все, чем только что занимались за столами — рассмеялись. Кирам подхватил реакцию мастеров.       — Что? Что смешного? — растерялся Ирек.       — Ты так забавно это произнес, а-хах-ха, — признался Кирам.       — Да она мне так и сказала — «ошибка возникла», — снова передразнил служанку Ирек, и снова кто-то рассмеялся в дальнем углу мастерской.       — И это все происходит в резиденции турецкого султана — м-да, — запричитал бывший шейх.       — Да ладно тебе, — отмахнулся Кирам, — тут другое произошло. Приходил какой-то прислужник, читал твое письмо.       Бумажка на столе встретила обескураженный взгляд Ирека и рассыпала на его теле мурашки ужаса.       — Письмо-о-о! — спохватился Ирек, осознав опрометчивость своего поступка.       — Нет-нет, не волнуйся. Он не прочитал, — солгал Кирам, боясь гнева приятеля, — но для собственной безопасности не делай ничего. Сожги это письмо. Все, что ты задумал, нужно отменить, потому что это ловушка, я чувствую. Не делай ничего. Просто сожги.       — Я это и так уже понял, — согласился Ирек, немедля отдав бумажку пожирающему костру огня в камине мастерской. Мужчину занимал лишь один вопрос: кто приходил?       Дворец в Венгрии.       Чтобы как-то успокоить разбушевавшиеся нервы, престарелый король Венгрии — Джозеф — беспечно обтирал левую перчатку правой рукой, треща кожей. Возмущению монарха не было предела, когда родной дядя королевы Маргариты — граф Брайан — вместо четких действий пообещал правителю действовать, искать, стараться. Но что значит «действовать, искать, стараться»? Джозеф считал, что вздорный характер королевы стоило обуздать еще прежде, чем она отравила супруга.       — И вы так спокойно сидите, пока ваша племянница настраивает турецкого султана против империи Габсбургов и Тюдоров?! Зачем она так спешно направилась в Стамбул?! — раскричался на дворцовую залу венгерский монарх.       — Зла у меня на вас нет! — всхлипнул Джозеф, наконец, распрощавшись с левой перчаткой. Кусок черной кожи плюхнулся близ вазы с фруктами.       — Ваше Величество, перед Иисусом готов вам поклясться, что, как только я отыщу Маргариту, я своими руками задушу ее, — зарекся английский граф Брайан.       — Ох! Задушу — не задушу! — возмутился король венгров, — пока это произойдет, империя рухнет! Мир может рухнуть. И все из-за кого? Все из-за чьих-то неуемных амбиций. Ты посмотри: супруга убила мужа за то, что он ей изменил! Мужчинам бы такое отчаяние, как у этой госпожи.       — Английский престол пустует, в городе паника. Единственное, что мы можем сделать — временно посадить на трон двоюродного брата покойного короля Генриха, — предложил Брайан, в буквальном смысле сложив руки перед королем.       — Дедушку, тетю, свата, прабабку ты еще на трон этот посади! — съерничал Джозеф, — ведь мы на вас, на вас рассчитывали в этой битве против турков.       — Я от лица всей династии приношу вам тысячи извинений, Ваше Величество, — сказал дядя Маргариты.       — Оставь! — прервал его король, кажется, остудив гнев. Справный образ Джозефа присел на стул, правая рука аристократично потянулась за левой перчаткой, а голос короля источал уверенность.       — На самом деле на западе османской границы можно уже начинать считать трупы. Бурса, потом Эдирне… — высокопарно проговорил венгерский король.       — Как? Вы вторгнетесь в границы турков? Но они же нанесут вам ответный удар. Не-е-ет, Абдулла за такое покарает, — испугался граф Брайан.       — Так и не мы с султаном в игрушки играем, — заверил мужчину король Джозеф, — мы готовы вступить в эту кровопролитную и долгую войну.       Беспроглядная мгла позднего вечера накрыла Стамбул.       Зехра-хатун так и не смогла выяснить, куда запропастился ее слуга Насух на ночь глядя. Прислужницы ничем, кроме пожатия плечами, не смогли ответить. И Махмуда-паши нет. Русоволосая дама уверена: великий визирь просто посмеялся над ней. У него разве нет других, более важных занятий, чем бегать вечером в гарем, чтобы какая-то хатун заштопывала неприглядную дырочку на кафтане? Но, как оказалось, дел у паши и впрямь не было. Скрипучая дверь, робко открытая служанкой, впустила в покои брутальное крепкое лицо Махмуда-паши, что багровело в пламени настенных подсвечников.       — Вы пришли! Добрый вечер, паша. Проходите! — обрадовалась Зехра, сияя вместе с позолоченной вышивкой на черном, как уголь, платье с кринолином. Словно перед пашой предстала сама европейская дама.       Дворец в Эдирне.       Шафак-султан и не припомнит, когда в последний раз она и Акджан собирались вместе во дворцовой зале в такой легкой незамысловатой атмосфере. Последние дни девушку никаким яством и бриллиантом из комнаты не вытащишь, а весь сегодняшний день Акджан-хатун прямо-таки освещает зал дворца вместо факелов. Да и так ли нужен ей какой-то бриллиант, когда на шее мерцает ряд изумрудов.       — На рынке купила, Акджан? — догадливо уточнила Шафак-султан, пока рабыня неподалеку — Фахрие — чистила для госпожи мандарин.       — Благодаря вам, — призналась Акджан, намекая на деньги Шафак.       Сестра султана изумилась:       — На те деньги, что я дала? Да не может быть, чтобы такая роскошь стоила такие копейки.       — А там какая-то акция была, — сочинила первое, что пришло в голову, Акджан, — торговец, очень приятный мужчина, — подчеркнула она с теплотой, — продал мне это украшение в полцены.       Чернокудрая госпожа покивала.       — Ну, теперь ты довольна? — спросила она.       — Ну… да, — заскромничала Акджан.       — Да она сегодня весь день такая, — приметила Фахрие.       — Ой, ну что ты говоришь? Плачу — плохо, кричу — плохо, радуюсь — тоже плохо?       — Нет, радуйся, правильно, — подхватила увеселенное настроение Акджан Шафак, а затем приняла с руки рабыни оранжевую ароматную дольку.       — Ну где же Али? Фахрие, я уже переживаю, — сказала Шафак, обеспокоенная отсутствием супруга, — он никогда, никогда еще так поздно не задерживался. У каких таких друзей он засиделся?       — Вот и я думаю — довольно долго уже нет бея, — вставила свой комментарий Акджан, а потом погладила по животику султанзаде Орхана, когда его пухлые щечки и невинное личико приковало к себе теплый взгляд девушки.       Умяв мандариновую дольку, Фахрие-хатун пощурилась в окно, и поспешила обрадовать Шафак-султан:       — Госпожа, бей идет. Али-бей вернулся. Только…       — Ну наконец-то, — вздохнула Шафак, — только что?       Распахнув двери залы, бей вошел так, что это и входом нельзя было назвать — скорее он вломился внутрь. Женщины непроизвольно встали на ноги.       — Все тут, — полусонно произнес Али, — ясно.       Но надо быть слепым и глухим, чтобы спутать обычную сонливость с опьянением.       — Али, где ты был так долго? Что-то ты засиделся с друзьями, — переживая, уточнила у мужа Шафак-султан.       Бей громко мыкнул, а госпожа даже не подозревала, как с ним общаться в столь нетрезвом состоянии. Фахрие с Акджан стояли статуями.       — Вот не хотел я сюда идти, к этой больной. А они мне «иди-и-и, иди-и-и. Тебя же жена дома ждет». А я бы лучше… лучше с ней остался, — высказал опьянелым голосом Али-бей.       Иногда обычные слова могут резануть похлеще кинжала. То же случилось с Шафак-султан. Рот Акджан невольно открылся в изумлении. Она не могла взять в толк: Али-бей не любит госпожу? Он изменил ей?       — Я больная? — с обидой уточнила Шафак.       — Ну не я же, — отвечал Али, небрежно икнув, — не я же забываю то, что сказал еще… пять минут назад.       Шафак-султан боялась, что она сейчас просто-напросто заплачет. Акджан с Фахрие подхватили султаншу за руки, пока Али выходил обратно. Такого шока от простых слов дочь Валиде никогда не испытывала. И только сын супругов — пятимесячный Орхан — облизывал щечки в колыбельной после грушевого пюре.       Когда рабыни в общей спальни давно уж погрузились в сон, когда свечи и лампады в люстре затушили евнухи и калфы, служанка Гюзель — Эсма-хатун — все высматривала на втором этаже через перила дверь комнаты для фавориток. Комнаты, куда когда-то заселяли Акджан-хатун, и по закуткам которой еще таятся флаконы с приворотными зельями. Осталось дело за малым — проникнуть в комнату, отыскать флакон и принести его госпоже Гюзель. Девчонке пообещали, что Сара-калфа выполнит полработы за нее, но девушку уже в сон клонит, а дело с место не сдвинулось. Однако характерный дверной щелчок немедля приковал крупные глаза Эсмы-хатун наверх — калфа открыла дверь, а это прямой знак к тому, что можно подниматься.