34 глава

      Эсма-хатун с высоты этажа для фавориток взглянула еще разок сквозь перила — а вдруг из мрака общей спальни подглядывают чьи-то любопытные зенки. Затем спросила калфу:       — Все тихо, Сара-калфа? Муслим-ага? Марьям-хатун? Все же спят?       Бывшая прачка отвечала шепотом:       — Муслим давно уснул — проходила мимо, слышала, как стены дребезжат от его храпа.       Эсма хихикнула.       — Марьям-хатун у Валиде осталась. Думаю, Валиде-султан уже давно спит, — изложила Сара, а потом вспомнила:       — Когда я бегала за ключом, видела, что Хикмет-ага еще не спал.       — А кто это?       — Да повар это наш, — подсказала Сара, — то ли шинковал что-то, то ли жарил опять свои пышки — треск на всю галерею разносился.       — И чего ему не спится? — выдохнула Эсма.       — Да не говори. Ну, в общем, в гарем-то он явно не пойдет — что ему тут делать?       — Ну да…       Приоткрыв дверь в комнату для фавориток, Сара-калфа пригласила служанку Гюзель внутрь, отметив:       — Я там свечечку тебе зажгла — ну, походи по уголкам, полазь в шкафах, за шторами, в ларце еще глянь, — выделила она интонацией последние три слова, — покойная Муфида-хатун хоть и обчистила покои, но я уверена, что какой-нибудь бутылек где-нибудь так завалялся.       — Ой, надеюсь. И зачем Гюзель-султан эти приворотные средства? — пустилась в лирику Эсма.       — Ну! — развела плечами Сара, — любовь! Так, я буду в бельевой, если что. Удачи, хатун.       Молодая, отнюдь не опытная в гареме девушка — Эсма — робко проникла в комнату и принялась в смятении что-либо искать. Свечное пламя сквозь дверную щелку резко контрастировало с общим мраком, царившим в гареме. Оттого-то Марьям-хатун, спешившая по веранде близ общей спальни, невольно заострила внимание на огоньке на втором этаже. Ведь она, будучи хазнедар, запретила без разрешения открывать эту комнату, поскольку и новых фавориток у падишаха в ближайшее время не предвиделось. А тут, возвращаясь из кухни с маленьким, почти сувенирным, стаканчиком, Марьям-хатун прямо заинтересовалась тем, кому понадобилась посреди ночи эта комната. Как ни выглядывала, но Марьям так и не сумела распознать лицо — разве что кто-то активно перемещался по комнате. Это было понятно по передвижению пламени.       Почти согревшись шерстяной шалью, Нериман-султан занервничала — больно долго Марьям ходит за компотом.       Двери покоев открылись. Мама падишаха метнула бледные, не обремененные тушью, глаза на вошедшую.       — Пожалуйста, — вручила госпоже напиток Марьям-хатун.       — Валиде-султан, вызывали? — степенно, твердо и смело произнес Насух-ага, войдя к матери султана с поклоном.       — Валиде-султан, хотела бы с вами поговорить. Буквально на одну минутку, — вмешалась Марьям, пока Нериман-султан исполняла третий глоток.       — Это срочно? — несколько недовольно уточнила Валиде.       — Нет, — расстроенно шепнула хазнедар Марьям.       — Завтра утром скажешь, — решила Нериман, — ступай.       Молодая женщина удалилась вместе со стаканчиком. Султанша вальяжно присела на тахту, запрокинула одну ногу на вторую. Шаль оказалась настолько длинной и пушистой, что комьями волочилась по персидскому ковру.       — Насух-ага, что там у нас с рабынями в гареме? Прошла хворь, или продолжают болеть? Сколько на данный момент девушек в лазарете? — спросила слугу Зехры Нериман.       Двухметровый лоб затормозил:       — В… ну… болеют, да, Валиде-султан. Но после обработки гарема уже меньше, вроде. А сколько конкретно девушек в лазарете, к сожалению, я не знаю.       Нериман отчитывающим образом покивала головой.       — А кто должен знать?       — Ну… полагаю, главные слуги гарема. Ну, наш евнух Муслим занимается гаремом, в первую очередь, — предположил Насух.       — Верно, Муслим-ага. А ты даешь ему работать? — предъявила претензию Нериман, изрядно повысив голос и напор.       — Простите? — прищурился Насух-ага.       — Какое ты право имеешь хватать главного евнуха, дергать его, выламывать ему пальцы? Отвечай мне, — выругалась Валиде.       Слуга Зехры, чтобы защититься, непроизвольно усмехнулся. Нетрудно было догадаться, что Муслим-ага уже успел пожаловаться.       — Я не делал такого… — произнес он, почти не разжимая рта.       — Не надо мне лгать, — тут же осадила его Нериман, — я все знаю. Муслим-ага обманывать меня не будет. Кто ты такой, чтобы так себя вести с теми, кто выше тебя по положению? Если еще раз я услышу о твоих выходках от Муслима, или от кого-либо еще, я отдам приказ об изгнании тебя из дворца. Вышвырнут и тебя, и твою Зехру-хатун. А что? Ты мне сейчас можешь нормально объяснить цель вашего пребывания здесь? Зачем вы сюда приехали?       Насух-ага открыл рот.       — А я тебе скажу! — отрезала Нериман, — вы плетете козни за моей спиной, а та [Зехра] все ждет удобного случая, чтобы я допустила ошибку. А вот не дождется! Так и передай ей.       Долговязый раб покряхтел.       — Ты меня понял? — надменно спросила еще раз мать Абдуллы.       — Да, я вас понял, госпожа.       — Можешь идти, — с пренебрежением отпустила Насуха Нериман.       Пока Зехра-хатун старательно залатывала вопиющую царапину на кафтане Махмуда-паши, то прямо простреляла глазами сорочку визиря, что сидел перед ней спиной. За столько времени мужчина не проронил ни слова. Ничего другого бывшая соперница Валиде и не ожидала — мужчины все одинаковые. Иногда делают вид, что ничего не понимают, но чаще всего и вправду не догадываются ни о чем.       — Все готово, — сообщила Зехра-хатун.       Безмолвно, а будто и безлико, Махмуд-паша деликатно принял из женских пальцев увесистый кафтан. А как только визирь оценил качество проделанной работы, то не поскупился на улыбке.       — Ну, благодарю, — сказал Махмуд, немедля сокрыв под покровом тафты (ткань) рельеф мускулов, что проглядывали сквозь сорочку.       Зехра и сама не знала, зачем ей это нужно. Вероятнее всего, тому причина скука. Но визирь мог хотя бы из вежливости поинтересоваться тем, а кто, собственно, такая Зехра. Либо же молва о давней вражде с Валиде Нериман-султан облетела не только весь гарем, но и государственный Совет — отсюда и скрытость, неприязнь со стороны Махмуда-паши.       — Простите, а вы женаты? — спросила напрямую Зехра-хатун.       — Да, — не задумываясь, отвечал Махмуд.       — Можете идти, — отчаявшись, сказала русоволосая дама, потерявшая смысл продолжать диалог.       А Махмуд от себя добавил:       — Но она живет не в Стамбуле. У нас с ней… кхм-м… особые отношения.       — Расстояние во имя любви? — догадливо улыбнулась Зехра.       — Да не то, что бы… — засмущался великий визирь, — мне бы не хотелось говорить о своей личной жизни.       — Ну так я вас больше не задерживаю, — с замаскированной претензией отпустила Махмуда Зехра.       Пока Марьям-хатун несла по дворцовой веранде поднос и стаканчик от Валиде-султан на кухню, ее взгляд снова привлекла дверь комнаты для фавориток. Загадочный огонек продолжал то мерцать, то гаснуть сквозь приоткрытую щелку. Комнату определенно кто-то обыскивает — это и ребенок поймет.       Металлические посудины аккуратно «приземлились» на мраморный пол — они весьма мешали Марьям. Хазнедар, не обремененная излишними предметами, поспешила в сумрак общей спальни, чтобы подняться на второй этаж, на балкон.              Покрепче сжав флакон с темно-алым, точно чья-то кровь, содержимым, Эсма-хатун прошептала себе под нос:       — Надеюсь, это то, что нужно.       Служанка Гюзель ухватила с кровати напольный подсвечник, в основании которого и завалялся этот пресловутый флакон, словно припрятанный нарочно. Эсма вернула подсвечник в исходное положение, взбила подушку, кинув ее на место, а после еще раз осмотрелась.       Тихонько оставив комнату, Эсма-хатун дважды замкнула двери, потому что слышала, как Сара-калфа также дважды их отмыкала.       — Кто ты такая? — словно стрельнул по голове Эсмы чей-то женский голос. Рабыня мгновенно затушила свечу и принялась уносить ноги, понесшись к лестнице.       — Стой, говорю! — поторопилась за спиной ночной авантюристки хазнедар Марьям.       Словно не спустившись, а слетев на первый этаж, Эсма-хатун потеряла ровно две секунды, пока решалась, куда ей податься. Выбор пал на служебную часть дворца. Ведь побеги она в общую спальню — Марьям-хатун тут же поймала бы ее. Пока Марьям спрыгнула с заключительной ступеньки, Эсма уже укрылась за самой последней каменной колонной черного, как уголь, коридора. Хазнедар осмотрелась: ноги молодой женщины повели ее как нельзя в правильную сторону.       Сдавшись страху, Эсма-хатун метнулась в следующий коридор — вообще незнакомый для девушки. К ее счастью, Марьям даже не сообразила, что беглянка метнулась — уж больно легкие у Эсмы были балетки.       — Кто бы ты ни была такая, я завтра из-за тебя одной подниму весь гарем! Я буду допрашивать всех девушек и прислугу до тех пор, пока они не сознаются, кто рылся без спроса в комнате для фавориток. Имей это в виду! — предупредила незнакомку Марьям, прокричав в глушь.       Едва хазнедар оставила коридор, ее окликнули:       — Марьям, подождите! Подождите!       Марьям-хатун пощурилась. Кто бы мог подумать — Сара-калфа тоже не спит в такой час.       — Ты? Это ты от меня бегаешь, Сара? — с пересохшим горлом спросила Марьям.       — Нет. Это… пойми, так было нужно. Мы ничего противоправного не совершили, — оправдала и себя, и Эсму Сара.       — Кому и что нужно? В комнату вход закрыт. И тебе это известно не хуже меня, Сара, — перешла на отчитывающий тон Марьям.       — Да! — кивнула Сара, словно понимает, — но это все ради Гюзель-султан.       — Гюзель?       — Это была Эсма-хатун — служанка Гюзель-султан. Ты ведь сама долгое время прислуживала Гюзель-султан. Просто девчонка хотела найти приворотное зелье — вдруг что осталось после обыска, — выложила правду Сара-калфа.       Марьям-хатун усмехнулась, и тогда Сара вложила в ладонь хазнедар что-то хрустящее — нагло и бесцеремонно.       — Ты ничего не видела, хорошо? — попросила ее Сара, пока Марьям смотрела на кошель с золотыми.       — Ой-й-й, — выдохнула Марьям, — Аллах да не накажет нас. Ладно.       По старой службе и дружбе Марьям согласилась прикрыть Гюзель-султан       — Большое спасибо, спасибо! — возблагодарила коллегу Сара, крепко сжав ее запястья.       Как бы ни горели глаза Акджан, но Фахрие-хатун не разрешила коллеге вмешиваться в личную жизнь Шафак-султан и ее мужа Али-бея — отвела Акджан от дверей, как только увидела, что та подслушивает.       — Неужели тебе неинтересно, что будет дальше? Ты видела Али? Он был пьяным! Кошмар-р-р, — сказала Акджан, на что Фахрие пропищала:       — Тебе что? Это их дело.       Девушки сидели в зале дворца и ожидали, сами не зная, чего. Не совладав с любопытством, Акджан подпрыгнула на ноги и поторопилась вперед.       — Ты куда? — вскрикнула Фахрие.       — Ну мне интересно! — вполоборота объяснила приставучей рабыне Акджан.       Тем временем на втором этаже — в личных покоях супругов — кипели страсти. Причем лишь одно несуразное бормотанье Али, и ни единого звука от Шафак.       — Я другой тебя полюбил, понимаешь? — всплеснул выпивший Али, обволакивая некогда благоухающую шафранами комнату перегаром. — Зачем мне женщина с… с дефектом?       Даже глоток слюны Шафак-султан достался ей с непомерным усилием: будто некая субстанция в гортани мешала ей сглотнуть.       — Вот есть у меня… одна… знакомая, — вспомнил Али.       — Я не хочу ничего слышать, — зажмурилась Шафак-султан.       — Знакомая есть — красивая, — продолжил опьяненный муж.       — Замолчите, — выдавила Шафак, убитая горем и отчаянием.       — Не, — пошатнулся Али, — ты тоже ничего. Но та и красивая, и смышленая.       Вот и разрушен семейный очаг. Шафак-султан убедилась в том, и вместо того, чтобы понапрасну строить надежды, мечтала об одном — заснуть и не проснуться. Устала и физически, и душевно. Одному Аллаху ведомо, о какой девице разглагольствует Али, — пусть Аллах сам с него же и спрашивает.       — Зачем вы причиняете мне эту боль? — проблеяла пышноволосая госпожа.       — Ну вот опять, — закатил глаза Али-бей, — ой, Всевышний, как с тобой тяжело.       Протиснувшись мимо Шафак, худосочный мужчина ухватил первое попавшее в руку тряпье. Хлюпающий глазками сын — султанзаде Орхан — и на мгновение не привлек к себе взора равнодушного отца. Умяв все необходимое, Али ткнул рукой в двери. Акджан-хатун пулей метнулась назад.       — А ты чего здесь бегаешь? — выругался немедля на девушку Али.       — Я… думала спросить у вас насчет этого… — затараторила растерянная Акджан, пока из комнаты на нее с глубокой обидой и злобой смотрела Шафак.       — Выйди вон отсюда, — покосилась на Акджан Шафак.       Девушка была раздавлена. Она не ожидала, что супруги гнетом своих напряженных взаимоотношений окропят по голове и Акджан. Девушка молчаливо спустилась вниз, ступая следом за грубым, но таким фактурным и желанным для Акджан Али. Опьяненность бея — и та не помеха для пошлых помыслов Акджан.       Таким образом, Али-бей вполне удобно устроился на тахте залы дворца, уткнувшийся головой в мягкие теплые подушки. По прошествии нескольких часов, когда еще синеву сумерек не озарили лучи солнца, юная рабыня Фахрие скромно пропищала у дверей покоев Шафак, не менее скромно стуча в них:       — Госпожа моя, госпожа моя, к вам можно?       И все-таки служанка вошла без разрешения, свободной рукой тихонько закрыв за собой двери.       — Госпожа моя! Срочно! — прокричала она шепотом у изголовья.       Дочь Нериман немедля приподнялась, освобождавшая лицо от сухой копны локонов.       — Простите, что так рано, но стражник у ворот разбудил меня. Передал вот, — рабыня указал на два тубуса в руке — пеналы для письма.       — М? — застопорилась Шафак, не ожидая, что после такой разрушительной ночи пробудится именно так. Женщина обернулась на сына — султанзаде сладко, прям как ангелочек, спал, наверняка видя свои первые бархатные сны…       — Это письмо передали Вам — ваш двоюродный брат.       — Селим? — изумилась Шафак.       — Наверное, — пожала плечами рабыня, — а это письмо Акджан.       — Мне плевать на Акджан, — отрезала сонным голосом сестра султана, — дай письмо от брата.       Селим — это сын родной сестры Валиде Нериман-султан — Михришах-хатун. Господствовавшая в 1670-е годы эпидемия чумы унесла в лучшие миры сотни тысяч человек по всему континенту, если не по миру. Не повезло и сестре матери нынешнего падишаха. Девушка в свои двадцать два сгорела буквально за три дня. После смерти Михришах ее сын Селим перебрался в Бурсу. Как он, что он, чем он занимается — только Всевышний и ведает. Единожды навестив родню по случаю свадьбы кузины — Шафак — и ее покойного мужа Гюрбюза-паши, Селим-эфенди прежде не появлялся во дворце Абдуллы. Но теперь от него срочное послание.       — Что-то нехорошее пишет? — догадливо протянула голову скромняга Фахрие.       — Боже мой, — затаила дыхание Шафак, — час от часу не легче. Ой-й-й…       Сжатая с письмом рука госпожи уперлась в мягкую постель — сын Орхан открыл глазки.       — Мне просто иногда страшно жить в этом мире, — призналась себе и рабыне рядом Шафак, — я боюсь неведения. Я боюсь того, на какие страшные поступки может решиться человек. Иногда я чувствую себя такой беспомощной, Фахрие, что у меня дыхание прерывает.       Рабыня скромно отвела взгляд от поднятых глаз госпожи вниз.       — Брат просит меня прибыть к нему. Бурса под угрозой. Он тоже пошел служить в янычарский корпус, но пишет, что почему-то его не взяли защищать границы, — рассказала содержание письма дочь Нериман, — так! Надо собираться.       — Нет, госпожа, вы что? Вы ведь сами сказали, что в Бурсе небезопасно, — возразила Фахрие.       — Он сейчас не в Бурсе, а в Эдирне. Правда в другом конце города. Снял себе поместье, ждет меня там, — поправила паникершу Шафак, — но самое страшное — он ранен. Вот поэтому он и просит, чтобы я приехала. Как мне оставить его после этого?       — О. госпожа, но в Эдирне ведь тоже неспокойно. Я сама слышала, о чем люди на рынке болтают, когда ходила покупать продукты, — запереживала рабыня.       — И о чем? — уточнила Шафак, пока поднимала на руки гулившего пятимесячного ребенка.       — Все говорят о том, что война уже идет, и что в стране небезопасно.       Поцеловав Орхана в лобик, Шафак заключила:       — Но ведь ничего же пока не произошло.       — Может не ехать?       — Как не ехать, если брат меня зовет? Я поеду, — твердо решила молодая мать, — более того, я даже не хочу больше здесь оставаться.       — Я понимаю, — опустила глаза Фахрие.       Укачивая малыша на руках, чтобы предотвратить его плач, Шафак-султан сообразила, что ребенок проголодался.       Акджан-хатун сразу поняла, что припозднилась сегодня, когда лучистое солнышко, отражаясь от тонкого снежного ковра на улице, защекотало ее веки. Наскоро умывшись, Акджан повстречала коллегу.       — Проснулась? — уточнила Фахрие, войдя, — тебе письмо.       — Мне? — испугалась Акджан, замерев глазами на позолоте тубуса в руках девчонки.       — Ну давай, — еще более осторожно вобрала в свои подрагивающие пальцы письмо Акджан.       Фахрие двусмысленно окинула взором коллегу: странно, что та даже не спросила, кто автор. Даже когда Акджан осталась в комнате одна, она кругов пять прошагала по затоптанным, уже месяцами не стиравшимся коврам, так и не решаясь открыть письмо. Девушка шлепнулась на колени, опустила максимально низко голову и столь максимально же протянула руку вглубь под койкой. Долговая дощечка, вынутая из-под хлама, нарисовала на лице Акджан смятение и некий животный страх. Но что толку от дощечки? Какой от нее теперь прок, если девушке нечем расплачиваться за долг. С другой же стороны, прошло только пять дней, и у Акджан впереди почти еще целый месяц на возвращение средств.       Делать было нечего — Акджан собрала волю в кулак. Пренебрежительно отвинтила крышку тубуса, брезгливым образом вытащила оттуда письмо, словно это заимодавцы виновны, что всучили ей деньги, и развернула послание. Каково же было облегчение девушки, как только она поняла по первым строкам, что это не суровый ростовщик напоминает о своих несчастных пяти тысячах акче, а Аслан-эфенди. Кто бы мог подумать! Акджан уже и забыла об этом молодом человеке, так красиво обещавшем ей показать Эдирне. Примечательно одно: Аслан все же прочел письмо, что Акджан окунула в головку факела его дома. Неразборчивый галдеж из залы невольно обратил на себя внимание девушки: Шафак и Али громогласно что-то обсуждают — либо ссорятся после вчерашнего, как полагала Акджан, либо им очень хорошо. Девушка насупилась, посмотрела в письмо.       Молодой человек каллиграфическим почерком излагал:       «Своей дерзостью в письме ты еще раз убедила меня в том, что я был прав. Не зря я с тобой не стал встречаться — ты ненормальная хатун. Мы с друзьями даже посмеялись над тем, какой бред ты сочинила. Будь ты красивой — я бы может закрыл глаза на тот хаос, что витает у тебя в голове…»       — Акджан! — стукнув разок для приличия, Фахрие вошла в комнату. Акджан же обтекала от слов наглеца в письме.       — Тебя Шафак-султан зовет в зал, — сообщила писклявым голосом рабыня.       — Что ей надо? — пробурчала Акджан.       — Не знаю я — просила прийти поскорее.       — Они там ссорятся? — уточнила Акджан, чтобы хоть чем-то порадовать себя.       — Это не мое дело, — отмахнулась Фахрие.       «Ну, конечно, опять строишь из себя святошу» — подумала Акджан, а после ответила:       — Иди, я приду через пару минут. Пусть подождет.       — Быстрее, — поторопила ее Фахрие, и вышла.       Акджан вернулась к письму:       «…закрыл глаза на тот хаос, что витает у тебя в голове, но ты невоспитанная хамка. Видно, что одета небогато. Впрочем, это не мое дело. Не знаю, может ты именно поэтому обозлена на весь мир…»       Пока девушка читала, она лишь одного не могла взять в толк: чего все такие умные? Ведь Аслан же излагает всю правду, как он есть. Как какой-то обычный молодой парень может понимать, что творится в душе у другого человека…       «…в любом случае думай, что и кому ты говоришь, хатун. Я — добрый, Акджан, но можно попасться на таких людей, которые одной хлесткой пощечиной объяснят тебе, что так себя вести не надо. Имей это в виду. Аслан».       — Вот же тва-а-арь, — стиснув зубы, выплеснула Акджан. Лучше бы ей о долгах напомнили, чем лишний раз очередной мужчина заставит почувствовать себя ничтожной жалкой рабыней, не нужной никому.       — Ну я тебе отвечу, гад, — задышав сквозь нос, произнесла Акджан, а потом вспрыгнула на ноги, — подожди у меня.       Ухватив гребень с подушки, Акджан взвинтила лохмы, быстренько сбрызнула руки спиртово-масляным раствором и прошлась пальцами по прядям, придавая им более живой вид. Улыбнувшаяся своему отражению, девушка вальяжно открыла двери, не менее вальяжно прошла в залу ближе к Шафак-султан и, учинив почти незаметный поклон, надменно сказала госпоже:       — Слушаю.       Слуга, что укладывал в сундук вещи Шафак — и тот, невольно осмотрел Акджан, поражаясь манерам обычной рабыни. Акджан старалась боковым зрением уловить, о чем там подумывает стоящий в иной стороне зала Али-бей, а Фахрие, державшая на руках султанзаде Орхана, объяснила девушке, что к чему:       — Шафак-султан некоторое время не будет во дворце, — на этих словах уголки губ Акджан потянулись вверх, — меня тоже не будет, — и Акджан не скрывала улыбки, — а госпожа тебя позвала, потому что хотела тебе кое-что сказать.       Акджан чуть напряглась. Шафак-султан, чуть менее красивая, как сочла Акджан, сегодня, похлопала на девушку веками и извлекла из своих бледных губ следующее:       — Хатун, я желаю, чтобы ты уехала отсюда.       Удар пришелся оттуда, откуда Акджан никак не ждала. Долг, ответное письмо наглецу Аслану, Али-бей — все эти и многое другие нерешенные вопросы заплутали в мыслях осевшей девушки.       — Но у меня еще ничего не собрано. Я же… Как же так? — растерялась Акджан.       — Ну вот как соберешь вещи, так сразу же и уедешь, — холодно пояснила Шафак.       — А куда?       — Твое дело, — безразлично произнесла дочь Нериман.       Шафак-султан перевела взор на Али-бея, будто на нашкодившего мальчишку, теперь боящегося даже дыхнуть, и ей так хотелось спросить: «Уж не Акджан ли та твоя хорошая знакомая, о которой ты мне в пьяном угаре разглагольствовал ночью?» Но, конечно, Шафак не проронила ни слова. Все же она не допускала, что это возможно.       — Но можно мне дать хотя бы день? — попросилась Акджан.       — До завтра даю тебе время, — разрешила Шафак, после чего Акджан побрела в комнату.              Обождав, пока слуга закончит возню с сундуком и вещами, Шафак-султан ругнулась на рабыню Фахрие:       — Скоро там?       — Прошу, госпожа, — ответил за Фахрие прислужник.       — И надолго ты? — уточнил у супруги Али. В нутро бея потихоньку уже просачивался стыд за то, что было ночью. А с другой стороны, если уже наметилась точка невозврата, какой толк убиваться?       Шафак-султан молчала. Выглядело так, словно из гордости молчала, но никто и близко не догадывается, что от отчаяния.       — Фахрие с тобой едет, а Акджан зачем выгоняешь? Кто прислуживать-то тут будет? — развел руками бей, поспевая, как мальчонка на побегушках, за холодно ступавшей к главным дверям женой.       — Я не хочу больше с вами разговаривать, — заявила Шафак.       — Не хочешь говорить? — возмутился Али, — недостаточно тебе тех извинений? Я же извинился сегодня.       Шафак все же остановилась, вполоборота оглядела Али. И вот уже во второй раз наткнулась на любопытные глаза Акджан, которые выглядывали из-под маленькой щелочки ее комнаты. Девушка закрыла двери и начала бранить себя за нерасторопность. Оставив в покое драмы супругов, Акджан схватила чистый лист бумаги и принялась выплескивать туда злобу на слова Аслана.       — Почему об Акджан спрашиваешь? — скрепя сердцем, спросила Шафак.       — Аллах ты мой Всемогущий, — растерялся и разозлился Али, — ну причем здесь эта Акджан? Ты думаешь, у меня с ней что-то было? Да я тебе Аллахом кля!..       — Мне неважно, что и с кем у тебя было или не было, — мило поулыбалась, словно дьявол и богиня вместе, супругу Шафак, — хватит, пожалуйста.       Оставив разбитое выражение лица мужа наедине с его совестью, Шафак-султан ускорила шаг, дабы скорее оставить уже эту залу. Путь к двоюродному брату не короток: со слов кучера предстоит добираться треть суток. Но Шафак, напротив, даже рада.       Пока Акджан корпела у себя над изощренными фразами, чтобы посильнее задеть обидчика, Али-бей закрылся в покоях, вылил со дна графина досаждавшие последние пару тройку капель вина, опустошил стакан, и плюхнулся на тахту. Одна рука, поглаживавшая живот мужчины, приносила ему удовольствие, а вторая рука, что протирала худые щеки, невольно погружала Али в дремоту.       Когда Нериман-султан отдала приказ о прибытии королевы Маргариты в султанский дворец, то и не подозревала, что будет настолько волнительно.       — Гюзель, я хорошо выгляжу? Ну-ка помоги, — обратилась к любимой невестке Валиде, указав пальцами на грудь.       Пока шехзаде Коркут скучал на задней тахте покоев своей бабушки, его мама застегнула сапфировое украшение на шее Валиде, а потом еще оценила на свой собственный взгляд, достаточно ли обворожительна свекровь в подобном стиле. Внешне — да, и придраться не к чему. Как феи из страны чудес женщины кружили перед зеркалом, а двенадцатилетний наследник таким ехидным взрослым взглядом оценивал причуды мамы с бабушкой.       — А-ха-ха, спасибо, Гюзель, — весело отметила Нериман, подбирая платье, чтобы присесть, — Зехру бы еще выслать из столицы — и вообще бед знать не будем.       — Да оставьте вы ее, — предложила Гюзель-султан, видевшая в Зехре-хатун совесть Нериман в людском обличье. Нет, госпожа не против Валиде-султан. Гюзель, скорее, боится, что Нериман способна совершить непоправимую ошибку. Но радовало одно: сегодня из уст матери Абдуллы имя Ирека не проскочило ни разу.       Как бы шехзаде Коркут ни умолял родню отпустить его с Махмудом-пашой на Совет, что мама, что бабушка, мило погрозив пальчиком, отказали в прихоти наследнику.       — Валиде-султан, — заявился с поклоном Муслим-ага, — королева Маргарита вот-вот прибудет в покои. Она уже во дворце.       — Ой-ой-ой! — театрально взволновалась Нериман, а потом посмотрела на Гюзель. Но та и без слов Валиде узрела ее опасения по поводу наряда, и лишь невинно улыбнулась госпоже:       — Да хорошо все, хорошо.       — Мама! — воскликнул Коркут. Делать было нечего: с соблаговоления Нериман-султан Муслим проводил старшего наследника из покоев.       — Вы уверены, что приглашение королевы во дворец стоило того? — поделилась сомнением Гюзель.       — Мне ужасно интересно, что это за особа такая, — призналась Нериман не без азарта в глазах, — видела ее тогда с балкона — ох, и высокомерная особа.       — Ну вы-то поставите ее на место, — хихикнула Гюзель, припрятав озорные глаза за сморщенными от улыбки веками.       Нериман невинно хихикнула в ответ.       — И да, пусть знает, что здесь она — не королева вовсе, не принцесса отнюдь. Она никто здесь, — язвительно подметила увеселенная собственной речью Гюзель, отпив из хрустальной чаши.       Первое впечатление, которое произвел на госпожей явившийся гордый стан королевы Маргариты, было противоречивым.       — Пошел вон, — сквозь зубы Маргарита отогнала от себя прислужника Гарри.       — Как изволите, о, госпожа госпожей, — обольстил хозяйку услужливой речью сутулый парень, оставшись у самого порога.       «Ну ничего себе отношения» — подумали про себя переглянувшиеся Нериман с Гюзель. Лукум — и тот чуть не в то горло не попал, пока женщины смотрели на стальное чело Маргариты.       Железный голос и тон английской аристократки особо не порадовали уши матери султана и ее невестки — Маргарита была немногословна. Причиной тому также турецкий язык, которым женщина владела уж точно не в идеале.       — Ну, пожалуй, не будем ходить с вами вокруг да около, кхм. Маргарита, какова ваша подлинная цель прибытия в Стамбул? — спросила не без волнения королеву Нериман.             — Об этом может знать только султан Абдулла. Ему рассказать, — отвечала Маргарита. Марьям-хатун, будучи там же, где и мать султана, мотала на ус все, что будет сказано в этих покоях. Гюзель-султан также не теряла напрасно времени. Женщины знакомы далеко не первый год. И как только главная фаворитка султана выпучила на хазнедар вопрошающие глаза, Марьям-хатун тут же догадалась: госпожу интересует, что там с ночным рейдом по комнате. Как известно, ночные похождения Эсмы и Сары за приворотными средствами остались не без внимания хазнедар. Однако Марьям успокоила тернии Гюзель, уверенно моргнув ей. И так уже почти третий год — Марьям-хатун приходится служить на два фронта: и для Валиде-султан, а изредка и для своей бывшей госпожи — Гюзель.       — Отвечай на вопрос госпожи, хатун, — резко огрубела в сторону иностранки Гюзель, — ты стоишь в покоях самой влиятельной женщины Османской династии — Валиде Нериман-султан перед тобой.       — Тихо-тихо, — прошептала в сторону Гюзель Нериман, похлопав ее по ладони. Видно, что королева смутилась: пологие плечи, сгорбленная уже не от роста, а от стыда спина, и тупящийся в сторону взгляд. Нериман-султан, пристально наблюдая за английской дамой, приметила для себя одну деталь: королева дерзка только со своим прислужником, а также с евнухом Муслимом. Валиде сама это видела. Кто же знает, откуда у Маргариты неприязнь к слугам мужского пола, если не к мужчинам вообще.       — Слышала, что вы собственноручно убили вашего супруга. Цианистый калий подсыпали в плов, — скользко напомнила Нериман Маргарите, и королева застеснялась. Очевидно, чужеземке не по нраву обсуждать эту тему.       — Столь отчаянный и смелый шаг продиктован женской ревностью? — из того самого женского любопытства уточнила у Маргариты Гюзель.       Игнорировавшую тему с покойным мужем королеву Гюзель с Нериман не стали донимать. Сама беседа так же особо не затягивалась.       Когда Сара-калфа с Муслимом-агой сопровождали королеву Маргариту по дворцовой галерее — той самой, по которой она и ступала — железная вдова бросила злостный взгляд. На этот раз досталось Саре. Она обомлела так, что словно похудела, если взглянуть на ее выпученные глаза.       — Велели вас обратно сопроводить в поместье Махмуда-паши. Туда же, где вы и живете сейчас, — объяснила Маргарите Сара, — карета уже ждет у ворот, прошу.       — Я хочу видеть султана Абдулла! Приведите меня к падишаху, — настаивала королева.       На пару с Муслимом Сара убедила королеву не вести себя как полоумная барышня на чужих землях. Под мурчащий лепет Муслима, который посулил королеве в будущем обязательную встречу с Абдуллой, Маргариту вывели из дворца. Любопытные зенки рабынь из гарема обстреляли иностранку и ее непутевого слугу с ног до головы. Галдеж в этот день между рабынями просто не прекращался. Кто-то из наложниц даже пророчил Маргарите страстную ночь с султаном, учитывая требования этой особы.       Акджан словно нарочно оттягивала время. Шел уже второй день, а она, как и прежде, утомляла Али-бея вопросами по типу «Точно мне пора ехать? Может дождаться госпожу?»       — Не крутись у меня под носом, хатун. Согласно приказу госпожи ты должна была оставить дворец еще вчера, — холодно повторил ей муж Шафак, обтачивая тонкое, прямо как пальцы бея, лезвие ножа.       — Да я больше вообще вас не потревожу, — обиженно проблеяла Акджан, метнулась в комнату, вместе с дорожной накидкой почти сразу же вышла оттуда, стукнув дверями, и покинула дворец.       Параллельность двух крупнейших улиц Эдирне подсказала Акджан разумнейшую идею: сначала можно заглянуть к Зюмрюту-эфенди (не зря же девушка ухватила долговую дощечку), рассказать ему ситуацию: мол, высылают насилу из города, как быть с долгом, возможно ли продлить срок хотя бы до полутора месяцев? А после этого, свернув по прямой налево, направиться прямиком к дому Аслану, всучив ему письмо.       Бордовая ткань платья развевалась у подола, прикрытая сверху дорожной накидкой, а само лицо Акджан-хатун выражало задумчивость, пока та шла по кварталу. Она все повторяла мысленно слова для Аслана, изложенные в ответном для него письме: «Умничать тут не надо, эфенди. Я прекрасно знаю, какая я есть на самом деле. Я тебя обвиняю не на пустом месте, а потому что ты солгал мне. Ты нагло соврал мне, пообещав показать Эдирне. Так что моя реакция на твою ложь и лицемерие вполне объективна. Что до внешности… Ты себя видел? Ни лица, ни состояния, ни положения. Ты никто, Аслан. Этим письмом я закрываю всю эту тему. Можешь больше даже не пытаться писать мне — я все равно не отвечу».       Вроде бы все хорошо, как считала Акджан. Однако в некоторый момент девушка пожалела, что не добавила остроты в строки. Пожалела, потому что обида на Али-бея, его нежелание видеть девушку вновь ударили по самолюбию Акджан, а попутно вонзились в еще большую обиду на Аслана.       Поскольку у Акджан оставались несчастные сто акче, они так и просились потратиться. И девушка заглянула в лавку, откуда несся уютный аромат домашней выпечки. Правда очередь у лавки несколько напрягла ее. Широкоплечий высокий господин перед носом нервничавшей Акджан того и гляди заснет. Акджан уверена, что он прозевал свою очередь, а потому смело ступила вперед.       — Э! Э! Э! Хатун! — сначала послышалось от хамоватого мужчины, а затем его рука коснулась хрупкого запястья Акджан.       — Очередь соблюдаем! — заявил он ей.       — Ну так, а что вы стоите, дальше не идете? — протянула впереди себя руку Акджан.       Грубиян усмехнулся, покосившись на нее:       — Я у тебя буду спрашивать, куда мне идти и что делать, девчонка?       В такие моменты Акджан-хатун посещали такие масштабные, сокрушительные и некие сокровенные мысли: мужчинам этого мира самим Аллахом было велено вести себя как неотесанные существа, или это все от высокомерия?       Прострелив чалму на голове грубияна огнем ненависти, Акджан пожелала ему мысленно всего самого «прекрасного». И незамедлительно оставила эту нескончаемую очередь.       Глаза безропотной Акджан устремились в самый низ, словно старались посчитать шаги, которые делала девушка, бродя по улице. Вдруг, ноги девушки буквально дернулись в сторону, и она подпрыгнула. Волна от сокрушительного грохота разнеслась по рынку, едва не посшибав людей с ног. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, ошеломленное тем, что только что произошло. А что произошло, Акджан не могла и предположить. Она просто чуть не упала с ног на ровном месте. Случившееся напомнило девушке землетрясение, однажды нагрянувшее в Стамбул, когда ей было четыре годика. Земля вибрировала под ногами, как сейчас. Но мощный грохот, будто взрыв, напрочь стер убеждения о том, что это землетрясение. Словно ничего не было, Акджан направилась дальше. Но что-то не то было с людьми.       — «Что? Что такое? Там? Где было? Откуда?» — слышала Акджан от прохожих, уже несмело и робко ступая по кварталу Эдирне.       — А что случилось? — спрашивала вдали некая женщина в парандже, явно изумленная внезапным шумом. Такое чувство, будто где-то рухнула тонна строительных лесов. Акджан приходили в голову самые разнообразные мысли, но все это напоминало наивные глупости. Люди оставили свои дела, торговцы забежали в лавки, женщины, шедшие мимо, посматривали из-под вуали на Акджан как на полоумную. Запах гари все острее вбивался в ноздри. Наконец, девушка замерла на месте, обернувшись вспять.       — Уходите! По домам давайте! Ну! Идите! — глухо, а потом все отчетливее и отчетливее гласил чей-то командный голос. Акджан в конец потерялась: как же теперь передать письмо Аслану?       — Давайте, давайте, по домам заходите. Вперед! Нападение! — продолжил раздраженный голос.       — Нападение?! — округлила глаза Акджан, растопырив рот, услышавшая панику мужчины.       — Отец, на том свете будешь свете будешь хлеб предлагать! — прокричал в лицо старому торговцу тот самый мужчина, похожий внешне на стража, — в Аллаха веришь, в пророка?       — Верю-верю, — прохрипел старец, жалко осматривая прилавок с выпечкой.       — Все, — кивнул негласный лидер, — оставь это все и укрывайся где-нибудь! Аллах с тобой!       — А что случилось-то? — спросила в пустоту Акджан, растерянная-потерянная меж перебегающих вокруг людей.       — «Что? Где? Корабль взорвали в порту. С продовольствием» — дошло до ушей Акджан издали.       — Давайте, по домам, ну! Чего встали?! — закричал тот самый мужчина, добравшись до Акджан.       — Но мой дом не тут, — сказала в оправдание Акджан.       — Так иди быстрее домой, пока на ногах стоишь! — выпалил ей в лицо паникер, а после раскричался по сторонам:       — Двадцать третья рота уже готова? Где подмога с корпуса?!       — Ферхат-ага вместе с войском на побережье будет, — сообщил стражу подоспевший господин, вероятно, его знакомый.       — А границы кто защищать будет? Людей кто защищать будет?! — заорал тот так, словно началась самая настоящая война. Ай-й-й!       — Если надо, я прибегну к своему личному войску! — поспешил за паникером мужчина постарше.       Взбудораженная суматохой Акджан спешила ко дворцу в такт еще одной женщине, столь же спешно направлявшейся вперед.       — Извините, а вы не знаете? — скромно спросила у горожанки девушка, а после легонько коснулась ее руки, повысив голос:       — Не знаете, что происходит? Кто-то взорвал корабль?       — Вроде, — нехотя отвечала дама.       — Сказали «с продовольствием». То есть Эдирне теперь останется без продуктов? — уточнила у незнакомки поспевавшая Акджан.       — Да откуда ж я-то знаю? — занервничала женщина, ускорив шаг.       Бледно-серые клубни волоклись по кварталу… Акджан наблюдала за всем происходящим, и не то пугалась, не то восхищалась эстетикой паники. Единственное, о чем девушка сожалела, так это что не смогла вручить письмо Аслану. Страх в Акджан вынудил ее пуститься в бег. Она наскоро открыла ворота дворца и тут же закричала в пустую залу:       — Али-бей! Али, вы где?       Али спустился со второго этажа. Его не смущала запыханность и взволнованность Акджан.       — Почему не уехала? — тут же спросил у нее муж Шафак.       — Я и не уеду! — заявила Акджан, — вы не знаете, что у нас на улицах происходит?       Девушка во всех красках поделилась с черствым беем всем, что произошло недавно в квартале.       — Это война? — со страхом уточнила у Али Акджан.       — Аллах да поможет нам, — произнес опустивший глаза Али, — значит пока останешься здесь.       — Али, я так испугалась, — призналась Акджан, едва заметив в бее нотку неравнодушия.       — Скажи Идрису-аге, чтобы закрыл все двери и окна. На всякий случай, а потом иди в комнату, и не выходи оттуда. Надо ждать вестей, — порекомендовал Акджан Али.       — Хорошо, конечно, — кивнула она, — ой, кошмар.       Пока Эдирне трясется от страха после случая с кораблем, что выгорел дотла, свечи в покоях турецкого султана подсвечивали палитру деликатесов на подносе.       Уже давно свечерело, и Эсма-хатун попросту боялась, что не успеет сделать все так, чтобы к ней не подкопались. План рабыне подсказала ее госпожа — Гюзель-султан: по рекомендации Сары-калфы этим вечером на кухне прислуживать будет Эсма-хатун. Повару Хикмету без разницы, кто уносит подносы со стола, а вот Эсме-хатун это на руку. У девушки будет возможность обдать блюда султана Абдуллы и Гюзель-султан эликсиром любви — тем приворотным зельем, что она так и отыскала ночью в комнате. Нериман-султан подсобила любимой невестке, и султан Абдулла согласился принять мать старшего сына у себя вечером за ужином. Правда с одной оговоркой: Бейхан-султан тоже должна присутствовать в покоях. Но Гюзель со служанкой это не смущало, хоть и первую подобное решение раздражало. Но ничего нельзя поделать.       — Спасибо, — мило улыбнулась тучному повару Эсма-хатун. Едва рабыня прошла пару тройку шагов по коридору, она потянулась в декольте платья, нарыв в нем сосуд. Пресловутая крышка флакона никак не хотела открываться.       — А-а-ах! — раскрыла рот Эсма, едва не влив по неаккуратности всю жидкость в тарелку Гюзель-султан. Опрыскав оставшимся крохотным объемом жидкости порцию султана, Эсма торопливо перемешала сырный суп сначала для Гюзель, а затем — для Абдуллы. По словам гадалки Ширин, приворот работает только тогда, когда зелье отведывают оба — и женщина, и мужчина. Суп для Бейхан-султан, бесспорно, остался нетронут. Эсма вдела пустой флакон в пояс платья, однако девушка торопилась настолько, что сосуд невинно сполз из-под пояса, плавно и незаметно выкатившись по платью на пол. Рабыня не заметила потери.       Стоило Эсме оставить галерею, как сюда вошел Муслим-ага. Блеск стекла в свете факела приковал к себе внимание евнуха. Ага склонился к флакону, чтобы поднять, и насупился над странным объектом, изучая его внешний вид, а также запах. Аромат был не из приятных. Словно обгорелый миндаль.       Вечер в покоях повелителя прошел на славу: беременная на шестом месяце Бейхан, счастливая и невозмутимая Гюзель, а также непринужденный расслабленный султан Абдулла общались так, будто Гюзель и Бейхан — не соперницы вовсе, и будто Гюзель не желает немой женщине не разродиться с этим ребенком. Бейхан оставалось общаться глазами. Больше всего поведение Гюзель озадачило служанку Бейхан — Нише-хатун. Невиданная доселе любезность! Ни единого косого взгляда на безгласную Бейхан со стороны Гюзель. Однако легкая дружная атмосфера была прервана самой же Гюзель-султан.       — Повелитель, — начала она, словно уже не первую минуту решалась сказать, — позвольте я выйду на террасу. Мне немного душно.       Бейхан вонзилась пристальным взглядом на соперницу.       — Да, ты выглядишь бледной, — заметил Абдулла, несмотря на коптящее пламя ярко-оранжевой свечки, — иди, конечно.              Закрыв за собой двери на террасу, Гюзель-султан вдохнула всей грудью морской свежий воздух, но только это не возымело эффекта. Спазмирующая боль внизу желудка так и скрючивала прекрасную госпожу.       — Моя госпожа? — произнесла Эсма-хатун, отпросившись понаблюдать за состоянием Гюзель.       — Мне плохо, Эсма, — пряча взгляд от боли, призналась служанке Гюзель.       — Что такое? — взволновалась рабыня.       — Живот очень болит. М-м-м! — едва не застонала Гюзель, — что? Что ты подлила мне?! — обозлилась на служанку султанша.       — Но, помилуйте, — растерялась Эсма, — я же приворотное зелье вам и повелителю подмешала. Вы же так приказывали.       — Ой да тихо ты-ы, — выдохнула, еще сильнее сгорбившись на балконной балюстраде, Гюзель.       — Как будто я отравилась, — пришло в голову Гюзель-султан, а потом ее осенило:       — А! Но ведь повелитель же тоже ел этот суп.       — Но с ним все хорошо, — пожала плечами Эсма.       — Ой, Эсма, мне очень больно, — повторила Гюзель, вытирая пресловутый пот со лба.       — Давайте я схожу за лекарем? — предложила Эсма.       — Лучше… Знаешь… — на последнем издыхании произнесла Гюзель прежде, чем поволочиться по колонне балюстрады вниз.       — Гюзель-султан! — подхватила ее под мышки Эсма.       Дворец в Эдирне. Акджан уже не знала: то ли дым с рынка опутал уже все комнаты дворца, то ли этот запах гари засел лишь в сознании девушки и работает как самовнушение. В любом случае она приняла решение оставить маленькую темную комнатку.       Поднявшись наверх, Акджан робко постучала пару тройку раз в покои Али-бея. Не получив ответа, она столь же робко обхватила дверную ручку и потянула ее вперед, с замираем сердца вглядываясь внутрь, в мглу помещения. Али спал настолько сладко, что Акджан не могла не улыбнуться, наблюдавшая за тем, как мягкое одеяло нежно покрывает плечи расстроенного мужчины. Акджан, уже более смело проделав пару шагов перед, не собиралась покидать чужие покои. Ведь ей было приятно романтизировать и эстетизировать природную несчастность, грусть и горькое одиночество милого Али.       — Что ты здесь делаешь? — врезался в тишь и тьму холодный баритон Али.       Акджан зажмурила глаза и возненавидела себя за несдержанность. Пришлось сочинять на ходу.       — Думала, что я у вас оставила тряпку для протирания ваз. Она не здесь, нет? — дрожащим голосом спросила девушка.       — Что ты здесь делаешь? Я тебе вопрос задал, — повторил Али, явно не поверив.       — Не знаю я, — расслабилась Акджан, — то ли от страха так себя веду, то ли… Хм…       На сей раз стыд и впрямь просквозил нутро русоволосой девушки. Али откинул одеяло и приподнялся с вопросом:       — Чего боишься?       — Будущего, — призналась Акджан, не поднимая взора.       — Что тебя так пугает? — словно с интересом продолжал диалог муж Шафак-султан.       — Просто после последних событий страшно оставаться там в комнате одной. Вдруг и правда война будет, — сказала Акджан, а сама наслаждалась интимной атмосферой. Ведь и к словам не придерешься — действительно, Эдирне сейчас не в безопасности.       — Ясно, — выдохнул Али.       — Шафак-султан вам не писала? — вспомнила вдруг Акджан.       Али осушил горло водой из графина, и ответил:       — Нет.       — Можно я у вас…? А! — растерялась Акджан, не зная, чем предложить помочь бею.       — Что можно? Подойди сюда, — подозвал к себе Акджан Али, утомленный ее наивной, но милой наигранностью.       Акджан сделала пару шагов к кровати. Али словно ждал. Тогда девушка проделала еще столько же шагов. Али подозрительно странно молчал, и девушка просто терялась в догадках о том, что ему нужно. Лишь сейчас поняв, что ей надо было присесть на кровать к мужчине, Акджан сделала это, пусть и с прерванным дыханием. Пока муж Шафак изучал лицо Акджан, она не исполнила ни единого вдоха, тупя взгляд на свои колени. Устав от предисловий и каких-либо сентиментов, Али-бей обнял девушку. Она даже невольно пискнула, вероятно, от приятной неожиданности. Что сейчас произошло, у Акджан даже не было воли и предположить, ибо ее порхающее в пучине роз сердце благоухало теперь так, как не благоухали очи при виде Ирека в ее ночных грезах…