37 глава

      Авантюра негодяя, что бесцеремонно посмел тронуть неприкосновенные руки Нериман-султан, дала пробоину. Султанша по одному только голосу сообразила, что за мерзавец переходит все границы. И это не считая вопиющего роста.       — Вы совершили преступление, госпожа. Надо отвечать, — возомнив себя небесным судьей, указал Нериман-султан слуга Зехры-хатун — Насух.       — Ты же понимаешь, что после подобного обращения к матери повелителя тебе не жить? — сохраняя самообладание, напомнила быдловатому прислужнику Нериман.       — Вы сначала ответьте за то, что вы сделали, — сказал Насух.       — Она сама виновата, — оправдалась Нериман, подразумевая Зехру.       — Вы убили человека, — подчеркнул Насух.       — Что за глупости? Да жива она, — брезгливо произнесла Нериман, а после одернулась:       — Убери свои руки, раб!       — В столицу направлен стражник, чтобы отвезти Зехру-хатун во дворец. Я отдал соответствующие распоряжения. Я тоже надеюсь, что госпожа жива.       Нериман так хотелось заткнуть Насуха с его этим «госпожа». Никакая Зехра не госпожа, потому что попросту не имеет ни наследника при дворе, ни власти.       — Ступайте в карету, — сказал долговязый Ага.       Нериман-султан накинулась на охамевшего прислужника:       — Ты кто такой, чтобы указывать мне? Знай свое место!       — Ступайте в карету! — повторил Насух.       — Не смей мне указывать! — с полной яростью глазами проревела Нериман, — псина!       — Прошу вас, — отопнув подальше двери, Насух пригласил пройти мать Абдуллы.       — А я следую за вами, — добавил он.       Покрутившаяся еще с минуту у ног Зехры, Нериман и сама уже не верила в лучший исход из этой ситуации. Она ведь отлично помнит, с каким напором и удовольствием нанесла удар. Терпению рано или поздно приходит конец. Подоспевший лекарь транспортировал Зехру-хатун в ее карету, и тронулся вместе с ней в путь, ко дворцу падишаха.       Усевшись напротив преданного Аги, Нериман напомнила Насуху:       — Ты заплатишь за столь дерзкое обращение с госпожой империи!       Султанша откинулась на спинку кареты, вдев руки одна в другую на груди, и принялась обгаживать довлеющим взглядом раба.       — После вас, — ядовито улыбнулся Насух, а затем вскрикнул, стукнув позади:             — Трогайся!       Шехзаде Коркут понял, что зря просил Эсму-хатун приготовить ему ужин. Двенадцатилетний наследник оставил столик и самодовольно удалился в детскую.       — Ты куда? Ты почему не доел? — отчитала его Гюзель-султан, в прямом и переносно смысле подняв голову на ребенка и оставив свои терзания. Тарелка совсем не эстетично осталась прозябать в центре комнате, разнося по округе отталкивающие пары капусты.       — Почему ты не доел голубцы, Коркут? — продублировала вопрос мать, задетая игнорированием сына.       — Я не хочу. Они не вкусные, — пожаловался из детской шехзаде.       — Ты должен уважать труд чужих людей. Хикмет-ага специально ради тебя возился на кухне, чтобы приготовить блюдо по твоему запросу. Ты хотел голубцы — тебе приготовили, — поругала наследника прекрасно-поникшая госпожа.       — Да они кислые. Может их тоже отравили, — предположил Коркут.       Эсма больше всех поражалась фантазии ребенка — даже невольно посмотрела на Гюзель: испуганно, робко.       — Ты сделал уроки? — уточнила Гюзель.       — Нет еще. На завтра надо только прочитать географию. А в субботу Абдурахман-челеби вместе с повелителем уезжают на целый день смотреть верфи, — объяснил Коркут.       — Ну и что? Задание же есть. Ты почему так пренебрежительно к учебе относишься, сынок?       — Мам, отстань! — сдерзил наследник.       — Коркут! — в тоне замечания воскликнула Гюзель.       — Госпожа, — вмешалась Эсма.       — Пора ему уже иметь отдельные покои. Ну сколько можно? Ребенку двенадцать лет. Я его тоже понимаю — хочется иметь личное пространство. Мы порой мешаем друг другу, — поразмыслила Гюзель-султан.       — Хм… Может вам переговорить на эту тему с Валиде-султан? Явно в огромном гарее найдутся для старшего шехзаде достойные покои, — предложила Эсма, а Коркут не терял ни мгновения: прислоненное к шторам ухо мальчишки выслушивало каждое слово, ведь так интересно, что обсуждают взрослые, не перемывают ли кости лишний раз.       — Боюсь, с Валиде-султан я ни о чем не договорюсь, — горько усмехнулась Гюзель, словно это и была причина ее подавленности, — если бы я управляла гаремом, я бы давно выделила ему отдельные покои. Но, увы, здесь всем заправляют Нериман и теперь Марьям.       — Когда-то она вам служила, а теперь даже не здоровается с вами. Ну, мне так показалось, — подметила Эсма.       — Аллах все видит, — успокоила себя Гюзель, и все-таки что-то никак не давало спокойно положить голову на подушку и наслаждаться дворцовыми буднями. Голос совести как никогда громко кричал.       — Простите, а почему вы такая грустная? Просто я заметила… Подозрения мы от себя отвели. Нише, служанку Бейхан, кинули в темницу. Завтра ее по приказу Валиде-султан и повелителя казнят, — напомнила рабыня.       Гюзель подозрительно странно молчала, несмотря на объективный повод радоваться.       — Госпожа, к вам сегодня заглядывала Зехра-хатун. Что она вам сказала?       — М-м-м, — отчаянно поулыбалась Гюзель, извертев изумрудный перстень в пальцах вдоль и поперек.       — Я тебе так благодарна. Ты фактически спасла меня, спасла Эсму, — благодарила Зехру Гюзель. Ее сложенные на кровати крест-накрест ноги, то есть эта незамысловатая поза, только располагали к себе Зехру. Женщины обменялись теплыми улыбками.       — Даже не знаю… Как теперь благодарить тебя? — растерялась мать старшего шехзаде, надеясь, что Зехре хватит совести в силу субординации не настаивать на долге перед ней.       — Отблагодаришь, будь уверена, — двусмысленно проговаривала Зехра, — я что сказать-то хотела. Знаешь, Валиде-султан, вероятно, подозревает тебя.       — Но с чего? Она всегда на моей стороне, — отстаивала свою позицию Гюзель.       — К сожалению… Я в этом сомневаюсь, — кивала в стороны Зехра, а затем, так и быть, изложила правду:       — Она приказала сегодня ночью подготовить королеву Маргариту к ночи с повелителем.       Гюзель помолчала, а потом как вытянула лицо вперед:       — Что-что? Эту иностранку? Да у нее даже в планах такого не было!       — Спроси Насуха, — тяжко вздыхала Зехра, — подойди к Муслиме, Саре, Марьям — к кому хочешь. Королеву готовят к хальвету.       — И за что она так со мной? — разочаровалась в Нериман Гюзель, — зачем она так делает?       — Я тебе давно говорила. Я же тебя не заставляла силой со мной дружить. Ты сама своими глазами увидела, кто и чего стоит, — сказала Зехра, — ты не расстраивайся. Мне надо спешить в мраморный павильон. Представляешь, она [Нериман] опять собирается встретиться с этим Иреком. Вижу, ты тоже поняла, что надо бы нашу Валиде вернуть в реальность.       Гюзель-султан горько усмехнулась.       Эсма выслушала. Поняла. Сделала соответствующие выводы.       — Пойди посмотри, как там продвигается все. Неужели эта Маргарита такая красавица, что повелитель серьезно увлечется ей? — переживала Гюзель.       — Я посмотрю, — поклонилась Эсма-хатун.       Когда рабыни гарема остаются предоставленными сами себе, в лучшем случае они просто веселятся, поддевают друг друга или хохочут так, что даже лампады в люстре побрякивают. Однако сегодня то ли Луна так подействовала, то ли элементарное чувство безнаказанности, но наложницы превзошли самих себя. Какая-то одна заводила устала ожидать, пока вернутся рабыни, которым приказали помочь подготовить королеву к ночи, и предалась детским забавам. Подушечный пух скакал почти по всей общей спальне, а рабыни напоминали пациентов, вырвавшихся после заключения из психлечебницы на свободу.       — Да хватит уже! — осадила озорниц одна из милых на вид наложниц — отнюдь не веселая. Рядом с ней две ее подруги. Пока первая просто гладила колено рыдавшей Бейхан-султан, вторая — чернокудрая роковая красотка — старалась подобрать для госпожи слова утешения, раз уж сама госпожа изволила спуститься к рабыням.       — Ну, ну все будет хорошо, моя госпожа. Может быть Нише не казнят. Да и кто поверит в то, что вы отдали приказ отравить и самого повелителя? — повторяла непрестанно девчонка, которой действительно было больно видеть плач несчастной беременной султанши, — подумайте о своем ребеночке. Он нуждается в здоровой и счастливой маме. М?       — А-ха-ха-ха! Идиотка-а-а! Ты мне в клочья разорвала все! Посмотри на нее, я сейчас упаду со смеху! — разносилось по общей спальне, где и мухе уже присесть было негде.       С наглым «а-ха-ха!» некая рабыня пульнула подушку прямо в укромный уголок рабынь и Бейхан-султан. Предмет плюхнулся прямо на голову.       — Успокойтесь! — рявкнула молчавшая доселе девушка и пустила подушку по обратному маршруту.       Когда Бейхан выискивающими, отечными от слез, глазами заметалась по спальне, третья девочка мило уточнила:       — Позвать шехзаде Хасана?       Где-то здесь, среди этого веселого безобразия и летящего пуха потешался наследник: днем его мама чуть не разнесла покои, а вечером аж задыхалась от слез. И только девятилетний ребенок догадался, что мать пора спасать из этой затяжной депрессии, и предложил ей погулять по гарему. В итоге нагулялся так, что веселенькая рабыня, приведшая за руку мальчика к изголовью Бейхан, отвесила Хасану даже пару комплиментов.       — Ой, он у вас такой славный, я сто лет так не хохотала, — сказала она.       — У! — насупился Хасан, словно оконфуженный безудержной болтовней девушки, а рабыни вокруг Бейхан и сама мама, наконец, поулыбались наследнику.       — И-и-и-и-х! — затаила дыхание, словно покойника увидела, — Сара! Сара-калфа идет! — сообщила всем одна из рабынь, отпрыгав на цыпочках как можно дальше от окон.       На словах «Сара идет» веселью одномоментно пришел конец. Вот бы еще так же одномоментно собрать пух, который лез прямо в рот и нос.       Когда Сара-калфа распахнула двери общей спальни, ее раскрытый рот словно увеличил круглое тело раза в полтора.       — Ай-яй-яй! Вот оборванки! Вот хулиганки! — заорала до шума в ушах Сара, пока Муслим-ага, Марьям и, конечно, аристократично державшая себя королева Маргарита, ожидали позади.       — Это… Это что такое?! — схватилась за лунообразную голову Сара, утопая в белесом пуховом ковре, — это что такое?! — повторила она, когда с лампады на нее скромненько опустился маленький пушок.       — Гадюки! — взвизгнула Сара, ущипнув до острой боли первую из рабынь. Девушка скрючилась, принявшись дуть пораженное место.       — Свиньи! — продолжила Сара, пнув подушку на пути, чем создала еще больше беспорядка. Испугавшиеся участи первой рабыни, девушка соскочили с мест и уставились дрожащей кучкой возле рабынь с Бейхан-султан и Хасаном.       — Вас совсем уже нельзя одних оставить?! Вы что здесь натворили, я вас спрашиваю?!       В ответ гробовая тишина. Маргарита же, сообразив, что произошло, расслабилась и ухмыльнулась: во дворцах в Европе такого не увидишь. Вот, что значит, как говорили в ее окружении, «дикарство мусульманское».       — Ты посмотри что, а! Ну ты посмотри! — не унималась Сара, окидывая взором прямо-таки запушенную спальню.       — А ну-ка быстро, быстро все убрать! Пошли, я сказала! Чтобы через час общая спалья сияла и пахла! — заорала Сара, и не подозревала, что от ее негодований у остальных просто звенело в ушах.       — Быстро! — притопнула Сара, а потом заприметила пригорюнившуюся Бейхан.       — Простите, — ради приличия извинилась перед ней Сара, а потом продолжила:       — Через час вернусь! Нет, ну ты посмотри, что учудили…       Муслим-ага так хотел сказать коллеге «Да иди ты уже быстрее, Сара».       — Ну что ты возишься с ними? — выругался на Сару смуглый евнух, когда та подошла, — повелитель же ждет!       Муслим намекнул рукой на стан королевы Марго.       — А, да-да-да! — извинялась Сара, а сама только и успевала строить рабыням устрашающие гримасы.       Бог с подушками — Бейхан-султан изрядно заинтересовала эта женщина — Маргарита. Султанша указала на нее рукой, а рабыня рядом сказала, как есть:       — Это, кажется, и есть та королева из Англии. Валиде-султан соблаговолила позвать донну в покои к повелителю. Страстная будет ночь, — выдохнула с легким сожалением она в конце.       Флюиды радости и смутной надежды почувствовали на себе даже стоявшие рядом с Бейхан рабыни.       Марьям-хатун никак не понимала, почему Нериман-султан метает искры гнева налево и направо, не давая хазнедар даже словом обмолвиться. Молодой женщине пришлось перейти на легкий бег, чтобы не отставать от матери султана.       — Ну что у вас случилось, госпожа? Госпожа моя! Я… Королеву Маргариту в покои повелителя мы сопроводили, как вы и изволили! — с одышкой кричала в спину Валиде Марьям, — надо было и мне с вами в павильон поехать.       — Я убью его, убью! — пообещала Нериман, на ходу снявшая с себя дорожный плащ.       — Вы об Иреке-эфенди? — уточнила Марьям, догнав замолкшую женщину.       — Он вас обидел? — предположила Марьям, когда открывала, словно услужливая собачка, двери матери повелителя.       — Да про Насуха я! Задушу его собственными руками! — выпалила Нериман.       — Слуга Зехры-хатун? — уточнила Марьям.       — Все, иди. Иди. Оставь меня одну, — распорядилась Нериман, не в силах объясняться ни в чем.       Зехру разместили в лазарете так, что дворец и «глазом» не повел, так как каждый был занят своим делом. Лекари без лишних разглагольствований диагностировали у нее следы побоев. Соответственно, привязать к этой ситуации несчастный случай будет проблематично.       — Я боюсь, что… — произнесла лекарша, приподнимаясь с койки Зехры, — она может не дожить до утра.       Коллега-лекарь требовал объяснения.       — Кто-то ее сильно по голове ударил. Причем чем-то довольно тяжелым, — отметила лекарша.       — А она сейчас хоть дышит? — изрядно засомневался лекарь, подойдя к изголовью Зехры. Нависшие изморщиненные веки не реагировали ни на что. Ни дыхания на зеркале, ни сужения зрачков. Лекарь сглотнул, заключив:       — Она мертва.       Коллега прикрыла руками рот.       Погрузиться в глубокий сон и спрятаться в ночных грезах Нериман-султан не удалось: извертевшись в постели, госпожа так и не сумела отыскать приемлемую позу. Терзания и опасения по поводу приключившегося с Зехрой не оставляли мысли Нериман ни на мгновение. Султанша откинула одеяло, наклонилась в нижний шкаф, отперла ключом его дверку, нащупала внутри что-то, после вынула пылившуюся годами шкатулку, забегала по покоям в поисках ключика от нее. Мать правителя отщелкнула скрипучую крышку и с жаждой извлекла из кроваво-красных комьев шелка кинжал. Нериман даже прельщало, что, по сути, свидетель инцидента с Зехрой только один — это Насух-ага. Цена вопроса — жизнь безликого слуги, к тому же, обнаглевшего в край слуги. Валиде-султан призадумалась, сев вместе с орудием на тахту.       Королеву Маргариту довольно неплохо обучили базе и основам поведения в стенах султанской опочивальни: Муслим-ага прочитал иностранке мини-лекцию, которую параллельно послушали и рабыни гарема, знавшие этикет дворца наизусть. Все эти устои вроде «зайдешь к падишаху — не смотри ему в глаза», «не поднимай головы», «не заговаривай первая», «будь максимально учтива и скромна», «во всем соглашайся с повелителем» и прочее королева Маргарита поочередно предпочла проигнорировать. Даже сам турецкий султан не чета английской родовитой знати. Еще бы: перед Абдуллой сама представитель династии Стюарт. Белая сорочка, улегшаяся органично на мускулистое тело Абдуллы, водружала атмосферу дома и уюта. Первый закон — не смотреть правителю в глаза — Маргарита успешно не соблюла. Абдулла бы давно сделал замечание невоспитанной наложнице, но только он сегодня будто и сам не свой, а наложница вовсе и не наложница — королева. Доминирование Маргариты, которое веялось от каждой клеточки ее тела, только больше заводило двадцатидевятилетнего султана. Отчетливые скулы, прямой лоб и выразительные, но холодные глаза королевы смотрели на Абдуллу так, словно требовали продолжения столь интересного представления. Она здесь — лишь зритель, которого обязан развлекать дворцовый свет. Падишах проигрывал Маргарите даже в росте. И чем больше английская госпожа считывала с ауры падишаха снисходительность, тем больше распускала хвост. Если поклон — то такой, что его особо и не заметно. Если исполнение воли — то такое, словно королева сама собиралась так сделать.       — Подай мне бокал, — попросил, а не приказал султан.       Донна поднялась с кровати, выиграв прежде три секунды высокомерной паузы, и аристократично вручила в толстенькие пальцы Абдуллы вкусно пахнущий шербет. Место разговорам уступила страсть. Падишах — такой же человек, не лишенный запросов со стороны своего молодого организма.       Эдирне.       Когда Акджан поняла, что припозднилась, она остановила в паре тройке шагов от ворот дворца своего, кто бы мог подумать, нового избранника, и сказала ему:       — Собственно, здесь я и живу.       — Вот это хоромы, — оценил вид дворца молодой, небрежно одетый, человек, выкорчевывая языком из-под зуба остатки пищи.       А Акджан это нравилось. Ее всегда привлекало что-то нестандартное, все грязное и неправильное. Например, сейчас она испытывала удовольствие от того, что она, такая хрупкая и беззащитная, а он — такой массивный и справный. С местом для знакомства Акджан долго не размышляла. Как только она покинула порт, куда кинула записку с наболевшим, то заглянула в местный бордель. Кроме нее, этого причудливого эфенди и одной танцовщицы, которая развлекала пустые стены, в борделе никого не было. Акджан и ее новый знакомый — Фырат — договорились встретиться здесь во дворце ровно через два дня. Девушку не смущало, что Али-бей может быть категорически против такого предложения.       Хотя отсутствие поздней ночью во дворце Акджан Али-бея не тревожило. Мужчине наскучила одинокая жизнь в довольно не маленьком дворце. Он взмахнул одеялом, а правая ступня мужчины надавила на что-то колючее. Али отшвырнув пальцами ног помеху, и маленькая зеленоватая поблескивавшая штучка откатилась к стене.       Шафак-султан не сочла нужным ставить супруга в известность о своем приезде, потому что попросту уже и не хотела видеть его в качестве мужа.       — Уснул мой ангелочек? — спросила у рабыни Фахрие чернокудрая дочь Нериман, пока ее двоюродный брат Селим помогал спуститься с кареты.       — Уснул, — пропищала Фахрие.       — Ну, вот, собственно, этот дворец, — окинула взором и руками пространство Шафак.       Селим-эфенди отослал пятерых здоровых лбов, пообещав им щедрое вознаграждение. Это личная стража эфенди. В условиях военной опасности Селим бы не осмелился перемещаться по городу, тем более ночью, без надежной охраны.       — Пойдем? — уточняюще посмотрела на двоюродного брата Шафак. Невысокий бородатый мужчина кивнул.       Первым делом, кого увидела Шафак, пока вдыхала специфический запах дворца, была Акджан-хатун. Профиль девушки старательно мыл гору посуды прямо в настенном мраморном фонтане.       — Госпожа, — с сожалением произнесла рабыня Фахрие, когда сама увидела Акджан. Шафак-султан же направилась впереди.       — Что ты здесь делаешь? — спокойно задала она вопрос Акджан.       — Ой! — напрочь растерялась Акджан, ведь никто прежде не видел, как она драит тарелки в совершенно не предназначенном для этого месте, — а Али-бей мне не сообщил, что вы сегодня приедете. Так бы я подготовила залу.       Шафак не стала рассказывать Акджан, что Али и не знает ничего.       — Что ты такое делаешь? — полюбопытствовала с хмурым видом дочь Валиде. Кусочки пищи плавали прямо в чаше фонтана, и Шафак-султан не понимала, насколько нужно быть недалекой или слепой, чтобы не видеть, что Акджан занимается ерундой. Пренебрежение обязанностями и неумелость налицо.       — Тебе не рассказывали, что посуду следует мыть на кухне? — отчитала Акджан Шафак, а затем, оставив в покое эти чашки, спросила:       — Почему ты еще не уехала, как я велела?       — Али-бей не позволил, — отвечала Акджан.       Шафак и не сомневалась.       — Нет! — тут же поправилась девушка, когда сообразила, сколь двусмысленна была ее фраза, — он не разрешил мне уехать, потому что порт Эдирне перекрыт. У нас тут корабль с продовольствием сожгли. Люди лишний раз голову боятся из дома показать. Так бы я уже уехала.       Шафак-султан ничего не ответила. Пока за ее спиной следовали Фахрие с сыном и кузен, Акджан уже успела обдать своим вниманием Селима-эфенди, но особо ни на что и не рассчитывала, ведь после завтра ее ждет новый знакомый.       — Явилась уже, — выдохнула Акджан, мучившая тряпку в руках, а затем спародировала мимику Шафак:       — То не так, это не так… Пх-х…              — Из Эдирне действительно перекрыты все входы и выходы? — уточнила Шафак у двоюродного брата, пока поднималась к Али.       — Да-да, я же говорил. В целях безопасности, — объяснил Селим-эфенди.       — А то я и думаю: уж не Али же силком здесь держит Акджан, боясь отпустить? — впала в замешательство чернокудрая молодая особа.       — Госпожа! Шафак-султан! — раскричалась снизу Акджан. Фахрие, служанка, едва не выронив из рук шестимесячного сына Шафак, пульнула глаз на девушку.       — Можно вас кое о чем попросить? Это по личному вопросу, — пояснила Акджан.       Шафак посмотрела на нее оценивающе, и быстро ответила:       — Нет, к сожалению.       — О, госпожа, но это безумно важно! — настаивала на своем девушка, боясь выпустить из рук тряпку.       Шафак-султан до последнего не хотела, но-таки закатила глаза.       — Акджан! — пугливо-забавно пискнула Фахрие, — иди!       — Помните мы с вами гуляли по городу, и к вам с Али-беем подошла женщина-повитуха? Или акушерка… Вроде я не путаю. Можно мне с ней увидеться? По личному вопросу, — спросила Акджан.       На этот раз Шафак-султан попросту обомлела. Обомлела и Фахрие с чавкающим малышом на руках.              Али-бей был не лишен острого слуха: вспрыгнувший на ноги мужчина накренился к позолоченному кувшину, веявшему одурманивающим шлейфом, и тщетно попытался засунуть сосуд под кровать, лишь бы подальше от глаз пытливой жены. Не справившись с задачей, Али рухнул на эту же самую кровать, в блаженстве почесывая себе бороду и наслаждаясь приятным покалыванием в теле.       Тем временем единственное, что на ум приходило Шафак и что подкашивало ее с ног, это беременность Акджан. Иначе с чего бы она заговорила про повитуху? Селим-эфенди, будучи врачом, насмотрелся в жизни всякого, в том числе бывал на приеме у людей с нервным срывом. Он попытался успокоить двоюродную сестру, но стройная, как кипарис, Шафак, тихонько высвободила из пальцев родственника локоть. Она спустилась к Акджан. Женщины встретились лицом к лицу. Уставшая ожидать разрешения Акджан и сломленная собственными предрассудками Шафак. Дочь Валиде вымолвила:       — Как тебе не стыдно, а?       Бесспорно, Акджан не вняла обвинениям госпожи, сочтя их необоснованными.       — Свалилась ты на нашу голову, — уставшим тоном заключила Шафак.       — Простите, но что я такого попросила? — действительно не понимала Акджан.       — Влезла в чужую жизнь, — более колко произнесла Шафак, с пренебрежением очертив ликом изумрудное колье на груди собеседницы.       Женщины разошлись. Шафак уставилась перед их с Али покоями, куда-то концентрично щурясь в уголке коридора. А Акджан кинула прочь завонялую уксусом тряпку и теперь даже не знала, как ей встречаться с тем парнем, с которым она договорилась, познакомившись в борделе. Стыдливая мысль о том, что она девственница, вымораживала Акджан.       — Неужели так сложно позвать эту женщину? — охала и ахала Акджан, прозябая в просторном зале. «Видимо, — подумала девушка, — Фырату придется отказать».       — Госпожа моя, что вы там нашли? — извертелась от любопытства Фахрие. К тому же султанзаде Охран начал капризничать. Селим-эфенди пощурился: в тонких пальцах Шафак мерцал прелюбопытный объект.       — Ну-ка, — пододвинулась Фахрие: зеленый симпатичный камешек не наводил рабыню ни на одну из полезных мыслей, чего нельзя было сказать о Шафак. Султанша уже устала напрягаться по каждому поводу. Камешек, что невинно отдыхал в уголке коридора, да еще и подле покоев Али, слишком выраженно напоминал изумруды на груди Акджан.       Пока дотошная соседка — Фахрие-хатун — не вернулась в комнату, Акджан закрыла за собой двери. Она думала, что хоть повитуха обеспечит ее парой полезных советов по поводу близости с мужчинами, однако, как ее называла девушка, мымра-Шафак превратилась в свою мать — Нериман. Акджан принялась собирать образ для завтрашней встречи: нельзя выглядеть как рабыня.       — Хм-м, — смутилась русоволосая авантюристка, — ничего не понимаю…       Девушка сжала пальцами изумрудное колье, а после принялась стрелять глазами по комнате. Подушки, одеяла и постельные запрыгали по комнате.       — Лучше бы не возвращалась, — тяжко выдохнула Шафак. Селим смотрел на сестру и почему-то представлял вместе милой девчонки, как это было в детстве, унылую черную состарившуюся даму.       — Слушай, тебе не кажется, это может быть от украшения Акджан? — спросила няньку своего малыша Шафак.       Фахрие поизучала камень: красив, прямо как с ожерелья Валиде-султан, не иначе.       — Даже не знаю, — насупилась Фахрие, а потом хорошенько осмотрела ювелирный объект, — хотя… Похож, госпожа.       Шафак окинула многообещающим взглядом кузена и рабыню, а затем влетела в комнату к супругу. Али, чуть не подавившись слюной, вскочил с кровати. Бей судорожно поправлял себе волосы, тщетно укрывая им проступавшую помаленьку залысину. Шафак же даже не смотрела в сторону отца ее шестилетнего ребенка.       — Кхэ! Поскольку ты выбрал Акджан, это твое право. Мне-то безразлично — внезапно заявила Шафак.       Али молчал, потому что не мог уложить в голове сказанное. Да и еще такое нежданное возвращение жены.       — М-м-м. Хм-хм-хм! — азартно засмеялась, не разжимая иссохших губ, Шафак, а затем наклонилась к тумбочке. Госпожа протянула рука вглубь, а через секунду уже сравнивала два объекта в своих руках: что в левой руке камешек, только что откопанный, что в правой — идентичны друг другу. Шафак поставила точку в своих подозрениях. Теперь осталось переболеть все это. Али уставился любопытными глазами в нежные ладони супруги. Степенно и плавно сообразив, что случилось, мужчина смекнул: пока он выпроваживал Акджан из комнаты и душил ее близ дверей, наверное, из колье выпали эти цацки. Сожалел ли Али о столь вопиющем инциденте? Разъедала ли его нутро горечь отчаяния? Шафак смотрела на супруга, наконец, набравшись мужества, но не считала так.       — Мой хороший, — ласково обратилась к Али Шафак, опустив руку на его костяшки, — не получилось у нас ничего.       Молчание бея взбесило Шафак. Из милой гурии она обернулась в пантеру.       — Развожусь! — взмыла голову дочь Нериман.       Фахрие закрыла рот от удивления, будучи невольным свидетелем разговора. Селим же опустил глаза.       — Развожусь! — повторила Шафак громче прежнего. Султанзаде Орхан заливался слезами в руках уставшей с дороги рабыни.       — Развожусь, — закончила Шафак, как и полагается по традиции, трижды объявив супругу о своем намерении разорвать с ним узы брака.       Али поджал губы.       — Значит так надо, — словно играя в обиженного мальчика, сказал Али.       — Значит так надо, — повторила Шафак, не скрывая претензий. Такое холодное и ровное отношение к разводу со стороны Али еще сильнее обижало Шафак. — Пусть теперь Акджан твоих будущих детей нянчит!       Али раскрыл глаза.       — Я!.. — напряглась до боли в мышцах Шафак, — ай! — проревела она.       Молодая госпожа оставила хлестким шагом покои и промчалась мимо кузена с нянькой.       — Ну тише-е-е! — начала сходить с ума Фахрие от неумного плача Орхана.       Только руки отца — Али-бея — послужили для малыша успокоительным. Скулёж прекратился. Но мужчина никак не мог взять в толк, о каких таких детях Акджан сказала Шафак.       Фахрие постучалась к Акджан. Последняя рассчитывала, что Шафак передумала и разрешила ей встретиться с повитухой. Но краски реальности были предельно сгущены.       Рабыня подкинула на поднос изумруды, и пока те звонко бренчали по металлу, добавила писклявым голосом, словно мня себя авторитетом:       — Шафак-султан просила тебе вернуть. А еще сказала, что не хочет тебя видеть. Так что постарайся лишний раз не попадаться ей на глаза. Пока в городе неспокойно, будешь прибираться по дворцу, и только. Надеюсь, ты меня услышала. А еще мы не понимаем, как у тебя хватило наглости просить госпожу свести тебя с акушеркой.       Акджан же еще больше не понимала, что такого необъятно страшного в невинной просьбе, но Фахрие уже и след простыл. Акджан была готова провалиться под землю, пока вращала в пальцах предмет из ее колье…       Двоюродный брат Шафак лично заварил для кузины отвар из пустырника, потому что ее рыданья бередили душу мужчине.       Ни свет ни заря гаремный евнух Муслим-ага взъерепенил и всколыхнул в гареме всех, кого можно.       — Она мертва! Ой, Аллах, какой кошмар, мертва! Мертва!       Театральные телодвижения евнуха лишний раз только досаждали дворцовой челяди. Платье евнуха развевалось по ветру. И только Сара, которая, казалось, ни днем ни ночью не спит, пока наложницы с недоумением наблюдали с постелей на Муслима, одним только своим станом прекратила громкую клоунаду, встав камнем перед Агой.       — Кто мертв-то? — подняла руки Сара-калфа.       — Ой… Да эта… Та, которую наша госпожа-Нериман не выносит, — вспоминал с наигранно разбитым видом Муслим, — Зехра! Зехра-хатун!       — Умерла? — зависла Сара, — почему?       — Ой, откуда я знаю! Лекарша разбудила, и сказала! — заорал Муслим, — иди в лазарет, сама все узнаешь, а я должен встретить госпожу Маргариту у покоев повелителя.       Вместо того, чтобы поразмышлять, отчего скончалась Зехра, рабыни засплетничали о королеве Маргарите.       — Это что же, та иностранка понравилась ему? — изумилась одна из рабынь, глядя на подруг.       — Ну похоже на то, раз осталась с падишахом на всю ночь, — закартавила девушка рядом.       — А это кто? — удивилась рабыня из другой компании.       Справные мужчины, плотно прикрывшие черной кожаной маской лица, направлялись в служебную часть гарема. В их руках болтыхались шелковые толстенные веревки.       — Кого-то казнят? — взволновалась рабыня.       — Нише? Нише-хатун казнят! — сообразила подруга.       Бейхан-султан изрядно утомилась: слуги у покоев султана, которым госпожа указала на бумажке желание видеть повелителя, исчезли с глаз долой. Словно нарочно оттягивают время, чтобы не пускать Бейхан-султан в покои. А у госпожи секунды сгорали, как сгорает еле мерцающая свечка… Нише-хатун может пострадать, если вовремя не вмешаться.       Стражники вернулись от Абдуллы вместе с величественной женщиной: высокий стан, стальная походка, распущенные богатые поблескивающие локоны — и ни единого намека на богатую родовитость: только неподкупное воодушевление. Бейхан не составило труда сообразить, что это новая наложница Абдуллы. И, вероятно, наложница осталась довольна. К тому же провела целую ночь у правителя.       — Маргарита-хатун! — окликнул новоиспеченную наложницу страж.             Женщина обернулась.       — Ты забыла, — напомнил ей прислужник, протянувший к счастливой персоне руку с фиолетовым платком. Бейхан-султан позабыла обо всем, что хотела и о чем боялась. Фиолетовый платок — это бесценный атрибут, которым падишах удостаивает только избранных. Лишь та, что глубоко запала в душу султана, имеет право быть обладательницей заветного шелкового платочка. Бейхан заставила себя обратить взор на Маргариту. Иностранка добродушно поклонилась ей, понятия не имея, кто это, а затем удалилась, шагая по галерее как солдат по бульвару.       Бейхан-султан сымитировала губами «разрешите мне войти к повелителю», и паренек с улыбкой произнес:       — А. Султан Абдулла не желает вас видеть, госпожа.       Тогда в дело пошло второе письмо, которое немая госпожа хлестко извлекла из-под пояса платья.       «Передайте ему хоть это!» — так и прокричала глазами Бейхан. Страж принял письмо. Письмо, в котором беременная султанша изложила уже наизусть выученные слова по типу «Нише оклеветали. Нише — моя правая рука. Она не только моя рабыня, но и няня шехзаде Хасана. Хасан очень ее любит. Это интриги, повелитель. Клянусь». А пусти ее Абдулла, госпожа бы пала к повелителю в ноги, взывая к благоразумию. Но если повелитель непреклонен, есть Валиде-султан. Бейхан-султан не верила той, что когда-то хладнокровно отрезала ей язык, но сочла разумным использовать мать Абдуллы как последний шанс на спасение невиновного человека. Беременная госпожа направилась в сторону покоев Нериман.       Пока женщина размышляла, что написать, торопясь к Валиде, целая коллегия черных стражей мелькнула в боковом зрении у Бейхан. Мать младшего наследника рефлекторно обернула на них голову. Она свернула за ними. Массивные спины и каменные походки наводили ужас. Нетрудно догадаться, по чью душу отправлены палачи. Взмыв вверх нежно-розовый подол, Бейхан-султан побежала вслед черным косматым особам. В заплесневелых дряблых носилках волоклось бездушное тело Нише-хатун. С замершим сердце Бейхан-султан шла в такт палачам. В состоянии шока она не смела оторвать глаз от впечатавшегося в шею рабыни следа. Бурая полоса обрамляла горло Нише: твердая веревка передавила тонкую шею. А под ее пушистой челкой навеки сокрылись отзывчивые и наивные глаза. Бейхан едва успевала за стражниками. Но с другой стороны она и понимала, что все равно не насмотрится на самую преданную в своей жизни рабыню. Дыхание беременной женщины участилось. К конечностям прильнули потоки крови. Пальцы сложились в кулак. Кулак, который треснул по белой безжизненной стене дворцовой галереи. Степенно рухнув на колени, не отрывая кулака от стены, Бейхан-султан заплакала в углу опустелого коридора. Но душимая слезами Бейхан знала одно: ни одна больше служанка в гареме не сможет так трепетно и нежно подвесить на дверной ручке игрушку для утех кошки Акджан и вытереть губки шехзаде Хасана, делая это так, словно не о сыне госпожи заботясь, а о своем собственном сыне. И это лишь скромная доля сцен, которые депрессивным мотыльком закружили в голове у Бейхан.              Над командным голосом учителя в мастерской несколько подтрунивал художник Кирам-эфенди, но зато почти совсем не слышал его друг — Ирек-эфенди.       — Итак, дерево, да? Если дерево имеет концентрические круги, то каким из указанных мною способов следует обработать его? Кто помнит? — скрипел Мерт-челеби, расхаживая у парт подмастерьев — слеповатый, глуховатый, но мудрый и прекрасный педагог.       Без разрешения Хасан-ага откинул прочь дверь в мастерскую и ухватился в шею Ирека-эфенди: невдомек ему был ни учитель, ни любопытствующие глаза мастеров. Ирек едва не подавился слюной.       — Пошли-ка со мной, — проревел у уха Ирека слуга покойной Зехры-хатун.       — Что там такое? — проворчал Мерт-челеби, — куда вы его уводите?       — Это ненадолго, — оправдательно улыбнулся мужчина под два метра ростом, пока чуть ли не силой волок Ирека к выходу. Друг Кирам и пальцем не шевельнул — было страшно даже в глаза смотреть Насуху.       — Слушай меня, Ага, — с открытой агрессией обратился Насух к Иреку, не отпуская его ворота. Известие о гибели Зехры-хатун буквально вынудило слугу съехать с катушек.       — У меня к тебе просьба. Точнее, приказ. Не исполнишь — я тебя убью. Если хочешь — прямо здесь, — сказал Насух. Ирек не дышал.       — Отдай мне письма, которые ты писал Валиде-султан. Я имею в виду любовные письма.       То, чего Ирек опасался, случилось: достаточно заглянуть в изумленные глаза мужчины.       — Зачем? — набрался смелости уточнить бывший шейх. Длинные пальцы Насуха до боли сдавили ворот Ирека, чуть касаясь сонной артерии.       — Я тебя убью сейчас! — громким шепотом прорычал Насух. Дрыгающаяся рука Ирека потянулась в карманы кафтана и вынула оттуда все, что смогла нащупать. Слуга Зехры небрежно выдернул из пальцев бумажки и принялся их перетасовывать, а затем развернул парочку. Убедившись в ценности писем, Насух похлопал свечного мастера по плечу и прежде, чем удалиться, пожелал Иреку легкой работы. До чего сурова и уверенна была походка Насуха со спины. Будто сам второй султан поселился во дворце. Возвращавшаяся из кухни со снадобьем от головной боли Марьям невольно обернулась на хлесткие шаги Насуха.       — Пошла отсюда! — негромко рявкнул Насух, сметя рукой со своего пути девушку. Лекарство обдало платье и пол хазнедар Марьям. Она была в таком шоке с того, что сейчас произошло, что не смогла пошевелиться. Насух-ага ведь помнит: Марьям-хатун служит Нериман-султан, которая убила его любимую Зехру. Но Марьям стала не единственной жертвой гнева Насуха, пока тот двигался к султанским покоям. Королева Маргарита, а теперь и новая любимица Абдуллы, не избежала искр бешенства отчаянного Аги. Лишь прижавшись к стене, чтобы двухметровый лоб ее не снес, Маргарита продолжала испепелять взглядом несравненно противного удалявшегося мужика.       — Son of a bitch! — выдала она в его сторону.       Не сумев заснуть хотя бы на час, Нериман рассчитывала, что хоть к утру немного вздремнет — уже и покои накалились от множества свечей, прогнав холод, и едкие мысли оставили голову. Однако внезапное, но, главное, желание повелителя срочно видеть свою мать взбудоражило Валиде-султан.       Когда Нериман поприветствовала спина Абдуллы, за которой были скреплены кисти, мать империи уже тогда поняла, что сын-правитель настроен к ней совсем не благосклонно. Будто он не хочет с ней разговаривать.       Нериман обтерла кожные складки близ глаз, чтобы картинка перестала двоиться ввиду невысыпания, и спросила Абдуллу:       — Зачем звал?       Повелитель шмыкнул.       — Зехру-хатун вчера рано утром привезли во дворец. У нее был пробит затылок. Она почти сразу скончалась.       — Слышала, — равнодушно отозвалась Нериман, — вот до чего доводят ночные гулянья, где попало. Вечно совала свой нос, куда не просили. Вот и получай.       — Ну не надо, — усмехнулся Абдулла, поворачивавшийся к матери, — я же знаю.       Кожаный кафтан сына почему-то напугал Валиде: словно перед ней сейчас сам палач стоит, несмотря на невинную улыбочку.       — Я на самом деле многое знаю. Не ожидал я, конечно, — сказал султан.       — О чем ты? Говори толком, сынок, — запереживала Нериман, — меня обвиняешь?       — Зачем вы поехали в мраморный павильон той ночью? К кому? К Иреку-эфенди, да? Ну как, вам понравилось? Ну-ка расскажите мне любое стихотворение, которому ублажал ваши уши Ирек, — выдал все, что знал, Абдулла. Нериман старалась держать себя в руках. То стыд, то невинная полуулыбка перемежались на ее лице.             — Ну молодец. Только мне интересно: кто там такой умный, что все обо всем знает? Кто тебе донес? — поднапряглась мать султана.       — Давайте без этого. Эти лишние вопросы по типу «кто сказал?» ни к чему. Главное, что это правда. Я так понимаю, ты убила Зехру, чтобы она ничего не рассказала о твоих отношениях с Иреком? — спросил Абдулла.             — Нет. Я просто защищалась. Эта хамка непозволительно много дерзила. Кроме того, она подняла на меня руку. Нужно же было поставить ее на место. В конце концов Я Валиде или она? Но! Убивать я ее не хотела. Это случайность, — объяснилась Нериман, облепляя пальцами перстни на руках.       Стыда и уж тем более страха за эту ситуацию госпожа перед сыном не испытывала. В плане Ирека ей нечего стыдиться, как считала Нериман. Их тайные отношения, как говорят в гареме, ни к чему не привели. Чтобы отвлечь Абдуллу и перенаправить его вектор внимания, мама напомнила сыну:       — Как тебе английская королева? Слышала, ты вручил ей фиолетовый платок?       — Давайте позже об этом, — тут же стер с лица матери улыбку осуждающий голос правителя.       Нериман-султан поджидал такой удар, на который она и близко не рассчитывала.       — Мой брат-то тоже погиб по вашей вине — сын Зехры-хатун. Оказывается, младенца задавили подушкой по вашему указанию. Муфида-хатун. Сара-калфа подтвердила.       Нериман с секунд пять переваривала услышанные сведения: удар за ударом…       — Что? — проблеяла Валиде.       — Как и вашим отношениям с Иреком тоже есть подтверждение, — заявил Абдулла, пока шел к столу. Вернулся к матери он с письмами от Ирека.       — Я прочитал, — указал повелитель на свертки, — со стороны Ирека к вам не было никаких чувств. Это вы в него беззаветно влюбились.       Нериман нашла в себе силы сказать:       — По какому праву ты вмешиваешься в мою личную жизнь?       — Точно так же, как и вы в мою. Взяли мне Маргариту подослали, — пробурчал Абдулла, хотя и не скрывал, что англичанка хороша собой, иначе бы не заполучила фиолетовый платок.       — Ты — это лицо нашей династии, ее корень. Причем здесь моя жизнь и твои фаворитки? От тебя зависит, будет ли продолжение у нашей империи, — объяснила сыну-падишаху Нериман.       — Я все это знаю, — поморгал Абдулла, — да я и не осуждаю вас за чувства к другому мужчине. Ирек — это представительный и вполне привлекательный эфенди. Суть-то не в этом. Вы подло скрывали от меня ваши намерения. Смотрели в глаза, улыбались, и отмахивались тем, что я несу придурь. А я отлично помню, как в прошлом году мы отдыхали в Эдирне, и как вы за столом смотрели на Ирека. У меня были подозрения. Теперь ты принесла в жертву своей похоти Зехру-хатун.       — Не защищай ее передо мной! — остановила Абдуллу Нериман, — для меня безмерное унижение уже слышать эти слова! Я ее сразу должна была отослать. Лишь мое доброе сердце позволило этой негодяйке остаться во дворце. Зачем? Проторчала она тут два с лишним года, и? Хоть кому-то какую-то пользу принесла? Одни только заговоры и интриги плести умела. Ты бы лучше за ней в свое время хорошенько понаблюдал, чем отчитывать родную мать.       — Валиде, так не управляют гаремом, — отчитал мать султан, — благородная Валиде-султан никогда не лишит жизни представителя династии. Вы хоть понимаете, что в жилах этого шехзаде текла кровь династии? Кровь моего папы — султана Омера. Кто вы такая, чтобы забирать его жизнь?       — Он бы вырос и тебя убил! — воскликнула Нериман.       — Глупости не неси! — воскликнул в ответ Абдулла, — откуда ты знаешь?       — Потому что у нас такие законы!       — Хватит! Стоишь и оправдываешь свою жестокость — какая мерзость! — выругался Абдулла.       — Ну-ка приведи сюда Сару. Хочу лично у нее спросить, что она тебе наговорила, — попросила повелителя Нериман, до конца не веря в то, что Сара продала саму Валиде.       — Лучше идите собирайте вещи. Полагаю, вы уже не можете здраво рассуждать. Поживете в Старом дворце — может успокоитесь, — предложил матери Абдулла.       — Ты шутишь надо мной? Ты как с матерью разговариваешь? — изумилась до предела Нериман.       — Не шучу, — не размыкая замочка из рук, Абдулла подошел к Нериман.       — Какой Старый дворец? — переспросила она.       — Спроси у Гюзель — как там. Она расскажет, — подтрунил над Валиде султан государь.       — Угу. Я никуда не поеду. Захотел чего!       Султан Абдулла и Нериман-султан долго пререкались между собой. И все-таки на мало-мальский компромисс Валиде удалось сподвигнуть сына: госпожа попросилась остаться хотя бы во дворце ее дочери Шафак и ее мужа Али. Но только не в сырых вонючих стенах Старого дворца. Абдулла удовлетворил просьбу матери. Его не смущало, что Эдирне в зоне риска, ведь на страже его границ поставлены янычары, а значит, город в безопасности.       — И кто будет управлять гаремом вместо меня? Гюзель? — горько усмехнулась Нериман, не желавшая видеть на своем месте некогда любимую невестку.       Ответом падишах не удостоил. Нериман подозревала, что письма донес Абдулле если не сам Ирек, то гадкий сподручник покойной Зехры — Насух. Сара, рассказавшая о задушенном ребенке Зехры, так и вовсе не выходила из головы у Нериман. Давно она не чувствовала себя такой растоптанной и преданной верной челядью. Валиде сочла необходимым рассказать падишаху, как бесцеремонно с ней обращался Насух-ага. За его дерзкие манеры следует последовать казнь. Султан Абдулла отклонил просьбу матери.       — Дорогу-у-у! Валиде Нериман-султан хазретлери! — разгласил на всю общую спальню евнух Муслим-ага. Ворота гарема распахнулись и сотни девичьих голов, включая госпожей — Гюзель и Бейхан — поклонились гордому величественному стану Нериман-султан. Позади султанской матери давили на мрамор габаритные сундуки, а в руках прислужников под запыленным тряпьем прятались личные платья госпожи, собранные в дорогу.