36 глава

      Сжатые плечи, приспущенная голова и волосы, и хрипящий от пересохшего горла голосок Эсмы-хатун вовсе не умаляли гнета и наседания великого визиря Махмуда-паши, который только и успевал то одну, во вторую ногу закидывать друг на друга, слушая мычания рабыни. Ему хватило с утра пораньше слезных клятв повара Хикмета-аги, который уверял визиря в чистоте и непорочности себя и своих коллег. И действительно: будь казан с пресловутым супом объят ядом, то он непременно достиг бы и тарелки Бейхан-султан. Но кто-то определенно желал зла сугубо султану и Гюзель-султан.       — Поскольку мы уже выяснили, что яд не могли подлить на кухне, то, вероятно, еду отравили по пути в покои падишаха, либо же в самих его покоях. Флакон был найден в коридоре. А кто относил поднос султану? — скользко спросил Махмуд, предавшись рассуждениям.       Эсма молчала.       — Ты же? — повторил визирь, приподнявшись.       — Я, — утолила его любопытство служанка Гюзель, но, чтобы как-то себя спасти, принялась выдумывать:       — Но я относила, и только. Я оставила поднос в покоях и потом вернулась к своей госпоже Гюзель-султан, и мы вместе пошли к… к повелителю. Что было в этот момент в покоях повелителя, я… не знаю.       — Вот как? — сменил выражение лица визирь средних лет, — в любом случае, если ты придумываешь, то у тебя получилось очень правдоподобно.       — Но я вам клянусь своей жизнью, паша Хазретлери, — более уверенно произнесла Эсма.       — Что ж, будем разбираться, — увидев в словах девушки зерно правды, заключил Махмуд, а сам покручивал в руках невинный на первый взгляд флакон — улику.       — Просто вот этим предметом [флакон], зная прошлое Гюзель-султан, вполне могла быть заинтересована госпожа, — высказал довольно смелое мнение Махмуд-паша, — помнится, из-за чудодейственных средств вроде приворотных эликсиров наша госпожа отбывала наказание два года в Старом дворце.       — Но я тогда только начинала прислуживать Гюзель-султан, и ничего не знаю об этом, — подчеркнула Эсма.       — Если что-то не случилось в покоях повелителя, пока там никого не было, как ты говоришь, то остается только один вариант: Гюзель-султан отдала тебе приказ подлить это средство в тарелки ей и повелителю, чтобы наш государь стал рабом госпожи, — изложил точку зрения паша, на что Эсма быстро возразила:       — Но это же был вовсе не приворотный отвар, как вы утверждаете. Мою госпожу отравили. Зачем Гюзель-султан отдавать приказ отравить и себя, и еще и повелителя?       — Логично, — заметил Махмуд, — но откуда этот флакон? Муслим-ага утверждает, что нигде больше во дворце нет таких. Точно такие же флаконы, смею тебе напомнить, хатун, были изъяты из покоев одной из фавориток падишаха — имя уже не помню, к сожалению, и из покоев Гюзель-султан. Что, совпадение, по-твоему? Вероятно, среди этих безобидных средств затерялась и настоящая отрава. А почему нет? Как вариант уничтожения ненавистной соперницы.       Благодаря четким рассуждениям визиря, Эсма-хатун сама поняла, что натворила своими же руками. Отпустив девушку, Махмуд позвал евнуха Муслима-агу, приказав ему привести стражника, что дежурил у покоев султана Абдуллы в вечер трапезы.       Эсма вдохнула прохладный воздух дворцового коридора на контрасте с духотой в покоях паши, и тут же натолкнулась на лицо Нише-хатун, что привел на допрос Муслим-ага. Служанка Гюзель направилась далее, а вот служанка Бейхан не могла не сказать:       — Что бы ты ни говорила, Аллах все видит и знает. Он знает, что мои руки не обагрены кровью. Поэтому имей в виду, Эсма: ты можешь меня оболгать и выбраться из этой агонии, но от стрел Аллаха еще никто не спасся.              Нише-хатун, наконец, заколов надоедливую челку на области между теменем и виском, на допросе была немногословна. Ей нечего сказать в свое оправдание, поскольку бороться против предрассудков членов династии ей не по силам. Что бы она ни сказала, и как бы ни умоляла, ей не избежать подозрений и косых взглядов ввиду того, что она служит Бейхан-султан. Махмуд-паша ничем не отличился. Нише и не сомневалась, что каждый в этом змеином месте под названием «гарем» поддерживает чванство Нериман-султан. Единственным, более сильным, аргументом Нише старалась стереть с себя гадкие наговоры. А именно:       — Зачем мне травить повелителя? Предположим, будто я решила убить Гюзель-султан. Ну и подсыпала бы я ей отраву. Почему же тогда яд обнаруживают в супе у повелителя? — едва ли не подняла на визиря империи голос молодая отчаявшаяся рабыня. Однако расспросами Махмуда-паши испытание рабыни Бейхан не завершилось. Как только из слов милой Марьям Нише услышала пресловутое имя «Сара», Нише непроизвольно сомкнула веки.       Подогнав Нише к прачечной, Сара-калфа распахнула двери. Из комнаты понесся спертый запах вперемешку с потом.       — Я не пойду туда, — задергала челкой Нише-хатун, опустив голову. Сара взмыла вверх глаза:       — Ты приказ великого визиря слышала? Пытать, пока не признаешься.       — Я не травила Гюзель-султан, — отрезала Нише.       — Но ты же понимаешь своими мозгами, что ты под подозрением. Служанка соперницы и все такое, — повращала в воздухе пальцами Сара.       — Я повторяю, что я не виновата.       — На словах вы все очень красиво говорите, — заметила Сара, — так, заходи давай!       — Будешь бить меня? — метнулась со страхом на тучную калфу Нише.       — А-хах! Почему вы думаете, что мне в радость марать о вас руки? — усмехнулась она в сторону девушки, подразумевая под «всеми» рабынь, которым не посчастливилось однажды попасть под гнет бывшей прачки.       — Когда же вы вместе с Валиде-султан напьетесь нашей крови? — осуждающе осмотрела ненавистное лицо Сары Нише.       — Ну вот, уже дерзить начала. Жаль, хатун. Могла хотя бы не злить меня.       Мольбы хрупкой рабыни не разжалобили Сару, и она просто втолкнула служанку Бейхан в бельевую, закрыв двери.       Отхлебнув прохладного шербета, чтобы смочить горло, Махмуд-паша вернул стакан на тумбу. Собрав руки на животе, мужчина спросил:       — Как тебя зовут, сынок?       — Мерт, визирь хазретлери, — вежливо отвечал склоненный стражник.       — Скажи, Мерт, кто относил поднос в покои повелителя в ночь покушения на Гюзель-султан, и входил ли кто-нибудь в тот вечер еще в покои? Помимо госпожей и их служанок. Может быть ты видел кого-нибудь необычного? — спросил Махмуд-паша.       — Поднос относила новая рабыня, это точно помню.       — Какая?       Махмуд-паша признал в довольно однозначном описании стражника Эсму-хатун.       — Эта девушка осталась в покоях одна. Сказала, что подождет падишаха и госпожу внутри. Буквально сразу подошла Гюзель-султан. Ну, а потом… уже чуть позднее подоспели повелитель и Бейхан-султан, — вспомнил страж Мерт.       — Угу. То есть служанка Гюзель-султан никуда не выходила? — уточнил визирь.       — Нет-нет. Ни она, ни госпожа.       — Я понял, — сложив воедино пазл, протянул Махмуд, — ну что ж, ты можешь идти.       Ложь Эсмы-хатун всплыла налицо — в этом Махмуд-паша даже не сомневался. Он даже не видел смысла призывать королеву Маргариту — она уж точно здесь не замешана.       — Стража! — воскликнул Махмуд-паша, на что в покои вбежал Муслим-ага.       — Служанка Бейхан-султан, эта девушка, она свободна, — сказал мужчина.       — Свободна? — будто не расслышав, сплющился евнух.       — Да, она ни в чем не виновата, — заверил Муслима Махмуд-паша.       Евнух осмотрелся по сторонам, а затем пришагал к визирю, скромно потянув свой рот к его бороде:       — Кто ж тот изменник, паша хазретлери?       Вбежав в покои Гюзель-султан как в безопасное теплое уютное убежище, Эсма зависла в дверях, степенно закрывая их за спиной.       — Здравствуйте, — растерянно поприветствовала она Зехру-хатун, что присела на кровать к Гюзель.       — Вот видишь, — обратилась с улыбкой к Гюзель бывшая соперница Валиде, — ничего страшного не случилось.       — Тебя отпустили? — приподнялась на локти мать наследника.       — Меня… Кажется, меня подозревают, — тихонько произнесла Эсма-хатун.       Выделив себе десяток секунд для размышлений, Гюзель-султан спросила рабыню:       — Объясни мне, что случилось, Эсма.       — Госпожа, знаете, наверное, это не приворотное средство было. Судя по всему, это… Ой, как же мне неловко. Я себя сама готова покарать со всей строгостью.       Зехра с Гюзель переглянулись.       — Госпожа! — воскликнула с горечью Эсма, рухнув на колени близ постели султанши, — умоляю, простите меня, я допустила ошибку. Я просто не знала, что там в этом флаконе. Простите меня, госпожа, пожалуйста!        Гюзель-султан не оставалось ничего другого, как смилостивиться над неопытной рабыней. Свою преданность госпоже она всецело доказала. И теперь неразумно своими руками бросать в огонь столь верного человека.       — Так, — выдохнула Зехра, стукнув по коленям пальцами, что мерцали кольцами, — нам нужно выкрасть этот несчастный флакон.       — Он у великого визиря, да? Но зачем и как? — недоумевала Гюзель.       — Предоставь это мне, — уверила прекрасную госпожу Зехра, навязчиво набиваясь ей в союзники, чтобы настроить против Нериман-султан, — а план очень простой: мы подкинем этот несчастный сосуд в покои Бейхан-султан, и ее служанку выгонят из дворца. А может и казнят. Но, во всяком случае, с тебя и с Эсмы-хатун будут снятые всяческие подозрения. Да такое даже шайтан не придумает! Травить свою же госпожу. Что за бред?..       Секунду помолчав, задорно добавила:       — Ну, вот как-то так!       Эсма с Гюзель и словом не обмолвились: виртуозная комбинация, да к тому же так вкусно преподнесенная.       Гюзель-султан толком и не заметила, как иссиня-черная мгла вечера покрыла своим беспроглядным ковром глянцевые колоны, которые смотрели на госпожу равнодушным камнем весь день… сквозь окна…       Чем более долго Эсма-хатун возилась над роковым образом Зехры, тем пуще возрастную женщину душила эта ни с чем не сравнимая юношеская дрожь. Взмахнув ароматизированной палочкой близ изморщиненной шеи, Эсма обдала Зехру-хатун шлейфом прелого жасмина.       — Ой, кошмар какой… Как же я волнуюсь, — призналась Зехра, помогая себе веером — этим милейшим бытовым предметом, некогда подаренным Гюзель-султан самой Валиде. Еще в те самые времена соперничества — во дворце в Манисе, при живом отце Абдуллы — Зехра частенько встречалась глазами с позолоченными побрякушками на ребрах веера. Они, побрякушки, всегда так высокопарно болтались в руках Валиде-султан, что Зехра просто мечтала одним ловким движением руки выбить дорогущий предмет из рук безмерно чванливой Нериман. А теперь веер — это дар для Гюзель-султан.       Ложка, где еще мгновение назад бурело противнейшее лекарство, плюхнулось в шелковую ткань. Гюзель-султан обтерла губы салфеткой и никак не понимала, чего еще ждет Зехра: со спины она прям богиня — не иначе.       — Вам очень идут приталенные платья, — отметила Гюзель-султан, оценивая образ.       Зехру не покидал один насущный вопрос. Веер — это лишь неприметная капля в необъятном море подарков, что валились на Гюзель от Нериман как рог изобилия. И Зехра пока не знала, каким камнем преткновения выбить золотые нити союзничества между Гюзель и Валиде.       — Надеюсь, — резко вставила Зехра, не менее резко показавшись Гюзель, — ты не забудешь моей доброты.       — Вай-вай-вай, — неподкупно отозвалась с постели Гюзель-султан, спускаясь глазами с диадемы до желтой шелковистой ткани платья, волочащейся по коврам, — ты просто красавица.       — Ай, да перестань, — засмущалась, но несказанно порадовалась Зехра.       Махмуд-паша, каждые пару секунд накидывавший на грудь болтыхавшийся ворот сорочки, для приличия зажег скромную свечку, а после поставил ее на столик. Зехра-хатун топталась у порога, выглядя совершенно не уверенно в этих нарядах и с таким богатым макияжем. Будто на шафраны пролили черную краску и размазали по кожуре. Бывшая соперница Валиде позиционировала себя именно так, считавшая свой внешний образ разукрашенной придурью. Мало того, что она разбудила великого визиря, который под маской вежливости лишь потупил взгляд да поставил вазу с фруктами на поднос, так еще и напрочь растерял былую уверенность и женское обаяние. Но за что Зехра была благодарна самой себе, так это за внимательность — она сразу же отыскала пытливыми глазами цель своего позднего визита к паше — флакон. Сосуд деликатно стоял на низехонькой тумбочке, примощенной к столешнице.       — Паша Хазретлери, мне очень страшно. Несчастье с Гюзель-султан вселило в меня глубокую неуверенность. Я теперь даже боюсь лишний раз кусок локмы в рот брать. Кто знает, в чьих руках она прежде побывала. Ой-й-й… — жаловалась чуть взбодрившемуся Махмуду-паше русоволосая немолодая женщина в желтом, — а как подумаю, что мы могли потерять и повелителя, аж мороз по коже бежит.       — Принесите-ка нам вина, — словно и так опьяненная не то спиртным, не то предвкушаемой страстью, приказала смурному стражнику Зехра-хатун.       Журчание едко-алых струек в стаканах перемежалось звонкими жадными смакованьями находчивой Зехры и вошедшего во вкус Махмуда-паши. И так на протяжении длительного, но вместе с тем короткого, словно одна минута, часа… До тех самых пор, пока дряблая стопа Зехры не переступила через белую тоненькую сорочку паши на полу, и пока нежные руки женщины не столкнули отнюдь не нежное мускулистое тело Махмуда на тахту. Тахту, которая днем служила плацдармом изнурительной работы, а теперь, в сумраке ночи, являла собой райский уголок. Облепив усы мужчины горячими губами, Зехра-хатун пожелала визирю империи добрых, сладких и богатырских, прямо как стан паши, снов. Отследив, пока Махмуд упадет в сладкое забытие и закроет глаза, Зехра метнула трезвый кошачий зоркий глаз на улику. Флакон просился в руки уже сейчас. А раз просится, надо брать. Одеяло отпрыгнуло прочь… Зехра, словно в качестве одолжения, еще раз одарила сопящего визиря вкусным дерзким поцелуем, а затем переступила через копну тряпья, покрепче сжимая в руках стеклянный сосуд.              Мраморная напольная выстилка галереи дребезжала так, как дребезжит лесная тропа, пока по ней мчатся арабские скакуны. Зехру не смущало, что за окнами едва еще поздоровались с жителями гарема истомные любопытные лучики солнца — твердая размашистая походка несла женщину вдоль галереи, как и Эсму-хатун. Служанка как воробышек — торопилась вслед престарелой женщине, а сама молилась, как бы чего не вышло. Даже Муслим-ага и Марьям-хатун — оба и то более уверенно выглядели, и близко не подозревая, какую ловкую авантюру учинила минувшей ночью Зехра-хатун.       — Моя госпожа, — разбавила стройный гулкий топот коллег Эсма, остановившись у чела Зехры. Глаза женщины поедали нутро рабыни.       — А Саре-калфе уже сообщили обо всем этом? О том, что Нише-хатун отравила повелителя и Гюзель-султан?       Муслим-ага с Марьям встретились глазами с вопрошающим стальным образом Зехры. Наскоро приказав им сбегать за Сарой, находчивая особа взмахнула русой косой. Густой тяжелый волос бухнулся на грудь, совершенно случайно оттопырив декольте платья. Потерянная женщина немедленно вдела посеребренную пуговку в дырочку, невольно припомнив, как с животной страстью еще сама же ночью возбуждала бурную фантазию великого визиря империи. Сару ожидать в томлении не пришлось: пухленькая персона, то и дело подбирая у ног кафтан, с радостью присоединилась к почетным интриганам дворца: взлохмаченная, какая-то отечная, с причудливой челкой. Но было ли кому-либо дело до ее лоска? Бывшая прачка принесла с собой ветер неотступности и решительности. Обогнув последний коридор, Зехра ускорила шаг, вынудив сделать то же самое и всю свою банду. Одна только Эсма не горела страстью. Когда до дверей комнаты Бейхан-султан оставалось незначительные метра три, рабыня нарисовала в мыслях лицо несчастной беременной госпожи и принялась жалеть безутешную жертву циничного гарема. Однако своя шкура ближе к телу.       — Бейхан-султан! — воскликнула командным тоном Зехра-хатун, усердно задолбив костяшками пальцев некогда побитую дверь госпожи.       — Может войдем сразу? — предложила Сара-калфа. Муслим-ага усмехнулся. Выражение его физиономии словно вторило: «Ох, Сара-Сара».       — Марьям-хатун? — обратилась к хазнедар гарема Зехра как к наиболее авторитетному лицу резиденции.       — Если вы уверены, что госпожу с ее служанкой есть, в чем подозревать, то… — сказала Марьям.       — Махмуд-паша уверен, Марьям, — подчеркнула ей важность визиря Зехра, — могут ли быть сомнения?       — Жаль, конечно, что мы прежде не поставили в известность Валиде Нериман-султан, — смутилась Марьям, ведь она, как-никак, все время подле матери падишаха, — да и с Махмудом-пашой следовало бы еще раз переговорить.       — С пашой ты не переговоришь, — отрезала Зехра, утомленная придирчивостью хазнедар, — паша вчера настолько утомился после всей этой истории с отравлением, что в забытии напился как свинья.       Муслим, Марьям, Эсма, а Сара так и вообще, в первую очередь, ухмыльнулись.       — Хм! — мыкнула Зехра, оценивая мимику прислуги. Что тут такого? Она сказала правду, несмотря на то, что опустила ключевые подробности.       Распахнувшая двери комнаты, Зехра освободила место для коллег. Пока в покои поспешили налететь как пчелы в улей, Нише-хатун уже куталась в шаль, встречая авантюристку-Зехру в почтенном поклоне. Будучи последней, Сара-калфа покрепче заперла за собой двери.       — Ну-ка разбуди свою госпожу, — отдала указание Нише Зехра.       — А? Вы-ы-ы… — округлила глаза Нише, теряясь сквозь каких-то неродных и двусмысленных взоров каждого.       — Давай-давай, — поторопил Нише евнух Муслим. Уж Муслим-ага сомнений в верности у Нише не вызывал. Освободив лицо от каштановых локонов и оставив пряди за ушами, Бейхан-султан робко изучала обстановку, с горем пополам вынося кусачие взгляды каких-то лишь прислужников гарема. Эсма-хатун сжалась так, как сжалось ее кричащее от мук совести сердце, едва завидела Бейхан. А все потому, что представила себя на месте Нише-хатун. Что ей сейчас предстоит пережить…       — Муслим-ага! Сара-калфа! Эсма-хатун! Приказываю обыскать покои Бейхан-султан.       Названные соскочили с исходных мест. Нише-хатун — эта хрупкая и невысокая мягкая рабыня, словно лань, неспешно подобралась к Зехре-хатун, взмыв перед ней детский взор.       — А зачем обыск? Валиде-султан что-то приказала?       Подсказка сама плюхнулась в руки Зехры: она невольно заулыбалась. Женщина ловко воспользовалась ею вместо того, чтобы ходить вокруг да около:       — Верно, она так пожелала. Видите ли, — Зехра обратилась к напряженному облику Бейхан, — в деле с отравлением Гюзель-султан не все ясно. Валиде-султан чтит порядок и ратует за безопасность в гареме, вот и приказала еще раз заглянуть под каждую щель в этом гареме. Но вы не думайте. Мои покои, покои повелителя, и даже покои повелителя тоже уже обошли с обыском.       Бейхан внимала каждому слову Зехры.       — Шехзаде Хасан проснется там. Мне пойти туда? — испереживалась Нише, едва Сара, Муслим и Марьям нагрянули в детскую.       — Стой! — ответила за Бейхан Зехра, — к шехзаде позже вернешься. Не нужно там крутиться.       — И здесь нету, — изрядно паникующий Муслим-ага приподнял перину кровати шехзаде Хасана: семилетний мальчик дрыгал ногами, азартно хватая глазами всякое движение знакомых ему с рождения слуг.       — Муслим-ага, давай сегодня поиграем с тобой на кухне, как в тот день, — пристал к вспотевшему евнуху наследник Хасан, которому наскучило просто так наблюдать за толкотней рабов.       — Поиграем, шехзаде, но после, — захрипел Муслим, обтирая чалмой лицо.       — Эсма, куда ты его спрятала? Где этот флакон? — прошептала в сторону служанки Гюзель Сара.       — Он где-то здесь, — мнительно окинула взором пространство Эсма, — он не мог далеко укатиться.       А сама параллельно вспомнила минувшую веселую ночку:       — Па-рам-пам-па-а-а-ам! — с глазами, полными интриги и кокетливости, Зехра-хатун влетела в покои Гюзель-султан.       — Нашли-таки? — приподнялась с постели Гюзель-султан.       Зехра победоносно заулыбалась матери старшего наследника.       — Гюзель, — Зехра посмотрела на приятельницу, — нам надо как-то попасть в покои Бейхан-султан.       — Хм. Но как? Разве это возможно? — отчаялась первая фаворитка султана.       — Нужно ведь, чтобы Бейхан и ее служанку заклеймили преступницами. Что уж там эта Бейхан сделает — она и говорить не может.       — Я знаю, что надо делать, — довольно смело отозвалась Эсма, чем приковала к себе любопытные глаза Зехры с Гюзель. — Я подкину этот флакон сквозь дверную щелку в покои.       Пока Гюзель-султан сомневалась, Зехра дала добро служанке, ведь идея оригинальная, а, главное, рабочая.       Нише пятилась от спокойно-ядовитого облика Зехры-хатун, а Бейхан чувствовала себя словно овечкой на закланье. Как будто лучик света, терзания беспокойной служанки рассеял притопавший в покои шехзаде Хасан.       — Нише, — потянулся он к любимой рабыне, воспитывавшей ребенка с самого рождения, — что происходит?       Погладив пушистые волосики мальчика, девушка откинула челку и пощурилась поодаль. Зехра никак не могла взять в толк, что можно столь сосредоточенно высматривать у ножек столешницы. Поднялась Нише уже с преинтересным объектом в руках. Настолько интересным, что Зехра невольно раскрыла рот.       — Позвольте полюбопытствовать, а что это? — заинтересовалась Зехра, узнав в руках служанки судьбоносный флакон.       — Да сама не пойму, откуда это, — страшно насупилась Нише, пока Бейхан рвала на себе одежду, ругая и браня в мыслях глупую прислужницу.       — Попалась? — без зазрения совести предъявила Нише хладнокровная Зехра.       — Но это не мое! — с выскочившей на щеку слезой выдавила Нише.       — Сара, Муслим! Нашли! — позвала из детской коллег Зехра.       Бейхан выхватила из тоненьких пальчиков Нише сосуд и прожгла взглядом всякого поочередно: игривую Сару, любопытного Муслима и изнервничавшуюся за их спинами Эсму, которая изображала из себя ту еще жертву.       — Это не наше! Покои моей госпожи обыскивали еще тогда, два с лишним года назад, когда перед судом повелителя предстала гадалка Ширин. А сейчас… Клянусь Вам, это не принадлежит госпоже! — взывала к совести Зехры и ее сподручников разбитая Нише, уже сейчас ощущая, как земля воспламеняется под ногами. Бейхан же размашистым небрежным почерком исписывала за столиком белый лист бумаги. Шехзаде Хасан, как ангелочек, уставился посреди набежавшей толпы.       — Я отведу шехзаде, — склонилась перед Зехрой с Муслимом восемнадцатилетняя девчонка Нише, уведя мальчика обратно в детскую: ни к чему травмировать неокрепшую психику ребенка. Бейхан-султан вручила прямо в наглое лицо Зехры помятый исчерканный листок бумаги, мол, «читай». Неприступная особа опустила руку беременной женщины, а затем вырвала из второй руки Бейхан пресловутую стеклянную улику. Что там могла Зехра прочитать в этих изложенных кровью строчках? Беспорядочный набор из клятв, молитв и воззваний к совести.       — Послушайте! — выкрикнула Нише, взявшая волю в кулак, пока возвращалась из детской, — этот флакон я видела в покоях Махмуда-паши — нашего великого визиря. Каким образом у нас оказался? Кто нам его подкинул?       Эсма-хатун поймала на себе подозревающий взгляд Нише. Сара с Зехрой уверились: ждать смысла больше нет.       — Бросьте ее в темницу, — распорядилась Зехра прямо как настоящая госпожа, — она будет отвечать за то, что покушалась на жизнь Гюзель-султан и падишаха империи.       С превеликим удовольствием Сара-калфа вылезла из-под юбки Зехры, что сделал и евнух Муслим-ага. Сара под левую, а Муслим взял под правую руку Нише.       — Ну вы же знаете, что это неправда! Что это клевета! — выплеснула Нише. Бейхан зажала лицо руками, рухнув на посвежевшую не заправленную постель. Служанка Гюзель Эсма — подлинная зачинщица паники в гареме — еще пуще терзалась муками совести, спрятавшись за веками от творящейся несправедливости.       — Госпожа моя, госпожа моя! Я не причем! Я вам клянусь шехзаде, этим ребенком, что мы ни в чем не виноваты! Мы ни в чем не повинны! Разберитесь еще раз, пожалуйста! — молила Зерху с Марьям Нише, все отдаляясь от покоев.       — Не ори мне прям в ухо! — выругалась Сара на служанку, пока тащила ее с Муслимом по коридору.       Зехра с Марьям и Эсмой немедля бы оставили покои Бейхан-султан, если бы не неадекватное поведение беременной женщины: отчаянная швырнула подставку для свечей и та метнулась в сторону шкафа, разбросавшая куски засохшего воска по комнате. Зерха и прислуги только и успевали уворачиваться. Вцепившись ногтями в штору, Бейхан вырвала ее с гардины и скомкала в беспорядочный ком, пока левой ногой пинала стул, на котором еще только что сидела и клялась безжизненным винтикам дворца в своей чистоте и невинности.       — Идемте отсюда, — решила Зехра, поскольку за истерикой Бейхан никому тут особо не интересно наблюдать.       — Она беременна, — напомнила Эсма, вздрагивая от каждого телодвижения госпожи, — как бы чего не вышло.       И вот снова, в очередной раз, в комнату явился шехзаде Хасан.       — Уведите ребенка, — распорядилась Зехра, а сама развернулась.       — Госпожа? — попыталась подобраться к Бейхан Эсма, располагая самым чистыми помыслами, но пожалела о том, когда Бейхан оттолкнула рабыню. Хазнедар Марьям ухватила Хасана за руку, а Эсма-хатун закрыла за собой двери, оставив Бейхан в одиночестве.       Суровый пробивной ветер освободил проспекты и дороги города Эдирне, избавив их от снежной наледи. Акджан даже не стала переобуваться — ступала по Эдирне прямо в балетках. В белесых пальцах она потуже сжала бумажный сверток, чтобы цепкие порывы ветра не унесли его в своих воздушных массах раньше положенного. Утопая не в мужских лицах, что маячили по провонялому Эдирне, а в собственных красноречивых текстах утопая, Акджан утешалась своей же болью, пока спешила по полупустым кварталам и пока очередной поток отыгрывался на пушистых темно-русых локонах девушки.       «Я с самого детства осознавала, что Аллах подарил мне образ женщины. Я приняла этот дар безропотно. Я ценила в себе форму скелета, головы, текстуру ногтей, незамысловатую родинку на левом бедре и причудливо-детский голос, который вместо меня решил, сколько мне лет. Ценила, потому что мама и ее лучшая подруга все детство сумрачно поддерживали на плаву мою самооценку, пока я не подозревала, насколько я жалостлива и уязвима. Эта веревочка долго вилась… Наконец, подростковый возраст подсветил мне острую истину, которая очень больно меня уколола своими своевременными шипами».       Ветер безжалостно взвинчивал лохмы Акджан, словно взнуздывая самобичевание девушки. Она лишь кротко поулыбалась симпатичному юнцу, который тоже куда-то столь же целеустремленно спешил. И вообще в последнее время, как только сообщили о нападении, Эдирне в режиме «двадцать четыре на семь» живет в форс-мажорных условиях. А Акджан, несмотря на непогоду, продолжала свой путь…       «Я проглотила муки отрочества. Они каждодневно мне преподносились сродни яду, который неизбежно следовало вкушать. Пусть. Ведь я же учусь в медресе, я постигаю науку, культуру, искусство, а значит могу ли я априори быть несчастна после всего этого? «Ты умница, Акджан» — говорили они, — «а остальное приложится по жизни» — бессовестно смело прибавляли они. Но только ничего не приложилось…»       Хлесткий удар ветра, едва Акджан завернула в сторону порта, чуть не сшиб девушку с ног.       — Я люблю тебя, Аллах, — прошептала Акджан, восхищаясь буйством воздушной стихии.       «Вместо обещанных сундуков с драгоценностями меня оставили прозябать у прохудившейся бадьи. Я смотрю, как мои ровесницы качают малышей в колыбелях и как их молодые мужья нежно щекочут им щеки своей щетиной, и я вдыхаю этот недосягаемый на земле Рай, а выдыхаю спертый тухлый шлейф боли».       — Еще один… — вздохнула Акджан, совершенно случайно отследив симпатичное личико бредшего поодаль горожанина. Словно Али-бей и шейх Ирек воедино. Но Акджан продолжала свой путь, усилием воли уткнув взгляд на свои носки.       «Я актриса собственной персоны. Я заслоняюсь удобными масками, лишь бы не явить циничному миру своей жалкой, ни к чему не приспособленной, натуры. Но все бы ничего, если бы не они. Я о той пресловутой сильной половине человечества.»       Акджан приблизилась к берегу пролива. Измученные образы крестьян маячили у останков корабля, судорожно упаковывая в мешки запеченные вражескими огнями яблоки, ананасы и киви. Глаза девушки предпочли бы закрыться, чем видеть подобное безобразие: столько прекрасных фруктов, выращенных трудолюбивыми фермерами, столько запасов и сырья будет вынуждено гнить на соответствующих полигонах.       — А-х-х-х-х… — словно не сама, а неосознанно выхлопнула из себя Акджан, взглянув на бумагу в блеклых ледяных пальцах.       «Я до последнего сопротивлялась, не роптала, однако порой мне хочется воззвать к самому Всевышнему со словами: «Чем я заслужила подобное? Почему я словно пустое место для мужчин? Где и когда я отказалась от своей женской сущности?» Ни одного поцелуя за всю жизнь. Ни одного комплимента. Извините меня, глубокочтимые праведники и улемы, однако я — не бездушный объект, а, прежде всего, человек. Все мои неосторожные слова в адрес других мужчин — это не причина, а лишь следствие одиночества и покинутости. Вы где-нибудь видели человека, ищущего справедливости, который бы улыбался оплеухам в ответ? Человек, ищущий справедливости, по своей природе уже бунтарь А горше всего то, что я люблю мужчин, и мое же собственное тело связывает мои действия по рукам и ногам. Это очень тяжело».       Окрашивая всю свою жизнь в серо-черные тона и подводя ей сейчас еще более мрачную черту, Акджан устремилась вдаль, пролетев мысленно сквозь пролив и утонув в холодном свете горизонта.       — Я ненавижу тебя, Эдирне, — отчаялась она, — ненавижу… О, Боже… Как же я хочу домой.       Она соскучилась по таким бытовым, словно в порядке вещей, вечным ссорам с матерью, по кошке Ласке, которую хотелось затискать, зацеловать и никогда не отпускать из рук столь нежную шерстку. А уж когда Акджан блеснулся в памяти ее первый, родной дом, то она и вовсе потеряла над собой самообладание: девушка отсморкнулась себе в руку, досадуя на разыгравшийся ветер, продувавший чуть ли не насквозь.       Хмурое лицо, лет тридцати восьми-девяти на вид дышало гнетом осуждения в затылок.       — Чего здесь забыла, хатун? — проворчал незнакомец. Акджан молниеносно обернула корпус. Бомжеватый на вид тип просверливал своим левым глазом, который, казалось, вот-вот выпадет из орбит.       — Город бедствует, на каждом шагу поджидает опасность. Вот чего ты сюда приволоклась? Мальчишки недавно прибегали посмотреть, когда услышали, что судно в порту взорвали. Ну так я их шуганул. Они еще зеленые. А ты-то взрослая девка. Дома же всем сидеть велено, — запричитал явившийся.       — Я все знаю, — кротко моргнула Акджан.       — Уходи отсюда, — взмахнул рукой грубиян, степенно удаляясь.             «Без тебя разберусь» — с ноткой обиды подумала Акджан, с сожалением уловив взором обугленные сундуки в руках озлобленных рабов — вымотанных страхом и неведением будущего. Что и говорить, если после поджога от корабля практически ничего и не осталось.       «Аллах, если ты толкаешь меня к мятежу, будь уверен, я буду воевать до победного конца. Я укажу этим неотесанным тварям, что зовутся мужчинами, их место, раз еще ни одна женщина в мире не осмелилась на это пойти. Да, мое заявление напоминает бред безумства. Но не я такая — это жизнь распорядилась. Кто дал право этой светской диве — матери султана (Нериман) — так бесцеремонно обращаться с другим человеком в то время, как я ничего плохого я ей не сделала? На каком основании гадина по имени Сара сочла, что она в праве дергать меня как паршивую псину, изгаляться надо мной? А у красотки Гюзель, кроме роскоши и лоска, ничем больше голова не заполнена. Если снять с нее эту защитную оболочку, она же сдохнет. Я всей душой и сердцем ненавижу этих людей и, уж поверь мне, мне есть, за что их ненавидеть. Возмездия никто не отменял. Но знай одно: мириться с судьбой, которую ты для меня уготовил, я не собираюсь, потому что я просто не смогу так жить».       Акджан вспомнила, как однажды подруга мамы посоветовала ей изложить на листке бумаги все-все, что наболело на душе, а затем пустить письмо по хлестким волнам — пусть вода унесет с собой горечь и отчаяния, и донесет мольбы рабов до Всевышнего. Акджан так и поступила: бумажная трубочка плюхнулась в рябящую водную гладь, будучи тут же поглощенной жадной волной.       — Тебе жить надоело, хатун? — обратился кто-то к Акджан сбоку. На этот раз отнюдь не страшненький и не старый, а молодой симпатичный эфенди щурился на невозмутимую Акджан.       — Да ухожу я уже, — отвечала та.       — Все давно-давным сидят дома, лишний раз на улицу выйти боятся, а ты разгуливаешь в таких местах, — не мог не поругаться молодой человек.       Акджан поджала плечи, а потом расправила их и взглянула с иронически видом на него.       — Ну а я не как все. Раз пришла сюда, значит так было нужно.       Осадив парня пренебрежительным взглядом, Акджан поспешила на овраг.              Гордости королевы Маргариты не было границ, ведь ее самоценность вновь реабилитировали, как только Нериман-султан изволила пригласить к себе английскую донну. Королева изначально была уверена, что ее притащили во дворец как нашкодившую нахлебницу сугубо по ошибке. Маргарита жаждала столь же изысканных извинений от Нериман, сколь изысканная корона мерцала на матери падишаха и империи. Конечно, ни по величию, ни по высоте венец английской вдовы не шел ни в какое сравнение с великолепием на голове Нериман. Уже не скроешь, что мать Абдуллы не первый день вынашивала план, чтобы поближе познакомиться с чужестранкой. Муслим-ага, блюдущий на пару с Сарой-калфой встречу, и не подозревал, что королева едва ли не визжит в душе от радости, пока перед ней пресмыкается причудливый скрюченный раб по имени Гарри.       — Вон уйди, — еле заметно разомкнув губы, Маргарита двинула плечом Гарри. Прислужник потянулся рукой к ребру и протараторил шепотком:       — Да-да, конечно-конечно, о, госпожа.       Нериман-султан не скрывала своей реакции: ехидная ухмылка с долей некоторого понимания оставила Маргариту несколько смущенной.       — Присаживайтесь, — протянула руку Валиде-султан на подушку, а затем и сама присела напротив гостьи. Но все никак ей не давала покоя услужливость королевского угодника. Нериман смачно надкусила яблочный ломтик, а вот в глазах прочиталась легкая грустинка: жаль, что в гареме падишаха нет настолько выдрессированных слуг, как этот Гарри.       Непродолжительный обмен любезностями утомил Валиде-султан. Марьям-хатун подбежала к матери падишаха с веером. Оказалось трудновато общаться с человеком даже с легким английским акцентом. При этом Маргарита старалась грамматически верно выстраивать свои предложения. Невзрачная поросшая щетиной физиономия наклонилась к короне Маргариты.       — Не угодно ли вам что-либо? — уточнила она.       — Угодно, — не задумываясь, отвечала Гарри королева, и добавила:       — Хочу, чтобы ты не вонял здесь своим присутствием.       Гарри отпрыгнул в сторону:       — Как изволите.       Сара с Муслимом переглянулись. Зеленые глаза евнуха ругались не хуже, чем если бы он запричитал на все покои. Сара отвернула круглое лицо от коллеги, но не могла взять в толк, чего он зверем смотрит в спину королевы.       — Простите нас за то недоразумение. Сами понимаете, не каждый день во дворце травят мать старшего наследника. Под подозрением был каждый, — извинилась-таки перед Маргаритой Нериман, чем расположила к себе иностранку.       — Ничего, я все понимать, — нежно и вместе с тем же равнодушно произнесла Маргарита.       — Вы мне обещали рассказать о подлинной цели вашего прибытия в Стамбул. Я безумно заинтригована, — напомнила королеве Нериман.       Мама повелителя успела по разу то снять, то обратно надеть перстни на пальцы, пока слушала шаблонизированные фразочки от Маргариты по типу «вся причина в политических предпосылках, в междинастийных конфликтах». Кроме того, английская донна не могла не упомянуть о своем бегстве: дядя ищет королеву, и вот-вот отдаст приказ о ее казни как расплата за отравление мужа. Нериман прочно скрывала, что она побаивается намерений Маргариты, узнав об отравлении ею супруга. И не просто супруга, а правящего монарха.       — Раз такое дело, — изобразила чуть более высокомерный тон Нериман при обращении к Маргарите, — то я должна вас уведомить о ряде правил в нашей стране и дворце, чтобы потом не было недомолвок. Марьям-хатун.       Молодая хазнедар моргнула Валиде и повернулась к королеве.       — Ваше пребывание в этом дворце больше недопустимо, — начала Марьям. Маргарита страшно напряглась.       — Поскольку, — продолжила хазнедар, пока Нериман соглашаемо кивала на ее слова, не отрывая глаз от Маргариты, — вы являетесь представителем другой династии. Соответственно, родной для вас базовый статус королевы автоматически аннулируется. Не удивляйтесь, если к вам здесь будут обращаться не по положению. Остаться здесь вы сможете только при одном условии.             — И каком же? — тут же выпалила королева.       — Если войдете в гарем падишаха, — объяснила Марьям.       Только бы слепой не заприметил в мимике английской вдовы радушие и надежду на лучший исход. Нериман не стала юлить.       — Как вам и сказали, вы можете стать частью гарема. Однако о прошлом вам придется забыть. Как только вы пройдете через золотой путь…       — Золотой путь? — вставила Маргарита.       — Вам объяснят, — моргнула Валиде, — как только вы войдете в покои повелителя, перед вам откроется две двери. За одной из них скрываются благоухающие сады и журчащие ручьи, а за второй — глыбы льда и чужбина. Вы можете приглянуться падишаху, даже стаь его фавориткой. Да что там… Наследника ему сможете родить! Ну и тогда я вам скажу «вперед, в светлое будущее!». А может быть и обратное: если недостаточно себя проявите, не зажжете в повелителе своим обаянием интерес, то останетесь болтыхаться по жизни как коряга у речного склона. Ну как-то так.       — Она все поняла, что я ей тут наговорила? — уточнила у Марьям Валиде.       — Я поняла, — отвечала уверенно Маргарита, прилично понимая турецкое произношение. С одной стороны, королева выдохнула: мать султана чуть ли не сама толкает ее в постель к сыну, что же еще надо? А с другой стороны — это лотерея. И как здесь вытянуть удачный билет? Гарри, прислужник, выглядел так, словно и сам не прочь стать фавориткой для султана — слушал все, что говорили женщины не менее внимательно, чем Маргарита. Он ревностно потерся руками о лопатки королевы, но та взмахнула рукой и нечаянно попала рабу по носу.       Пока Сара переваривала принятое насчет королевы решение, Муслим-ага плел за коллегой, а после напряг пальцы, выставил их вперед и выругался:       — Я бы уже задушил ее на месте Гарри!       Евнуха крайне возмущало, как взрослый мужик может настолько низко пасть перед женщиной, пусть даже в статусе раба — таких пресмыкательств он никогда еще не встречал.       — Чем? — усмехнулась Сара, — ручками своими? Она тебя взглядом задушит!       Сара похихикала, а Муслим поворотил взор.       Чтобы убить вялотекущее время в стенах гарема, Зехра-хатун погрузилась в вышивку: фиалковый сад на лоне нежного шелкового платочка был почти готов. Вдобавок к этому Насух-ага принес в покои не только свой вечно подозревающий все двухметровый стан, но и добрые вести.       — Правда, что ли? — переспросила Зехра, — Нериман-султан приказала эту английскую королеву подготовить для ночи с повелителем?       — Все так, госпожа. Лично слышал, как этот пройдоха Муслим с калфой обсуждали все это, — подтвердил Насух.       — Да уж. Что это она так? Ее не смущает, что Гюзель может быть неприятно? Да, Гюзель расстроится, конечно, — поразмыслила Зехра.       — А еще насчет Ирека чуть не забыл сказать, — вспомнил Насух, — наша Валиде-султан так и не удержалась — хочет сегодня встретиться с ним в мраморном павильоне поздно вечером.       — Да ты что? Не ошибся?       — Сам слышал, как она отдавала распоряжение Марьям. Довольная была, счастливая, — отметил Ага.       — Ну еще бы. Так! Я сейчас забегу к Гюзель, а ты пока прикажи готовить карету. Вместе со мной поедешь. Пришло время грешкам Валиде-султан выплыть наружу, — заявила Зехра.       Темный лес. И лишь пара тройка невзрачных настенных подсвечников окропляла мглу мягким желтым светом прямо из окна мраморного павильона.       Ирек высвободил пальцы из перстней матери султана и добавил, уже устав от пытливого взора:       — Я же еще тогда вам сказал: не надо нам больше встречаться. Пожалуйста, оставьте меня в покое.       — Ты… Да как ты сме… — насупилась Нериман.       — Вы сами себе придумали эту любовь. Вы утонули в несбыточных грезах, а я вас вернул в беспристрастную реальность. Но ведь так же и было? — разъяснил Нериман Ирек, — а теперь, с вашего позволения, я вернусь во дворец, поскольку у меня на сегодняшний вечер были совсем иные планы.       Ирек покинул павильон, воспользовавшись задней дверью. Его смутил свечной огонек, который на мгновение ока мелькнул поодаль. Но бывший шейх не придал иллюзии никакого значения. Его слова настолько полостнули по самолюбию Нериман, что она была готова избить себя по лицу за то, что стыдливо промолчала, не сумев поставить обнаглевшего Ирека на место. И только хруст старой, как мир, двери, снабдил госпожу уверенностью. Она уже подготовила речь, которой готова задавать Ирека. Но вошел отнюдь не он.       — Здравствуйте, — безэмоционально произнесла Зехра-хатун, оправив диадему, чтоб не слетел дорожный платок.       Зато эмоции Нериман переполняли женщину через край.       — Не поняла, — застопорилась она, — а ты что здесь делаешь? Ты-то здесь откуда?       — Шейха Ирека я видела. Про ваши тайные отношения, которые длятся годами, — подчеркнула она интонацией последнее слово, — я знаю. О том, что покойная Муфида-хатун безжалостно задавила моего новорожденного мальчика, тоже знаю. Пока только я знаю, но не повелитель и не империя. Но ты же понимаешь, что мне ничего не стоит обнародовать все эти сведения.       То, что Нериман-султан чуть не зарыдала от угроз — это одно дело. А как же ей было обидно, что Ирек, на самом-то деле, и близко не питает никаких теплых чувств к матери повелителя! Соответственно, половина из слов Зехры — безропотная пустая болтовня.       — Ты как здесь оказалась? — потухшим голосом и с таким же погасшим лицом пробурчала Нериман.       — У меня нет времени отвечать на твои вопросы.       — С каких пор мы на «ты»? — изумилась Нериман.       — Нериман! — повысила голос Зехра, — если ты принесешь мне свои извинения и раскаешься за все то, что ты сделала мне, я тебе клянусь, что никто от меня ничего не услышит. Я, знаешь, тоже, не особо люблю все эти скандалы.       — Ты-то не любишь, — горько усмехнулась султанская мать.       — Ты даже не отрицаешь, что ты отдала приказ задушить моего мальчика. Муфида-хатун это сделала!       Нериман настигло озарение, о котором она смутно всегда догадывалась:       — Это ты убила Муфиду? То нападение в карете — твоих рук дело?       — Какое нападение? Что за бред? — отмахнулась Зехра, — я тебе предлагаю миром решить это дело. Что с тобой? От Гюзель ты отвернулась, будь уверена, что и она тебя покинет. Потом этот Ирек… Хотя в гареме и так все уже догадываются о ваших с ним отношениях. Все шушукаются. Все обсуждают тебя, Нериман. Тебе достаточно извиниться.       — Да что ты говоришь? А пятки мне тебе не поцеловать? — вскричала Нериман, — что ты себе позволяешь?!       — Ну я поняла, — буркнула Зехра и развернулась. Но так просто из павильона не вышла: рука Валиде всадилась в плечо и потянула женщину назад.       — Никуда ты не пойдешь! — притопнула Валиде.       Зехра выдернула с силой плечо и заявила:       — Да? Еще как пойду!       Нериман больше не стала церемониться. Валиде ухватилась за платок негодяйки и потащила ее к себе. Зехра откинула крепкую руку Нериман со спины, нечаянно обронив дорожную накидку вместе с диадемой. Пока женщина наклонилась, чтобы поднять упавшее, Нериман прижала ее к стене.       — Откуда ты взялась, гадина?! — взъерепенилась Нериман.       Зехра не удостоила соперницу ответом. Ей лишь хватило духу окатить гневное лицо Валиде плевком. Но за этот плевок Зехра получила мощную пощечину. Испугавшись гнева Нериман, Зехра наскоро раскрыла разбухшие двери павильона и сообщила попутно:       — Об этом всем я тоже расскажу повелителю!       — Да я тебе кости все переломаю прежде, чем ты рот свой откроешь! — предупредила ее Нериман, догнав. Зехра одернулась и заехала тыльной стороной ладони по щеке Валиде. Ошарашенная наглостью соперницы, мать султана выпалила:       — Ты мне надоела!       Зехра уже и невольно усмехнулась: это все, на что способна всемогущая Валиде? И все же, как бы там ни было, женщина поспешила поскорее уносить ноги, торопясь к карете. Дрожащая рука Нериман бросила в сторону догоравшую свечку, а вторая рука ухватила напольный подсвечник.       — Надоела ты мне! — воскликнула Нериман и замахнулась. Позолоченное тяжелое изделие ударилось в затылок Зехры-хатун, свалив женщину с ног. Рефлекторно коснувшись перильца у порога павильона, чтобы удержаться, Зехра откинулась назад. Постояв так над бывшей соперницей, Нериман выровняла дыхание, разместила подсвечник на исходную позицию, а потом уставилась с глухим криком над обездвиженной Зехрой:       — Вставай давай!       К сожалению или к счастью, Валиде осознала, что она несколько переборщила. Госпожа молилась только об одном — чтобы ни один глаз и ни одно ухо не видели и не слышали того, что здесь произошло. Ни в коем случае. Однако…       — Ой! — вздрогнула, перепугавшись до смерти, Нериман, когда некто позади сдавил ей локти.       — Сейчас вы поедите со мной во дворец и расскажете вашему сыну — повелителю — обо все-ем, что здесь произошло, — выразил свое желание басовитый мужской голос, — шагайте. Вперед.