35 глава

      Что будет дальше, воображение Акджан-хатун не позволяло себе представить. Однако она уверена, что Али-бей подготовил ей Рай на земле. Лишь главное не оконфузиться, и принимать дар с благодарностью. Когда бей отшатнулся от дрожащего теплого тела Акджан, девушка, наконец, одарила человека — мужчину — искренней улыбкой. Она даже неволей хотела поблагодарить бея за мгновения неоценимого удовольствия, только язык — и тот трепетал, не в силах состроить запоминающийся красивый комплимент.       Пуговица с платья Акджан с легкостью высвободилась из петли, а за ней вторая, следующая… Отнюдь без животной страсти, а с посылом некоего одолжения Али-бей прикоснулся к ключицам девушки. Обданное мурашками тело Акджан столь сильно дрожало, что она вообще не понимала, как люди спят друг с другом, как они отдаются в лапы бесконтрольной похоти и страсти? Бесспорно, безумно лестно чувствовать себя нужной, но одновременно с этим настолько же страшно, что не веришь в себя.       Дыхание Акджан было таково, словно она бежала километровую дистанцию. И, вот опять же, за свое неестественное поведение, порожденное сугубо естественными биологическими причинами, девушка погрузилась в конфуз. Дождавшись, пока Али отпрянет от груди, Акджан впилась, словно изголодавшаяся лань, в шею худосочного бея, изобиловавшую венами. Она терялась: как отблагодарить этого прекрасного мужчину за мгновения неземного восторга?       — Ладно! — отрезал Али сразу же после несуразного поцелуя Акджан, а затем обтер свои же губы рукой.       Девушка перепугалась. Супруг Шафак-султан отодвинулся поближе к подушке. У Акджан земля уносилась под ногами, иначе чем объяснить ту панику и ужас, вздымавшие кожу и нутро? Едва обретя, снова теряешь. Здесь не всякий рассудок выдержит.       — Оденься, — приказал Акджан Али, и попутно подвязал потуже халат. Если бы девушка знала, какой демон-искуситель пожирал ментальность, заставляя так рабски воспевать мужское телосложение, она бы давно придушила его собственными руками. Не было для Акджан слабости пуще, чем узкая талия, широкие плечи и сухое тело мужчины, органично умещенные в Али. На мгновение девушка задумалась: почему она не мужчина? Ведь это потрясающе.       — Чего сидишь? — с намеком на едкую полуулыбку спрашивал Акджан Али, словно довольный тем, что она лишена возможности любоваться его торсом.       — Простите, а зачем это все? — с пересохшим горлом произнесла Акджан.       Бей решил лучше помолчать, а то ненароком изранит и без того неуверенную в себе рабыню. Неуверенную и совершенно неопытную. Хорошо, что Акджан не умела так отчетливо читать мысли людей, иначе бы ее никто не выпутал из отчаяния.       — Я хочу отдохнуть и спать, — сказал, словно пожаловался, Али, накинувший на себя одеяло.       «Но почему нельзя со мной вместе это сделать?» — так и чесался язык у Акджан, чтобы спросить.       — Я так понимаю, я Вам не понравилась? — стала изливать задетое наружу самолюбие Акджан.       — Можешь не продолжать, — холодно произнес бывший телохранитель падишаха, потом зажег уютную лампадку, ухватил с тумбы книгу и раскрыл ее посередине.       — Можно я тогда попозже загляну, если вы… спать… хотите, — проблеяла девушка.       Живот бея под перевязанным на поясе халатом столь эротично поднимался-опускался, что только теперь Акджан поняла, что она сходит с ума. Это уже не страсть, а болезнь. А от осознания этого девушка закапывала себя все глубже. Просвета нет.       — Али? — нежно позвала мужчину Акджан, трусливо попятившись к коленям мужчины.       — Хатун, выйди вон отсюда, — пораженный наглостью рабыни, отогнал ее от себя Али.       — Для чего вы меня поцеловали? — перешла на претензионный тон Акджан, — зачем вы меня раздевали? Вы не понимаете, что мне больно?       Али уверен: девушка давит на жалость.       — Если я вам не понравилась, так и скажите.       — Ты почему такая глупая? — отвлекшись от книги, пробурчал бей, — у меня жена есть, хатун. У меня есть ребенок! Тебе это ни о чем не говорит?       — Но вы же разругались с Шафак-султан. Я думала, вы поэтому такой грустный, и я хотела помочь вам, — призналась Акджан.       — Это не твое дело. Твоя забота — служить. Не готова исполнять прямые обязанности — уходи, — мрачно произнес бей.       — Вы мне ответьте на один вопрос, и я уйду.       — Я не собираюсь ни на что отвечать, — не дал возможности договорить Акджан Али.       — К чему вы меня целовали и обнимали? — все равно поинтересовалась девушка.       — О, Алла-а-ах! — всхлипнул Али, ухватил Акджан за запястье и силой выволок из комнаты, заперев двери с обратной стороны.       Девушка даже не огорчилась — улыбнулась себе под нос.       — Какой сильный, — восхитилась она, будучи у порога, — а вроде такой худенький.       Девушке хватило ума и рассудительности понять, что она ведет себя ненормально. Но что делать, если никто не может помочь выпутаться из этого порочного круга. Однако вспомнив, как равнодушно муж Шафак толкнул ее в коридор, Акджан моментально «переобулась», и на место зефиров страсти проступили шипы обиды.       — Али, просто ответьте мне на вопрос! — не унималась Акджан, прокричав в дверь, — я вам не понравилась? Поймите, мне очень важно это знать. И я уйду, клянусь. Только ответьте.       Кроме вопиющего треска факелов не следовало ни единого звука.       — Али, ответьте, пожалуйста, — повторила Акджан, стукнув по двери. Однако гордое игнорирование бея начало знатно нервировать девушку.       — Что ты молчишь? — сердито выпалила она, — почему ты так себя ведешь? Просто ответь мне на мой вопрос, и я уйду.       А сама закрыла глаза в страхе получить еще больших нагоняй, а то и оплеух. Собрав обиду в кулак, Акджан проревела в двери:       — Ненавижу!       Каждая буква этого «ненавижу» пуляла этой самой ненавистью и обидой.       — Сидит там, отмалчивается, думая, что ему все можно, — фыркнула под нос Акджан, — очередной самовлюбленный мерзавец.       Терпению Али пришел конец. Двери распахнулись.       — Ты меня не поняла? — спросил в пороге озлобленный бей.       — Ты почему молчишь? М?! — заявила женатому мужчину Акджан.       — Убирайся, — покосившись в сторону, холодно произнес Али.       — На вопрос мне ответь! — не стеснялась в выражениях Акджан. Жилистая рука Али-бея воткнулась в мягкую шею Акджан, сжав ее. Девушка ухватилась в крепкую руку бея, ошеломленная тем, что он себе позволяет.       — Пусти меня! — крикнула она. Али не отрывал осуждающих гневных глаз от девушки, подведя ее к стене. Затылок Акджан уперся в камень, а мужская рука все пуще сжимала горло.       — Пусти меня! — повторила Акджан и толкнула бея в плечо.       — Ты сдерзила, хатун. Проси прощения, — сказал Али.       — Пусти, я тебе сказала!       — Проси прощения у человека, которого ты оскорбляла сейчас так бойко, — огрубело прокричал Али.       — Руки убери от горла, — уже приподняв голову, попросила Акджан. И лишь когда Али по-настоящему начал душить девушку, та, напрочь растоптав достоинство, крикнула:       — Прости, прости! Извиняюсь!       Рука бея освободила горло Акджан, а сам он, видя, как Акджан приходит в себя от шока, вернулся в комнату. Кашлянув, Акджан кинула потерянный взгляд на двери, и н выдержала. Подступивший к горлу ком обиды разлил на щеках девушки слезы. Будучи ущемленной и униженной, Акджан поспешила вниз, в зал дворца.       Селим-эфенди склонил довольно объемную голову на плечи хрупкой Шафак, и та даже на мгновение позабыла, что рядом не ее избранник или потенциальный муж, а двоюродный брат. Среднего роста массивный мужчина приходился Шафак-султан старшим кузеном с разницей в возрасте в три года. Но, а потом, столь ли важно, что рядом брат, а не муж, когда с родственником человек чувствует себя умиротвореннее и более здраво, чем с супругом. Полугодовалый султанзаде Орхан спустя час мужественной и стойкой возни над ним служанки, наконец, погрузился в невинный сон.       Голова нежной султанши спрыгнула с плеч кучерявого парня. Фахрие-хатун — служанка — тут же метнулась глазами на сестру султана.       — Чего такое? — словно проснувшись, спросил сестру Селим-эфенди.       — Что-то в сердце екнуло, — заметила Шафак, невольно погладившая грудь, — будто иголку воткнули.       — Позвольте я подогрею вам молока с медом? — пропищала Фахрие.       — Ну что ты, — возразил рабыне двоюродный брат Шафак, — причем же здесь молоко с медом? Ягоды боярышника бы хорошо заварить. Отвар приготовить, — подсказал мужчина. Селим-эфенди был персоной, не лишенной знаний и навыков врачевания. Благодаря им он самолично сформировал себе повязку на ногу, ведь дождаться лекарей в военном лагере порой просто невозможно.       — У меня такого никогда не было. Думаю, это на перемену погоды, — объяснила Селиму причину своего состояния Шафак, — но не буду врать: у меня дурное предчувствие. Знаешь… Эм… Ох, и не знаю, как объяснить.       Фахрие направилась в поместную кладовую, а Селим поднапрягся над челом кузины, готовый внимать каждому ее последующему слову: очевидно, что Шафак-султан и впрямь что-то изрядно тревожит. Шафак гипнотизировала Селима, и Селим не отрывал взора от изумрудных глаз сестры. Согревающий и обволакивающий треск дров в дряблом старом камине вторил умонастроению обоих.       — У меня такое чувство, будто я что-то упустила. Что-то ушло, и оставило внутри невосполнимую пустоту после себя, — насколько могла, изложила тонкости своего состояния Шафак. Селим же внимательно слушал. — Но я не знаю, насколько это связано с внешними причинами — с войной и общей паникой. Как будто это что-то другое.       — Ох, — выдохнул Селим, а после потупил взгляд, — всем сейчас тяжело. И никто, кроме Всевышнего не ведает, настанет ли конец распрям, потому что все только начинается.       Шафак-султан угнетал пессимизм эфенди, и того лишь теперь осенило, чем на самом деле терзается родственница.       — А. Ты про Али? — предположил он. Шафак-султан смолкла: чернокудрая госпожа взглянула на нежное сопение сына, и вот именно в этот момент некая невидимая сила изнутри всколыхнула молодую женщину.       — У меня такое ощущение, что будто это не мой ребенок, — с безмерной горечью выдавила из себя Шафак. Еще немного, и покатится та слеза отчаяния и жалости по румяной щеке…       — Помилуй, Аллах! — словно глашатай, с четкой артикуляцией воскликнул Селим, — разве можно распри с мужем переносить по невинного ребенка?       Шафак шмыгнула с прищуренными глазами на брата. Горькая усмешка уже наползала на ее полудетское лицо.       — Я и Али никогда не любила, — призналась, выболела и отпустила горечь Шафак, немедля отвернув стыдливые очи от кузена. А Селим молчал.       — Потому что он не достоин тебя, — поддержал дочь Валиде раненый мужчина.       — Не надо, — сквозь боль рассвела Шафак.       Селим не настаивал ни на чем — Шафак-султан сама поделилась с двоюродным братом перипетиями своей жизни. В частности, подчеркнула последние два года. Как известно, ведь это Али-бей, еще будучи телохранителем, втайне страдал по дочери Нериман. И именно он инициатор столь болезненного бракосочетания. По принципу «почему бы и нет?» Шафак-султан связала себя узами браками с приятным, тихим и вежливым беем империи. А вот что за это вежливостью скрывается хамоватый мужлан, госпожа не сразу-то и поняла.       — Как-то так я и живу последние годы, — оканчивала свой рассказ Шафак, — и, скажу честно: у меня даже нет желания возвращаться туда в Эдирне, во дворец.       — Оставайся, Шафак. Я сам хотел тебя попросить, чтобы ты задержалась подольше, но потом, когда ты рассказала мне про мужа, то-о-о…       — Госпожа-а-а, — вернулась увеселенная Фахрие.       Стакан с темно-зеленым содержимым уже блистал перед взором Шафак.       — Я не нашла боярышник в кладовой. Я заварила вам пустырник, — отчиталась Фахрие.       — А, пустырник тоже очень хорошо! — покивал рабыне Селим.       Оставившая сентименты Шафак-султан подобралась к вопросу куда более насущному: что хочет Европа от турков? Как теперь жить? Но единственное, о чем уведомил сестру Селим, так это поджог корабля с продовольствием. Вот здесь-то пограничники султана Абдуллы просчитались. Порты в Эдирне перекрыты, а люди, затаив дыхание, ждут неизвестного…       — Помогите! — открыв спиной двери с террасы, Эсма-хатун обратилась к падишаху и Бейхан-султан, пока волокла Гюзель-султан в покои.       — Гюзель?! — выпучил глаза Абдулла, и поднялся с подушки. Нише-хатун помогла Бейхан также подняться, пока госпожа придерживала рукой беременный живот.       — Госпоже нездоровится, — со скользким взглядом объяснилась Эсма.       — Ничего себе нездоровится! — выругался Абдулла, оценив навалившиеся на глаза веки Гюзель, — она же без сознания.       — Сначала госпоже не хватало воздуха, потом-м-м… — замялась ее рабыня Эсма.       — Довольно болтать. Стража! Немедленно позовите лекаршу! — изрядно перепугался за фаворитку старшего сына падишах. Но даже не в его глазах бились самые хлесткие волны страха, а в глазах Бейхан-султан и ее служанки Нише. Очевидно, что, в случае чего, подозрения падут на немую госпожу, как на главную конкурентку Гюзель. И как потом, не имея языка, клясться, что за тобой нет вины?       — Будет в этом дворце хоть одна ночь спокойная, или нет? — закатила глаза Нериман-султан, подвязывая шелковую нить халата на талии и пробужденная стражником у дверей. — Ну что там опять за переполох? Опять рабыни повздорили?       — Не в курсе, госпожа, — виновато покачал головой парень.       — Что там за топот и прыганья по дворцовым галереям? — запричитала Нериман. Здесь и хазнедар подоспела.       — Марьям, ну наконец-то, — подошла к ней мать империи, — ну что там опять?       — Валиде-султан, Гюзель-султан отравили! — с круглыми, будто луна, глазами, сообщила ей Марьям.       — Что?!       Как дворец Топкапы дрожал от паники и страха ха Гюзель, также и Эдирне сотрясался от снования сдавшейся на милость судьбы Акджан-хатун. Опутываемая призрачными полосами дыма, Акджан подбежала к последнему окну зала дворца, наскоро распахнув ставни и здесь. Еще хлеще метнулся во дворец остро-едкий запах гари. Духота и спертость, насидевшиеся в помещении за день, вымораживали Акджан, поскольку нутро девушки и без того пылало огнем от отчаяния.       — Пропади пропадом эта богема и аристократия! — всхлипывала девушка, бегая по сумрачному дворцу, — ненавижу!       Время от времени истерику Акджан довольно эффектно прерывала пресловутая вонь: уж не дворец ли подожгли неверные предатели? Весьма сильный запах стоял. А Акджан была и не против: пусть сгорит дотла этот дворец, пусть высохнут реки, сгинут птицы и померкнут звезды на небосводе, если счастья в жизни не видать.       — Кому я нужна? Конечно! — сознательно жалея себя, девушка смела с щеки щекочущие слезы и влетела в комнатку ее и ее коллеги Фахрие, что сейчас с Шафак. Считая, что потеряла уже все, что можно потерять, Акджан залезла под койку и выудила оттуда несчастную долговую дощечку.       — Седьмой день, — с глубокой досадой отметила она, хлипнув носом, — с чего я буду отдавать этот долг? А-а? С чего?       Не выдержав, Акджан с силой выкинула прочь деревяшку. Предмет метнулся в зеркало, наградив его вмятиной и трещинами. Уж сколько раз оно получало нагоняй от Акджан. И только теперь десятки маленьких стеклышек, вот-вот норовивших отвалиться от амальгамы, подсветили девушке ее подлинную натуру — эгоистичную, жалкую, даже немного тщеславную, а отсюда и такую несчастную и агрессивную. Дыша воздухом боли и злобы в отражение, Акджан словно побывала на приеме у врачевателя душ. Теперь она точно понимала, что проблема в ней, а не в окружающих. Но одного понимания отнюдь не достаточно. Даже при большом желании Акджан не сможет позабыть, как бесцеремонно красивая венозная мужская рука — рука этого милого бея Али — безжалостно давила ее нежную, будто детскую, шею.       Наслаждаясь собственными рыданием и горечью, Акджан поторопилась на кухню, где с наглостью выпросила у дворцового повара-пройдохи нож под предлогом нарезать фрукты, а затем поспешила в сторону хаммама. Благо, рабыня Фахрие уехала с Шафак, иначе бы, уверена Акджан, ее пытливые глаза пронырнули в каждый закуток.       Кучке полусонных рабынь султанского дворца осталось только по пазлам собирать, о чем судачат перед их носами Сара-калфа и Марьям-хатун, и для чего во дворец посреди ночи пожаловал известный во всей столице алхимик. Пусть он славится своими познаниями в науках, но Кудрет-эфенди (так звали алхимика) не лишен и дара лекаря. Проводив алхимика к Иреку-эфенди, Муслим-ага вернулся к Саре и Марьям.       — Валиде-султан сказала сообщить об отравлении госпожи великому визирю, — уведомила Сару и евнуха хазнедар Марьям.       — Уже сказал Махмуду-паше? — обратилась к Муслиму Сара.       — Сказал-сказал, — покивал Муслим-ага.       — Кто же осмелился пойти на такое? Кто мог отравить Гюзель-султан? — рассуждала, соединив на груди руки, Марьям — без прически, без головного убора и пояса, как ее привыкли видеть гаремными буднями рабыни.       — Мне кажется, тут все понятно, — без чувства сомнения произнесла Сара. Муслим с Марьям уставились на пухлую калфу.       — Бейхан-султан трапезничала вместе с повелителем и госпожой. Она и отравила, — выдала уверенно Сара.       — Хм-м-м-м, — протянула Марьям: версия ей приглянулась. — Главное, что госпожа жива, — подметила она.       Муслим-ага постарался сохранить нейтралитет: еще слишком рано делать какие-либо выводы.       — Муслим, так где ты нашел тот флакон? Где он теперь? — вспомнила Марьям.       — У меня, — ага поднял руку с пустым сосудом, что нашел вечером в коридоре, — лежал прямо посерединке на полу. Валиде-султан и повелителю я уже показал.       — Интересно, — призадумалась Марьям, вынув из смуглых пальцев евнуха бутылек. Оценив улику, хазнедар зачем-то принялась оценивать выражение лица Сары, будто в чем-то ее подозревает. Сара же, как только увидела флакон, рот решила лишний раз не открывать. Она тут же все поняла: Эсма, приворотное зелье, рысканье по комнате — все это грани одной ситуации. Сару донимал лишь один вопиющий вопрос: неужели Эсма-хатун отравила свою госпожу? Для чего? Или таким странным образом сработало приворотное зелье?       — Салам Алейкум, — поприветствовал алхимика Ирек.       — Аллейкум ассалам, — отозвался ему Кудрет-эфенди, — как ты тут, а-а?       Лицо эфенди настолько искренне радовалось повышению и статусности Ирека, что бывший шейх напрочь оставил напыщенный аристократизм.       — Да вот, во дворце теперь служу, — улыбнулся приятелю Ирек.       — Ай, молодец, — похвалил его Кудрет.       — Заходи сюда, — подсказал алхимику на дверь Ирек, за которыми уже ожидал поднос с едой из покоев султана Абдуллы. Когда-то Ирек покупал у Кудрета снотворное, чтобы усыпить дворец Шафак-султан и сбежать оттуда вместе с Акджан и ее мамой, а сегодня судьбе было угодно, чтобы старые друзья снова повстречались.       Нериман-султан отличилась от однообразных лиц Бейхан-султан, Зехры-хатун и их служанок, что топтались рядом, и выпалила:       — Кто осмелился отравить хасеки падишаха, сынок?! Где такое видано? Травят прямо в покоях султана! Уму непостижимо!       Зехра цокнула: сколько наигранной справедливости в Нериман — куда деваться. Так считала Зехра. Насух-ага, заодно со своей «госпожой», посмел искоса взглянуть на мать падишаха. Причем это трудно не заметить.       Султан Абдулла оторвал-таки глаз от бездвижной Гюзель-султан, над которой корпела лекарша, и, откинув штору на балдахине, подошел к Валиде со словами:       — Матушка, выясняется. Никто не будет спать этой ночью, пока не разберемся. И вообще, с чего вы все взяли, что это яд? Может она что-то не то съела.       — Ну с тобой же все в порядке, сынок, — возразила ему тут же Нериман, — и с этой, — кивнула она на зажавшуюся Бейхан. — Ели вы одно и то же — суп этот. Может повар что начудил. Всех казнить прикажу!       — Махмуд-паша уже расследует этот вопрос. Будем молиться, что все обойдется, — заверил обеспокоенную мать Абдулла, — что-то душно. Хатун, открой окна.       Нише-хатун подбежала к ставням для исполнения приказа султана.       — А мне наоборот зябко, — поделилась Нериман, — сынок, с тобой все хорошо? Ты бледный.       — Да со мной-то все хорошо, — отрезал Абдулла.       Еще никогда в покоях Гюзель-султан не было так людно. Эсма-хатун отвлекала, как могла, шехзаде Коркута, сидя с наследником в детской. Нежным голоском она успокаивала ребенка, что с его мамой будет все хорошо, а сама так и тряслась от страха: подозрения могут пасть на нее. Да ладно бы только это. Девушка даже забыла как дышать, стоило ей осознать, что ее госпожа Гюзель слегла по ее вине. Она лишь молилась о том, чтобы повелителю не поплохело. Что было в этом несчастном флаконе, теперь только Аллах и алхимик Кудрет знают.       Собрав руки на груди, Нериман-султан долго рябила перед глазами у Бейхан, ее служанки и Зехры с Насухом. В итоге, встретившись взглядом с Бейхан, Нериман степенно, словно делая строевые шаги, подошла к беременной женщине.       — А ты как думаешь, кто отравил Гюзель-султан? — холодно задала Валиде ей вопрос.       Зехра чуть не усмехнулась: Нериман уже не знает, на кого спустить собак. Бесспорно, Бейхан в силу известных причин молчала. Молчала и ее рабыня.       — Кто бы это ни сделал, он поплатится своей головой, — пригрозила Бейхан Нериман, не скрывая своих подозрений на ее счет.       Увидев, что лекарша оставила пострадавшую, Нериман воскликнула ей в спину:       — А ты куда, хатун?       — За льдом, — объяснилась тучная женщина, — у госпожи сильный жар.       Встретившись в пороге, как ни странно, с Иреком, лекарша пропустила свечного мастера впереди себя, а затем вышла. Нериман закатила глаза: только Ирека здесь не хватало.       — Падишах, великий визирь Махмуд уже принялся расследовать дело с отравлением госпожи, а я привел во дворец Кудрета-эфенди. Парень — мастер своего дела. Если в пищу действительно был добавлен яд, он поймет это, — отчитался Абдулле Ирек.       — Спасибо, Ирек, — поблагодарил мужчину правитель.       Глаза Ирека, совершившего поклон, совершенно случайно поднялись на холодный, стервозный облик Нериман-султан. Воспользовавшись этой случайностью, Валиде осадила самовлюбленного красавца, что ее отверг, брезгливым язвительным взглядом. А прежнему шейху было хоть бы что. Пока Зехра пристально отслеживала мимику и манеры Ирека с Валиде и делала выводы, Нериман снова настигло воспоминание об Акджан. Валиде и сама была не рада, что она вечно всплывает в ее памяти. Все от того, что Акджан так же была готова убить выражением лица Ирека, чувствуя его превосходство над собой. И теперь это чувствует Нериман — сама мать династии.       — Посмотри на них, — тихонько шепнула у ушка Бейхан Зехра, — Валиде и Ирек…       Нериман развернулась в сторону Зехры с Бейхан. Зехра сомневалась, что Бейхан успела что-либо понять, но хотя бы намек она услышала. Зехра жаждала отыскать союзников против своей бывшей Валиде — своей бывшей сопернице и убийце ее новорожденного сына.       Вываленное на стол пузо повара Хикмета готово было навернуться вместе с самим поваром: настолько Ага хотел спать. Однако Махмуд-паша так наседал на несчастного, словно видел в нем главного виновника в состоянии Гюзель-султан.       — А если кто-то из твоих коллег постарался? Если ты говоришь, что продукты были закуплены два дня назад и хранились в подобающих условиях, то однозначно, что имеет место преступление, — сказал повару великий визирь Махмуд впервые за двенадцать лет службы во дворце переступивший через порог кухни.       — Может и правда отравили, — замялся Хикмет.       — Кто? — прокричал Махмуд.       — Да не знаю я, — отрешенно отозвался Хикмет, — но я ни в чем не виноват, клянусь пророком.       — Все вы так клянетесь, — гаркнул визирь.       — А, кстати! — вдруг осенило дремучего повара, — кста-а-ати!       — Ну? — нахмурился Махмуд.       — Девчонка приходила забирать поднос. Обычно мой приятель — Али-ага — прислуживал. Он брал с кухни блюда и передавал уже служанкам госпожи или паши. А тут впервые забежала девчонка, — вспомнил повар.       — Какая? Кто? Как зовут?       — Да не знаю ее имени, — отмахнулся Хикмет.       Муслим-ага замер перед открытыми на кухни дверями. Как бы ему ни хотелось встревать в допрос, но время не терпит.       — Великий визи-и-ирь, — учтиво склонился Муслим перед Махмудом, а затем обратился к повару, с которым у них языки не останавливаются всеми дворцовыми буднями:       — А как выглядела эта девушка, которая забирала поднос?       По описанию повара Муслим-ага практически полностью был уверен, о ком идет речь. Рост, прическа, а главное платье — все ее.       — Это же Эсма-хатун, — выдал евнух.       — Кто такая Эсма-хатун? — насел над Муслимом Махмуд-паша.       — Личная рабыня Гюзель-султан.       — Что ж она, отравила свою же собственную госпожу? — изумился повар.       — Вот этим была отравлена госпожа, — сказал Муслим и вручил паше пустой флакон. Сомнений не возникало ни у кого, что пустой флакон посреди гарема и внезапное несчастье с Гюзель — не совпадение.       — Где отравленная еда? — спросил великий визирь.       — О, я как раз и пришел, чтобы вас позвать. Прошу, прошу-у-у, — утопая в лести, пропустил впереди себя Махмуда Муслим, а сам поскакал за мужчиной.       Ирек-эфенди внимательно наблюдал за манипуляциями алхимика над супом Гюзель-султан. На всякий случай Кудрет отлил пробу и из супа султана Абдуллы и Бейхан-султан.       — Проходите, — пригласил в покои Махмуда евнух Муслим.       — Ну что? — уставился над Иреком и алхимиком Махмуд.       — Подойдите, пожалуйста, — позвал к себе визиря эфенди.       — Понюхайте, — предложил Махмуду Кудрет, поднимаясь от тарелок. Визирь до жути подозрительно осмотрел алхимика, а после провел носом над подносом.       — Это даже супом не пахнет, — заключил алхимик.       — А-а?! — театрально удивился Муслим.       — Чуете? — спросил Кудрет пашу, — горечь. Будто не суп, а подгорелый миндаль.       Махмуд-паша не в курсе, как пах миндаль, и уж тем более, подгорелый, а посему попросил Кудрета не болтать, а излагать факты. И алхимик приступил к действиями. Но не раньше, чем его перебил вездесущий евнух Муслим.        — А, позвольте полюбопытствовать, — вмешался он, заприметив интереснейшую глубокую чашу близ блюд, — а что это?       — Это раствор с солями алюминия и калия. Называется квасцы. Это некий индикатор, который позволит нам определить, есть ли отрава в исследуемом объекте, или нет, — объяснил алхимик Кудрет.       — Как интересно, — расплылся в улыбке Муслим: на смуглых щеках и лбе евнуха нарисовались десятки кожных складок.       Процедура определения яда явилась увлекательным зрелищем: что Махмуд-паша, что Ирек, что евнух Муслим — каждый следил за телодвижениями алхимика.       — Уг-у-у-у! — протянул Кудрет-эфенди.       — Что? Что? — посыпались вопросы от всех.       Мужчина вытянул чашу, проиллюстрировав результат: невзрачная коричневатая масса, словно кусок грязи, осаждалась на дно посудины. Ничего, кроме окаменелых лиц, алхимик не увидел. Тогда он продемонстрировал вторую чашу.       — Яд был подмешан в тарелку не только госпожи Гюзель! — смело уверил Кудрет-эфенди, а после потряс второй чашей, — но и нашему повелителю!       — Ай, ва-а-ах-х-х! — наигранно запричитал шлепнувший себя по щеке Муслим, будто его дернули за ухо.       — Ты уверен, эфенди? — напрягся Махмуд-паша.       — Дайте посмотреть, — влез Ирек.       — Уверен, достопочтенный визирь, — моргнул алхимик, — причем, знаете, в суп падишаха яд был добавлен в значительно меньшем количестве, чем в суп для Гюзель-султан. Но мне известен этот яд. Как и противоядие.              Пашу, Ирека и евнуха настолько впечатлило увиденное и услышанное, что они стройным, но хлестким потоком, направилась в покои Гюзель-султан, где и так уже мухе негде было присесть.       Известие о яде в тарелке султана обрисовало изумление на лицах каждого, но что-то неоднозначное читалось в мимике Валиде Нериман султан: материнский страх за сына-повелителя и одновременно с этим необоснованное огорчение. Лишь малая концентрация токсинов оградила Абдуллу от участи его фаворитки Гюзель: жар не снимал даже лед. Лекарша не отступала — усердно толкла более сильное средство в ступке, пока к Гюзель подбирались первые признаки бреда. Шехзаде Коркут в панике, а служанка Эсма-хатун и вовсе не могла усидеть на месте. «Как я так ошиблась-то с приворотным зельем?» — донимала себя вопросом девочка, нахаживая по детской и привлекая уже не первую секунду сквозь штору подозрительный взгляд служанки Бейхан — Нише.       — Махмуд-паша, это могли быть лазутчики из Европы? Отвечай! — в страхе за свою жизнь прокричал султан Абдулла.       — Вполне могло быть, — никак не уверенно произнес великий визирь, поскольку не располагал никакими сведениями по этому инциденту.       — Паша, — обратилась тихонько к Махмуду Нериман, — еда Бейхан была полностью чистая, да?       — Да, Валиде. Яд обнаружили только у Гюзель-султан, и в меньшем количестве — у повелителя.       Зехра с Нериман переглянулись. Мать падишаха взмыла брови, заметив:       — Как-то подозрительно это все.       Зехра в буквальном смысле устала от нарочитых предрассудков Нериман, а Бейхан-султан вместе со служанкой уже не знали, откуда ждать удара.       — Аллах, хоть бы это поскорее закончилось — молилась себе под нос Эсма-хатун в детской.       — Эсма-хатун! — огласили перепуганную девчонку из покоев. Этот суровый возглас Валиде-султан рабыня не спутает ни с чьим другим тембром.       — Скажи, кому ты еще передавала поднос? — спросил невинную прислужницу грозный стан султана Абдуллы.       — Никому, — помотала головой Эсма, — я взяла поднос на кухне — мне его повар передал, потом отнесла вам, и все.       Валиде попросила сына не настаивать: зачем девчонке травить собственную госпожу?.. Когда лекарша сообщила, что жар Гюзель-султан постепенно спадает, Нериман-султан объявила командным тоном, взмывшая руки вверх:       — Все, уходим. Хватит! У меня и так уже голова разболелась!       Озадаченные, растерянные, заинтригованные Зехра-хатун, Бейхан со служанкой и Ирек принялись освобождать покои. Отвернув холодный взгляд от спины Ирека, Валиде спросила Абдуллу:       — Сынок, останешься с Гюзель?       — Конечно. До утра здесь буду, — уверил мать падишах.       — Сообщи о любых сведениях через Марьям-хатун.       — Безусловно.       — Дай Аллах, все с ней будет хорошо, — помолилась на мать своего внука госпожа.       Взбудораженная Нериман-султан осталась столбом стоять посреди галереи — сон испарился подобно тучке на небосводе. Да и как здесь уснешь после такого?       — Подозрительная все-таки эта женщина, я вам скажу, — внушал Иреку-эфенди Муслим-ага, ступая к гарему.       — Думаешь, королева Маргарита подлила яд? — переспросил евнуха свечной мастер.       — Все возможно.       Нериман стала невольным свидетелем этой беседы, а затем задумалась: а если действительно виной несчастью эта чужестранка Маргарита?       Гул за стеной отвлек мать падишаха от внутреннего диалога, и та подошла ближе к звуку, признав в лепете голос Зехры.       — Махмуд-паша, мои покои тут недалеко. Если хотите, мы можем с вами о чем-нибудь поболтать. А то я все равно не усну, — смущаясь как пятнадцатилетняя девочка, скромно хихикнула пятидесяти-шестилетняя Зехра-хатун. Насух-ага — ее слуга — и тот не сумел сокрыть изумления от услышанного. Правда никто этого не заметил ввиду роста Аги.       — Пойдемте? — повторила просьбу Зехра.       Ухмылка так и норовила вырваться из Нериман-султан и выдать притаившуюся в углу стены госпожу. «Стара ты уже для визиря» — посмеялась она мысленно, а после ступила вперед.       — Простите… — едва успел отказать Махмуд, как по самолюбию Зехры протопталась и ее бывшая соперница. Визирь с Зехрой зависли как статуи, пока аристократичная походка Нериман направляла к ним мать правителя.       — На-ко-нец-то, паша! — сыграла глазами Нериман, прихлопнув у лица визиря и соперницы в ладони, — желаю вам счастья в личной жизни! Кхм-м!       Элегантно обогнув оконфуженных пашу и Зехру, Нериман-султан покрепче сжала губы, чтобы не вырвалась наружу вопиющая смешинка.       Словно не словом, а кипятком окатили по голове — Зехра-хатун в безмолвии тупила взгляд поодаль от Махмуда-паши.       — Завтра мне предстоит заняться делом об отравлении. Следовало бы выспаться, — отметил визирь, и попятился. Смурное лицо Насуха-аги дышало в диадему возрастной женщины, под которой серела пара тройка прядей. Глаза Зехры источали тошные пары обиды и печали, не говоря уже о бурях в душе.       — Госпожа, идемте в покои? — пробасил долговязый раб.       В гордой непоколебимости Зехра-хатун направилась по галерее. Насух, подобно услужливой собачке, поторопился за хозяйкой.       — Оставь меня одну, — попросила через плечо Зехра.       Хруст дверных петель и навязчивый грохот, отражавшийся от стен хаммама, разбудил Акджан-хатун. Девушка подпрыгнула с мраморной скамьи и огляделась по сторонам: яркий луч света, вонзавшийся через банное потолочное окошко, пугающее лезвие кухонного ножа рядом, алюминиевый таз и немереное количество стыда и неловкости. Внезапный сон, словно глоток виноградного шербета, совершенно внезапно охватил своими мягкими лапами Акджан после воплей и обиды, излившихся на Али.       — Открой дверь, я тебе сказал! — зверским тоном повторял Али-бей.       Губы девушки разомкнулись в смятении и ступоре, а глаза зажмурились. Однако быстро придя в себя и вспомнив, как похабно с ней поступил ночью муж Шафак, Акджан схватила нож. Его лезвие ударилось о дно таза и бренчало там, волочась по алюминию до тех пор, пока девушка не сняла защелку с двери. Озлобленный оценивающий взгляд Али-бея степенно пополз наверх, пока не встретился с отчитывающими глазами Акджан. Воспользовавшись случаем, она брезгливо взмахнула кистью.       — Вы что, опять пьяный? — сморщила Акджан лицо.       — Зачем закрылась? Отойди! — нагрубил подвыпивший Али. Без зазрения совести Акджан врезалась в бок мужчины локтем, под которым держала таз, и направилась через залу в свои покои. А сама улыбалась. И сразу по двум причинам: прежде всего, что Аллах смилостивился над девушкой и не позволил ей совершить роковой шаг. Бог знает, зачем ей нужно были все эти атрибуты — нож, таз… Морально выгорев и физически ослабнув, Акджан провалилась в ночные грезы, будучи в слезах и не в силах что-либо сделать. Ну, а потом, пока девушка шла возвращать кухонный прибор повару, она поняла, насколько же немощно выглядит выпивший человек, и особенно мужчина. Сей факт действительно наслаждал эго Акджан. Девушка испробовала по совету престарелого повара пышку, с краев которой маняще стекал липовый мед. И когда она хрустела этим шариком, витая в блаженстве, она как будто заново посмотрела на жизнь. Нет, боль, стыд, отчаяние, самокопание, ненависть к окружающим — ничего никуда бесследно не исчезло. Однако сегодня Акджан возблагодарила это невинное ласковое солнышко за то, что ее глазам было суждено увидеть его свет еще раз.       Разгуливая по просторной зале, Акджан призадумалась о том, что делать дальше. Романтизировать катастрофу теперь не только глупо, но и опасно: гарь уже потихоньку впечатывалась в барельеф залы дворца, в шторы, в ковры, в подсвечники… Если город сожгут, Акджан и слезинки не проронит. Если страдать, то всем вместе. Когда плохо всем, то не так уж и страшно.       Девушка сдернула штору с окна и посмотрела на улицу: сквозь серую мрачную, рябящую смогом массу, просачивался простой люд, что тащил мешки за спиной. Народ готовился к не лучшим временам.       Шехзаде Коркут с раннего утра исполнял чуть ли не прямые обязанности рабынь — подавал маме лекарства, уносил использованную тару и теперь принес ей по приказу отца-повелителя яблочный сок.       — Ты всю ночь бредила, — легким сонным голосом пролепетал Абдулла. Как только Гюзель-султан вырвало, падишах призвал врача. Лекарша успокоила молодого правителя: это нормальная и естественная реакция. Оставалось ждать, когда мать шехзаде придет в себя.       — Вы продежурили всю ночь здесь? — не то со боязнью, не то с умилением уточнила Гюзель.       — Тебе же было плохо. Конечно, я остался у тебя, — улыбнулся любимой женщине падишах, ненавязчиво заслоняя ослепительный солнечный луч головой.       — Никогда со мной такого не было, — поразмыслила Гюзель, вспоминая, что случилось ночью. А сама подозревала и надеялась, что приворотное средство возымело эффект: Абдулла такой заботливый, мягкий, милый. — Я, наверное, что-то днем не то съела. Знаете, перед ужином у вас я…       — Да нет, — сменил интонацию Абдулла, слезая с насиженной постели, — тебя отравили.       — Как так? — еле слышно спросила Гюзель.       — И меня хотели отравить, — добавил с разочарованием Абдулла.       Чтобы найти хоть какое-то разумное объяснение произошедшему, Гюзель жаждала переговорить с Эсмой-хатун, чтобы выведать, что за чудо-средство она влила и ей, и султану в суп.       — Где Эсма? — несмело спросила Гюзель.       — Ее забрали на допрос, — ответил матери шехзаде Коркут.       — Коркут, ты ступай в школу. Учителя тебя заждались, — обратился к сыну повелитель.       — Папа, нашу маму отравили, а ты мне говоришь про уроки? Не пойду сегодня. Какие могут быть уроки после такого?       — Коркут, — сурово протянул Абдулла. Осуждающие бездонные глаза правителя отругали подростка получше, чем это сделала бы десятиминутная нотация.       Стойко вытерпев превратности характера шехзаде и его капризы, Абдулла проводил глазами Коркута с сопровождавшим его слугой, а после оповестил Гюзель:       — Ты особо не переживай, хоть и понимаю, что это легко сказать. Махмуд-паша. проведет должное расследование и отыщет негодяя. Или негодяйку…       — Но моя служанка Эсма причем? Зачем ее допрашивают? Разве она могла отравить? — мобилизуя остаток сил в организме, с напрягом произнесла Гюзель.       — Дорогая, допрашивают всех — весь гарем. Тут вообще непонятно, что происходит, — объяснил Абдулла.       Ароматный бодрящий кофе опутал просторы покоев Валиде Нериман-султан. Марьям-хатун знала, что вернет к жизни почти не спавшую всю ночь мать падишаха. И, судя по повеселевшему лицо госпожи, не прогадала. Вместе с любимым напитком османских аристократов Марьям принесла в покои сразу две вести: прежде всего добрую весть о состоянии невестки Гюзель, а кроме того — весточку оттуда, откуда не ждали.       — Что-то с Шафак, моей птичкой? — перепугалась на ровном месте Валиде, едва заслышав от Марьям источник письма.       — Нет, госпожа, Али-бей пишет, — поправила ее Марьям.       — Письмо от Али? Для меня? — никак не ожидала Нериман. Пока разворачивала послание, она подняла на хазнедар голову и, словно что-то припоминая, уточнила:       — Королева Маргарита скоро во дворце будет?       — За ней Ирек-эфенди уже поехал. Сразу после вашего указания, — объяснила Марьям.       — Опять этот Ирек, — фыркнула Нериман, потому что очередное напоминание об этом самовлюбленном мастере на все руки как соль на раны госпожи. Решение привезти королеву Маргариту во дворец для допроса пришло в голову Валиде тогда, когда сообщили, что яд обнаружили также в порции Абдуллы. Как бы Нериман ни любила Бейхан, но даже она не верила в то, что эта дрожащая воробьем немая беременная особа способна поднять руку на повелителя. У нее нет мотивов.       Письмо от Али как будто добило и без того изнервничавшуюся Нериман.       — Ничего с-серьезного? — скромно уточнила Марьям, едва Валиде забродила близ подноса с десертами.       — Ты никогда не поверишь, кого на наши несчастные головы нам опять Аллах послал, — с горькой усмешкой произнесла мать правителя, а потом посмотрела на Марьям, и окончила:       — Акджан!       Марьям еще пуще напрягла лицо.       — Я убью ее своими руками! Я давно должна была это сделать. Сразу! — обозлилась Нериман, — ты знаешь, зачем она поехала прислуживать во дворец моей птички и Али?       Марьям мотнула головой, пока госпожа обратно приседала.       — Чтобы разрушить их с дочерью семейный очаг!       — Да вы что? Эта серая мышка Акджан? — сморщилась Марьям.       — Угу! Али зачем врать мне? Он пишет, что она влезла в их семью, постоянно строила глазки Али, в итоге Шафак это, конечно, заметила, и она разругались. Я уничтожу эту выскочку! — выпалила Нериман.       Королеву Маргариту, которую волокли двое косматых евнухов по общей спальне, больше смущал не позор перед рабынями в гареме, а варварское отношение к благородным кровям.       — Мерзавцы! Изверги! Что я сделать? В чем меня обвиняют? — восклицала Маргарита.       — Вы подозреваетесь в покушении на хасеки султана Абдуллы — Гюзель-султан, — холодно объявил королеве Ирек, шествовавший позади, еще недавно целовавший донне пальцы.       — Нет! Не я! Вы говорить бред! Вы сами знать, что это бред!       — Ничего, выясним, — равнодушно-издевательски добавил Ирек.       — Противный мужлан! — окатила его волной злобы Маргарита, обернувшись назад, отчего глаза Ирека скруглились, а сам бывший шейх обомлел.       — Кто это? — сухим подрагивающим голосом спросила Муслима Эсма-хатун, указывая на стражей и королеву.       — Так, а тебе какое дело? Ступай давай, — поторопил ее вперед евнух, а сам пятился на сплетничавших рабынь.       Когда слуги оказались у цели — а именно у дверей комнаты великого визиря Махмуда-паши — Эсма умоляюще посмотрела на смуглое лицо Муслима.       — Ага, зачем мы здесь? Неужели вы думаете, что я отравила свою же госпожу? — с наливающимися на глаза слезами сказала она евнуху, пока стража открывала двери в комнату.       — А чего так трясешься тогда? — накренился у чела рабыни Муслим, — не нравится мне твое состояние, их, не нравится.       — Хатун! — позвал Эсму беспринципный равнодушный тембр Махмуда-паши из глубины комнаты, — заходи.