40 глава

      Фелиде теряла терпение: что за решение взбрело вдруг в пустую голову ее безрассудной дочери?       — Ну говори уже! — повысила голос Фелиде.       — Надо продать наш дом, — объяснила Акджан.       — Какой? Бывший дом художников, который тебе подарил султан Абдулла? — недопоняла мать.       — Нет. Наш с тобой дом, мама, — исправила Фелиде Акджан.       Мать обомлела.       — Кто купит эту разграбленную халупу, Акджан? Ты же так любила свое родное гнездышко, — изумилась Фелиде.       — А что делать? Я и сейчас люблю. Я всю ночь проплакала, вспоминая, как же нам было хорошо там. Если бы однажды утром мы с тобой не пришли в ту мечеть и я бы не спасла этого Абдуллу, мы бы и сейчас спокойно жили там с тобой вдвоем, — ностальгировала Акджан.       Сахир опустил глаза, и не мог не вставить:       — Но тогда бы вы и меня не нашли. Как-то цинично получается.       — Прости, Сахир. Да, действительно. Единственная радость, которую мне подарил этот дворец — это то, что я тебя нашла, — призналась Акджан брату.       — Я даже султану писала с просьбой помочь нам выплатить долг! — всхлипнула Акджан, — но он отказал. Еще бы!       — Ты писала падишаху? — удивилась Фелиде, и вновь посмотрела осуждающе на дочь, словно она должна сидеть сложа ручки, лишь бы не вляпаться куда-либо еще. А девушке вдвойне были неприятны такие пристальные взгляды ввиду ее безобразного синяка.       — Мама, знаешь, а мы как-то гуляли с Алтынджак у нашего родного дома. Я помню, там был один торговец, вероятно, иностранец, который спрашивал, не продается ли это жилье. Я сказал, что оно разграблено и попросту брошено на произвол судьбы. А он говорит, что ему неважно, что он наведет там порядок. Богатый, кажется, господин, — вспомнил Сахир.       — Да, и я помню, — добавила Алтынджак.       — Неужели хоть что-то! — обрадовалась Акджан, но Фелиде в очередной раз отреагировала пессимистично, сказав:       — Ну и что? А где теперь этого торговца искать будете?       Разговор внезапно оборвали подозрительные звуки снизу, напоминавшие глухие удары по скопу посуды.       — Они ломятся в двери! — сообразил Сахир. Семья спустилась на первый этаж. Когда брат Акджан открыл Зюмрюту, тот вместе с напарником ядовито лыбился, сообщив, что пришел за своим. Акджан с Фелиде решили единогласно: они вместе с Сахиром и кредитором едут к их родному дому, а Алтынджак с кошкой остаются пока в особняке.       Зюмрют-эфенди боялся ненароком испачкать рукав кафтана, когда проходил мимо покрытого паутиной дверного проема.       — И вот это вот вы собираетесь продать? — проворчал бородатый мужчина, окидывая взором дом детства Акджан, — вы смеетесь?       Фелиде с Акджан переглянулись, будучи в пороге. Вся надежда возлагалась на Сахира и того находчивого покупателя, готового приобрести этот мрачное, воняющее плесенью, жилище.       — Ну что ж, я сразу понял, что вы решили подшутить надо мной, — сказал заимодавец, спеша к карете, — Мехмет! Поехали! Отправляемся во двор кадия Абдурахмана-эфенди. Пусть разбирается с ними.       — Нет, стойте! — закричала Фелиде. Однажды ее бывшая подруга (Гёлистан) поведала, что одного ее знакомого с медресе Абдурахман-эфенди приговорил к десяти годам работы на галерах, а потом пяти годам ссылки на остров Святой Елены. Ладно бы только это. Перед этим всем несчастному отрубили кисть руки, так как он воровал и давал взятки. И это при том, что мужчина работал учителем в медресе! Соответственно, мать Акджан обеспокоена еще более дочери.       — Погодите! — спохватился Сахир, — дом купят. Дайте только совсем чуть-чуть времени.       — Времени было достаточно. Время истекло! — отрезал толстотелый мужчина.       — Но, пожалуйста, подождите, все будет. Клянусь вам, — пообещала Фелиде. Ей с Акджан пришлось едва ли не силой задерживать карету Зюмрюта. И только теплое нежно-желтое взошедшее солнышко, свидетельствовавшее о ранней в этом году весне, окрашивало своим мягким неярким отсветом чернь депрессии в душах Акджан и Фелиде.       Сахир метался по базару. Где-то здесь он видел этого обеспеченного господина. Осталось молиться Всевышнему, чтобы найти его. Голова вращалась кругом, живот спазмировал, а дыхание прерывалось, но брат Акджан продолжал судорожно прыгать по рынку, пока люди искоса посматривали на него.       — Кхм-кхм, — посмотрел Сахир в округу и завопил:       — Эй, люди! В четвертом квартале продается дом! Сразу говорю, что дом необжитый, и вы можете обустроить его по своему вкусу. Дом продаем за пять с половиной тысяч золотых. Расчет сразу! Эй, люди…       Так и продолжал Сахир, пока один из причудливых эфенди не обратил на его беспрестанно повторяющееся объявление свое внимание. Причудливый, потому что разговаривал очень быстро и постоянно дергал головой вправо-влево — так, словно его застал нервный тик.       — Где дом? — подошел к Сахиру чудак.       Акджан с Фелиде приобнялись и молились Всевышнему. Зюмрют потопывал спущенной с кареты ногой по земле. Сахир весьма нервничал, ожидая, когда потенциальный покупатель закончит осмотр.       — Ну нет, — вышел он из дома к брату Акджан, — такое я за пять с половиной золотых точно не куплю.       — А за сколько? — вцепился в него Сахир, — хоть за сколько-нибудь.       — Трактир на берегу Золотого Рога и то красивше выглядит, чем этот сарай, — отозвался подергивающий головой.       — Но ты можешь обустроить дом, как хочешь. Тем более, не так уж он прям и плох-то, — настаивал Сахир.       — Печка, две кровати, трюмо, туалетные принадлежности — все это есть, вы же видели наверняка, — добавила Фелиде, — нужно только все это почистить.       — Ну не знаю, — засомневался мужчина.       — Купи, друг, прошу тебя, — принялся умолять его Сахир.       — Больше одной тысячи золотых не дам за такое, — расстроил и даже разозлил всех причудливый.       — Давай за полторы? — предложил Сахир.       Семья Акджан долго торговалась с горожанином. К ним подключился и сам заимодавец Зюмрют, по сути помогши Сахиру упрашивать мужчину с рынка сделать покупку по более высокой цене. В результате договорились на двух тысячах золотых. Зюмрют-эфенди сделал соответствующие записи в документе, пока мужчина шастал внутри своей новой недвижимости, а потом обратился к Акджан, Фелиде и Сахиру:       — Еще три с половиной тысячи золотых. А, и пятьдесят.       Акджан настолько устала, что хотела временно исключиться из этого тяжелого дня, потому что крайне нуждалась как в моральном, так и в физическом отдыхе. Фелиде с сыном стояли стойко и продолжили ломать голову… Однако опять решение снизошло именно от Акджан. Она повернулась к матери:       — А если продать дом художников?       — И где мы жить все будем? У Сахира и Алтынджак, что ли? — возмутилась Фелиде.       — Тогда надо продать особняк Сахира с Алтынджак, — посоветовала Акджан гнусным голосом.       Теперь на Акджан волком уставился брат. Получилась некоторая математическая задача: есть более роскошный дом — с колоннами, с позолоченным шандалами и персидскими коврами, а есть деревянный особняк. И вопрос не только в том, какой выгоднее продать, а и в том, с чем легче морально расстаться. Фелиде была готова живьем съесть дочь, но ей ничего не оставалось, как направиться с Акджан и Сахиром к особняку. Кредитор — и тот, уже взмыл вверх глаза в надежде, скорее бы должники расплатились, только чтобы не видеть их лиц. Еще никогда в его практике не было таких сложностей, потому что у Зюмрюта занимала, в основном, знать, которая расплачивалась вовремя или досрочно. Карета развернулась в обратную сторону — к особняку, в стенах которого ожидала родственников Алтынджак, успокаивая себя блаженным мурчанием кошки и поглаживанием ее шерстки. Но Ласка соскочила с ног женщины, как только услышала, что кто-то подъезжает. Прыг — и пушистая озорница уже на спинке дивана сидит выглядывает в окно.       — Ну наконец-то, — обрадовалась Алтынджак, будучи у окна, и, накинув плащ, спустилась. Кошка метнулась вслед.       Все бы ничего, однако ребром встал тот же самый вопрос: где теперь найти покупателя особняка? Сахир уверен, что с того причудливого эфенди, который купил родной дом Акджан, больше нечего взять. Когда в воздухе повисла напряженная пауза, Акджан спохватилась, подбежав к Фелиде:       — Мама, попроси их [кредиторов] подождать до завтрашнего утра. Или, может, даже до сегодняшнего вечера. А еще дай мне свою вуаль.       — Что ты хочешь? Объясни, — растерялась Фелиде.       — Я потом все объясню. Дай мне вуаль, — настаивала девушка.       — Что ты опять задумала? Ты меня с ума свести хочешь? — испугалась Фелиде, попросту не доверяя дочери на фоне последних событий, — хочешь опять нарваться на чей-то кулак?       Упертостью и решительностью Акджан-таки и выпросила у матери разрешение, а вместе с ней ее вуаль. Алтынджак все слушала, а для себя отметила, что со времен проживания во дворце Акджан может и стала грубее и неотесанней, но при этом в ней появилась искорка решительности.       — Затяни мне так, чтобы не бросался во внимание мой глаз, — попросила маму Акджан, пока Фелиде возилась с вуалью за затылком дочери.       — Ты мне скажешь, кто тебя ударил? — поинтересовалась мать.       — Скажу, но все потом.       — Ну куда ты опять сорвалась? Куда?       — Я вернусь с деньгами, я обещаю, — решительно объявила Акджан, пока Фелиде застегивала ей вуаль. Девушка выглядела так, что ее, казалось, ничьи слова сейчас не остановят на месте, не говоря уже о матери. Взяв себя в руки, она быстрым шагом завернула за особняк, скрывшись от глаз родни.       Зюмрют с напарником тем временем нагрянули с визитом в местный столичный кабак, чтобы немного расслабиться. При этом их пустая карета осталась прозябать у особняка как напоминание о том, что дело еще не закончено, и что они вернутся.       Сахир не сидел, сложа руки. Он и понятия не имел, что в голове у его бешенной сестры. Мужчина принялся искать по городу покупателя особняка.       Коркут через узенькую щелочку в покои Бейхан первым делом увидел и услышал покашливающего на тахте младшего брата. Шехзаде Хасан выглядел, мягко говоря, не очень.       — Ну заходи, сынок, — поторопила Коркута Гюзель, нагрянувшая к визитом к беременной немой сопернице. Эсма-хатун, терзаемая совестью за смерть Нише, и входить к Бейхан особо не желала.       Гюзель осмотрелась в покоях Бейхан, расположившись как можно дальше от Хасана, и, скрепив руки внизу в замочке, отметила:       — Никого нет. Заходи и бери, что хочешь.       Штора откинулась, а за ней прорисовался облик Бейхан — словно бы похудевшей, осунувшейся. А на этом фоне ее семимесячный живот только ярче бросался в глаза.       — Совсем плохо себя чувствуешь? — поинтересовалась у соперницы Гюзель, потому что знала, что не услышит ответа по известной причине.       Тем временем Коркут подошел к младшему брату.       — Что, заболел? — поинтересовался у Хасана Коркут.       — Не могу уже просто, — пожаловался девятилетний ребенок, обтирая руками горящее огнем лицо, а затем покашлял.       — Коркут! — окликнула сына Гюзель, обернувшись в сторону, — иди сюда! Он болен. Не хватало еще заразиться.       Наследник послушался мать.       — Что же у тебя, так и нет служанки никакой больше? Никого не приставили? — спросила Гюзель Бейхан.       Бейхан покивала в стороны.       — Обратись к повелителю. Поверь, это лучшее решение, чем заниматься всяческими пакостями, — намекнула Гюзель на крысу, что на днях подбросили ей в постель.       Мимика немой Бейхан ровным счетом никак не отреагировала на эти слова. Мать Коркута уверена, что это проверенное временем ее мастерство — обычная конспирация.       — А, — вспомнила уже на пороге Гюзель, — в гареме теперь я управляю, не Валиде. По любым вопросам обращайся ко мне.       Бейхан не шевельнулась. Только Хасан закашливался.       — Простуда у него, да? — уточнила Гюзель. Беременная женщина кивнула.       — Кстати, сколько месяцев осталось? — спросила Гюзель, намекая на живот Бейхан. Немая госпожа показала два пальца — указательный и средний, т.е. еще два месяца.       — Поняла. Я к тебе вечером пришлю сегодня рабыню из гарема. Должен же кто-то прислуживать и ухаживать за больным шехзаде, — предложила услугу Гюзель.       В пороге появилась пухленькая молодая женщина.       — Добрый день, — улыбчиво поприветствовала она Гюзель и поспешила вместе со склянкой и какой-то тоненькой книжкой в руке (вероятно, учебником) к Хасану.       — Иди ко мне, мой шехзаде, — уселась она перед мальчиком.       Судя по одежде женщины, Гюзель признала в ней лекаршу.       Акджан и сама не заметила, насколько быстро она подобралась ко дворцу Абдуллы. Еще пару минут — и она у главных ворот султанского дворца Топкапы. Если бы не вечно отцеплявшаяся вуаль, девушка бы еще скорее дошла до точки назначения.       — Можете сообщить Бейхан-султан, что пришла Акджан-хатун, и что я хочу ее видеть? — попросила у стражников главных ворот Акджан. Несмотря на вуаль, пресловутый синяк все же бросался в глаза парням.       — Акджан? Не-а. Вот Акджан вход закрыт, — огорчил девушку парень, вспомнив это имя и вспомнив приказ от Абдуллы.       Она на то и рассчитывала, а посему настаивать не стала. Она скрылась из поля зрения равнодушных стражников и завернула за угол дворца, выйдя на его смежную сторону, а после завернула за еще один угол, прошагав чуть ли не два километра, ведь дворец большой. Акджан провела во дворце почти три месяца, и их ей за глаза хватило, чтобы запомнить примерное месторасположение террас. Тем более их во дворце было не так много. Акджан плавно провела взгляд по белоснежной колонне и подняла его прямо на террасу, спрашивая себя, а точно ли это Бейхан-султан балкон. Акджан осмотрелась: кучка сосен напротив террасы как росла два с половиной года назад, так и впредь растет, а еще старый-престарый полуразрушенный фонтан вдали — ничего не поменялось. Девушку сковывал не столько страх, сколько возможный конфуз. Кто знает, что поменялось во дворце за два с лишним года: вдруг Бейхан-султан давно выселили в другую покои.       Но Акджан откинула прочь предрассудки, подняла голову, и воскликнула:       — Бейхан-султан!       Кроме карканья и шелеста вылезших из-под талого снега листьев ничего не было слышно.       — Бейхан-султан! — повторила Акджан, — Бейхан-султан!       Девушка закрыла глаза, стыдясь своего поведения, однако звук дверной защелки сподвигнул ее тут же поднять на максимум голову.       — А-ах! — ахнула в восторге Акджан, — Бейхан-султан!       Беременная женщина высматривала, кто кричит снизу, но, мало того, что не увидела толком Акджан, так еще и не поняла, кто это.       — Это Акджан, Акджан-хатун! Помните меня? — представилась девушка, — помогите мне попасть во дворец. Вы мне очень нужны. Это вопрос жизни и смерти!       Бейхан зачем-то подняла голову на небо, а потом оставила террасу. Акджан в этом убедилась, когда отошла подальше — госпожа впрямь ушла. Девушка простояла так внизу минуты три. И только Акджан принялась проклинать всех и вся, как ей на голову свалилось что-то легкое. Девушка посмотрела на землю и подняла с наледи бумажную трубочку. Поскорее развернув ее, Акджан прочла:       «Не ожидала тебя увидеть. Да, я помню тебя. Иди сейчас направо. В конце колоннады увидишь старую деревянную дверь. Открой ее. Это потайной выход из дворца».       Акджан поцеловала бумажку, прежде всего похвалив себя за находчивость. Она потуже подвязала вуаль и последовала указанному маршруту. Девушку поджидал мрачный зловонный коридор, а еще со множеством луж, которые приходилось перепрыгивать. Но Акджан убеждена, что она на верном пути. Каково же было удивление девушки, когда за следующей дверью она увидела до боли знакомый интерьер — деревянный разбухший столик, приставленный к нему в еще худшем состоянии стул, коренья, банки… Акджан узнала это место: здесь она совещалась с гадалкой Ширин-хатун, которую давно выслали из Стамбула. Оставив позади еще одну дверь, Акджан воскликнула мысленно: «Да, эта лестница. Я ее помню».       Все, как и прежде, все так грело душу ностальгией, и вместе с тем пугало. Однако не было больше тех массивных красных штор наверху, как и нет повода скрывать за ними пристанище провидицы Ширин. Что отлично помнила Акджан, так это то, что где-то здесь неподалеку покои ненавистной прачки Сары. Покои были заперты. Вместо того, чтобы стремглав мчаться в покои Бейхан, Акджан утопала в воспоминаниях. А утонув в них с головой, призналась себе, что она и теперь согласна пожить в этом дворце. Еще хотя бы немного.       Акджан взяла себя в руки, опустила вниз глаза, чтобы не привлекать внимание к рассеченной брови, и поспешила быстрым шагом к Бейхан-султан. Она молилась, чтобы никого не встретить по пути. Но так не получилось. Близ гаремной веранды беседовал с рабынями Муслим-ага — все такой же веселый озорной и немного придурковатый, как считала Акджан, евнух. Девушка обождала, пока они договорят и уйдут, а заодно услышала из их беседы любопытнейшую деталь. Теперь Акджан знает о Валиде-султан все: о ее безответной влюбленности в Ирека, и о том, что она убила некую Зехру-хатун. И ее визит в Эдирне к Шафак — не визит вовсе, а ссылка. Акджан улыбнулась и продолжила путь.       Без стука Акджан вошла к Бейхан, потому что позади кто-то спешил за ней вслед.       — Здравствуйте, — поприветствовала она госпожу. Вытянутые руки Бейхан к Акджан так и кричали «стой!». Но когда она заприметила за силуэтом госпожи кашляющего Хасана, то поняла, что мать не подпускала девушку к сыну. Вероятно, чтобы на заразиться. А уж каково было удивление Акджан, когда ее глаза нашел беременный живот султанши.       — О, вы в положении! — воскликнула Акджан, а потом вспомнила, что Шафак как-то упоминала об этом в Эдирне.       Бейхан взяла подругу за руку и отвела ее в детскую, а за ней и собой зашторила проход.       — А где же Нише? — начала с такого вопроса Акджан. Пользуясь языком жестов, Бейхан сумела объяснить Акджан, что рабыни больше нет в этом мире.       — Как же так… Что за зверство? — отчаянно-испуганно протянула Акджан.       Бейхан попросила девушку оставить сентименты и внимательно уставилась на нее, требуя объяснить, зачем она так рвалась к ней. Кроме того, она движением губ посоветовала Акджан называть ее на «ты». Последняя была польщена.       — Видишь ли, у меня к тебе просьба. Я просто больше не знаю, к кому обратиться, но это крах. Так вышло, что мне очень и очень нужно три с половиной тысячи турецких лир. Очень, — смущенно попросила Акджан.       Бейхан чуть повернула голову. Акджан не дышала.       — Я вам все отдам когда-нибудь, ой, то есть тебе, — поклялась госпоже девушка, — но если я сейчас не заплачу эти деньги, меня выгонят из дома. Меня, мою маму, Сахира и Алтынджак.       Бейхан-султан понадобилась далеко не одна минута, чтобы принять решение. Акджан это поняла и терпеливо ожидала султаншу, пока та расхаживает по главной комнате и о чем-то беседует с подоспевшей лекаршей. Вернулась Бейхан в детскую уже с пухлым мешочком в руках. У Акджан загорелись глаза. Бейхан всадила мешочек в ладонь побитой подруги и прижала его своей ладонью.       — Здесь столько, сколь я просила? — с воодушевлением уточнила Акджан. Бейхан кивнула.       — Я обожаю тебя! Ты лучший человек на свете! — возрадовалась Акджан, напрыгнувшая руками на плечи Бейхан. Как только женщины оставили объятия, в покои постучали. Акджан занервничала. Бейхан прижала указательный палец поперек губ, показав это собеседнице, а затем вышла в главную комнату. Однако Акджан это не успокоило. Лучше бы она раньше оставила покои.       — Бейхан-султан, добрый день, — сказал вошедший в покои Махмуд-паша.       — М? — уставилась перед ним беременная госпожа.       — Видите ли, в той истории с отравлением Гюзель-султан не все доподлинно ясно. Султан Абдулла повелел еще раз пересмотреть аспекты этого дела, потому что я там сам кое-где ошибся, и приказал еще раз обыскать ваши покои.       Бейхан не понимала, что им еще надо: Нише казнена. Кто следующая жертва? Госпожа опустила руки к животу и не знала, какой ответ дать визирю. Ей было попросту не до этого. Живот словно живьем разрезали кинжалом. Бейхан-султан застонала.       — Что такое? — испугался Махмуд-паша.       — М-м-м-м-м! — зажмурила глаза Бейхан, не отрывая рук от беременного живота.       — Госпожа?! — присоединилась лекарша Хасана, невольно увидевшая, что матери наследника плохо.       Махмуд взял под руку Бейхан, а лекарша наклонилась к ее опущенному сморщенному лицу.       — Неужели воды отошли? — затаила дыхание лекарша, а потом приняла решение:       — Так, немедленно позовите сюда повитуху. Скорее!       — Я, что ли? — удивился визирь Махмуд.       — Ну не я же, — сдерзила лекарша, — видите, как ей плохо.       — Ну ладно, — развернулся великий визирь, несколько пораженный таким обращением к себе.       — Прилягте, прилягте, — повторяла лекарша, аккуратно опуская Бейхан на кровать, — все будет хорошо.       По звукам и речам Акджан поняла, что случилось. Ей было не столько неловко, сколько страшно. Если сейчас в покои прибежит повитуха, наверняка придет и Абдулла, а может и еще кто-то, и сбежать тогда не выйдет. Акджан изводила себя и не знала, что делать, пока расхаживала по детской с хрустящим в руках мешочком.       — Госпожа моя, вы подождите, я сейчас сбегаю за настоем, одну минутку, — предупредила Бейхан лекарша и выбежала из комнаты.       Акджан выдохнула. Она немедля распахнула шторы и вышла в комнату.       — Спасибо еще раз! — поблагодарила корчившуюся от боли Акджан, а после мелкими шажками выбежала из покоев. Выбежав и увидев спину удалявшейся по бесконечному коридору лекарши, она поняла, что поступила глупо, и лучше было немного подождать, ведь из-за недомогания Бейхан во дворце наверняка начнется переполох и толкотня. Но Акджан направилась вперед, надеясь на то, что под темной вуалью ее никто не узнает.       Бесследно проскользнуть из сердца дворца, увы, Акджан не сумела. Незнакомая ныне Акджан молодая высокая женщина шла ей навстречу по пустой галерее. Прежде Акджан не видела во дворце эту особу. Сама Маргарита-хатун двигалась навстречу. Акджан поняла одно: перед ней однозначно иностранка. Признав в девушке с закрытым лицом авторитетную особу, Маргарита кротко поклонилась ей. Акджан чуть дара речи не лишилась, когда увидела, что ей поклоняется вообще незнакомый человек. По инерции Акджан учинила Маргарите ответный поклон. Женщины пересеклись. Акджан, будучи под впечатлением, поспешила дальше.              Пока Кирам-эфенди заканчивал с эскизом ночного неба, его друг Ирек-эфенди тоже что-то вычерчивал на полупустом листе бумаги. Кирам приятно удивился: в кое-то веки Ирек оставил воск и металлы, и обернул взор в сторону угля и карандашей. Ирек то и дело сдерживал смех, скрипя глоткой.       — Что такое? — с улыбкой обратился к нему Кирам, сидя за столом рядом.       — Да так, вспомнил тут… как мы вчера с великим визирем переговорили, — пояснил художнику бывший шейх.       — А, кстати, да, чего он тебя звал после заседания? Расскажи, — попросил Кирам.       И Ирек вспомнил их диалог с Махмудом-пашой:       — О чем вы хотели переговорить все же? — спросил Махмуда Ирек, шагавший рядом с визирем, закрепив руки за спиной.       — Ирек, ты читал труды наших ученых и философов? — ответил встречным вопросом визирь.       — Конечно. Фирдоуси, Аль-Фараби, Ибн Рушда, — перечислял свечной мастер.       — Ну а такое выражение как «выше своей головы не прыгнешь», слышал?» — перебил его Махмуд, плавно ступая с собеседником.       — Безусловно, — поулыбался Ирек.       — Ну так может ты перестанешь вмешиваться в те дела, которые тебя не касаются? — сказал Махмуд-паша.       — Паша, вы бы не переносили свою личную неприязнь ко мне на вопросы политики. Государство управляется разумом, а не чувствами, — сумничал Ирек.       — Я тебе не про неприязнь. В совете все видят, какая ты выскочка.       — Оу-у, — искусственно расстроился Ирек.       — Но не каждый об этом говорит, потому что люди очень воспитанные, — пояснил Махмуд.       — Если ты плохо владеешь английским языком и тебя всякий раз злит, что султан доверяет больше мне, начни с себя, — состроил невинную гримасу Ирек, и удалился. Махмуд-паша пылал яростью не в силах подобрать ответные слова.       — Видел бы ты его лицо, — хихикал Ирек.       — Может поаккуратнее надо? Он же великий визирь, — предостерег друга художник Кирам.       — Ой, — отмахнулся Ирек, а потом скомкал лист бумаги.       — Что ты делаешь? Ну неплохо же получалось, — огорчился Кирам.       Ирек не сожалел.       — Все-таки графика — это не мое, — заключил он, а затем встал из-за стола, чтобы выйти выбросить мусор.       — Погоди. Захвати еще мое.       Кирам подал в руки Ирека две баночки с использованными в них красками. Выйдя из мастерской, Ирек почти тут же столкнулся с незнакомкой: среднего роста женщина с покрытым вуалью лицом выпучила на мужчину свои перепуганные глаза. Причем заплывший глаз отчетливо был заметен Иреку. То была Акджан. Девушка немедленно прошла мимо, а сама надеялась, что самовлюбленный бывший шейх не признал в ней знакомую. Взор Ирека озадачился. Ирек был последним лицом, не считая еще пары рабынь, с которым столкнулась Акджан прежде, чем оставила дворец, пользуясь тем же потайным ходом.              Кредитор Зюмрют с коллегой из кабака вернулись к карете. Фелиде вымораживали их лица, нагло посматривавшие в особняк и ждавшие свои несчастные деньги.       — Ну вот куда она пошла? — не унималась Фелиде, имея в виду Акджан.       — Я почему-то думаю, что она знает, что делает, — предположил Сахир, лаская кошку за ушком.       — Акджан — вспыльчивая натура. Порой она поступает опрометчиво, — высказала Алтынджак.       — Вот именно, — согласилась с ней Фелиде.       Тем временем Акджан пронеслась мимо кареты мужчин и показала Зюмрюту с напарником мешочек в своей руке. Когда мать с братом кинулись к Акджан с расспросами, где она была, девушка попросила оставить это на потом, и хвастливо подняла вверх руку.       — Не может быть! Где ты взяла?! — изумилась Фелиде, смотря на мешочек.       — А вот! — горделиво произнесла Акджан, отстегивая вуаль.             Алтынджак улыбалась исподлобья, не ожидавшая такого от Акджан.              Когда Зюмрют пересчитал все до последней монеты, то вскрикнул в сторону щебетавших у порога Фелиде, Акджан, Сахира и Алтынджак:       — Здесь не хватает пятисот золотых!       Акджан подбежала.       — Как? Как не хватает? — в тоне претензии спросила она.       — Здесь три тысячи. Нужно еще пятьсот, — объяснил Зюмрют. Фелиде с Алтынджак закатили глаза. Акджан же не поленилась и вырвала мешочек из рук кредитора, чтобы пересчитать самой и исключить тот факт, что их просто дурят. Окунув с досадным видом последнюю монетку внутрь, Акджан проблеяла:       — Ну что ж… Значит потом отдадим вам эти пятьсот золотых.       — Не проще ли сегодня закрыть это дело? — предложил напарник Зюмрюта, по которому можно было сказать, что он весь день пахал в поле.       Акджан объяснила ситуацию матери, и в момент многозначительной паузы свое слово вставила Алтынджак:       — На черный день у меня было припасено где-то как раз пятьсот пятьдесят золотых. Или даже побольше. Со времен службы во дворце сохранила.       — Правда? — приятно удивилась Акджан, — ты дашь?       Алтынджак, скрепя сердцем, кивнула.       — Алтынджак, я люблю тебя! — поблагодарила жену брата Акджан, приобняв ее.              Когда Зюмрют принял из рук Акджан долговую дощечку, которую девушка подала, даже не глядя на мужчину, она спросила:       — Ну теперь-то все?       Зюмрют молчал. Фелиде стояла в пороге особняка и боялась проделать дыру в спинке кошки — поглаживанием животного женщина себя успокаивала.       — Теперь все, — отвечал после паузы Зюмрют-эфенди.       — Ну неужели, — усмехнулась с пренебрежением Акджан.       После того, как семья Акджан проводила кредиторов, она вместе с Фелиде и Алтынджак накрыла в гостиной большой стол, на котором пестрила однообразная похлебка. Но большее карман ни Акджан, ни Сахира с женой не мог себе позволить.       А еще, когда Сахир предложил отпраздновать это дело вином, что Акджан, что Алтынджак заявили, что не пьют спиртное. За столом Акджан рассказала родне, что именно Бейхан-султан выручила их в последний момент. Как бы Акджан ни уверяла мать в чистоте помыслов Бейхан, Фелиде все равно скептически относилась к каждому, кто живет во дворце падишаха.              Убедившись, что Бейхан-султан уснула после успокоительного и обезболивающего, повитуха встала с кровати.       — Надеюсь, все хорошо? Что с ней было? — спросил подоспевший в покои султан Абдулла.       — Спасибо тому, кто вовремя сообщил, государь. Благо, плод в животе не пострадал, а ведь все к этому и шло.       — Кошмар, — добавил Махмуд-паша, который и позвал падишаха.       — Больше нет угроз? — уточнил Абдулла, смотря на уснувшую вместе с сыном Хасаном беременную фаворитку.       — Повелитель, вы меня простите, но все это от нервов. С сегодняшнего дня госпоже не следует больше так переживать. Количество стресса нужно свести к минимуму, если вы не хотите потерять своего ребенка. Простите, — сказала напрямую повитуха, ведь она каждый день обедает на кухне вместе с Муслимом и Сарой, и прекрасно слышит, о чем они сплетничают. В том числе все знают, что казнь Нише подкосила душевное состояние Бейхан.       Эдирне.       Как только свечерело, Шафак-султан потянулась к окнам, чтобы закрыть их и не впускать в залу клубни дыма. Чувствуя себя как на пороховой бочке, султанша невольно обиделась и на брата-повелителя. Теперь и она уже не уверена, что дороже Абдулле: здоровье и безопасность его мамы и сестры, или личные притязания и власть.       — Уснул султанзаде Орхан? — спросила рабыню Фахрие Шафак.       — Никак, госпожа, — виновато пропищала Фахрие.       — Намажьте ему животик маслом тимьяна, — порекомендовал Селим-эфенди — двоюродный брат Шафак. Шафак доверяла его способностям врачевания. Фахрие удалилась с поклоном, предварительно впустив в зал Валиде Нериман-султан.       — Все, дожили! — крикнула она, торопясь через просторную залу к тахте дочери и племянника, — Али прислал ответ.       — И что? — замерла Шафак, требуя содержания письма.       — Али сообщил ему о вашем разводе. Сын и глазом не моргнул. Ну, не знаю, может оно и к лучшему. Но главное не это, — сказала Нериман, а затем дополнила:       — Собирайтесь. Мы переезжаем в Бурсу.       — Куда? — сморщилась Шафак, — мама, он издевается над нами? Это Абдулла приказал, да?       — Угу! — задорно согласилась Нериман, — видите ли, потому что в Эдирне опасно оставаться, нужно немедленно переезжать.       — Мама, мама, подождите, он же предлагал вас изначально сослать в Старый дворец, ка вы сказали, — вспомнила Шафак, — а это хотя бы в Стамбуле. Хотя бы все рядом будем.       — Нет, не проси, — отрезала упертая Нериман.       — Но почему?! — развела руками Шафак, наблюдая за траекторией матери.       — В этот дворец слез я никогда не поеду. Я — не рабыня и не нахлебница. Туда и Гюзель ссылали. А Гюзель теперь назначали управлять гаремом вместо меня, — сообщила еще одну новость Нериман.       — Ой-ой-ой, — с разочарованием отреагировала Шафак.       — А я — не Гюзель. Мое место — не Старый дворец, — заключила Нериман, крепко усевшаяся на тахту.       — Мама, да какая разница, как этот дворец называют? Что вы как маленькая? Бурса еще дальше от столицы находится! Я не поеду туда с вами! — заявила Шафак.       — Значит одна поеду, — встала Нериман, — никто мне не нужен. Ты-то можешь в Стамбул вернуться.       — Смотрите! — позвал женщин Селим, смотрящий в дворцовое окно все то время, пока мать с дочерью перепирались.       Мелькавшие туда-сюда огоньки толклись в лесной чаще. И чем ярче становились эти коптящие огни, тем отчетливее даже сквозь закрытые окна и арки был слышен гул. Люди определенно чем-то недовольны. И определенно они двигались ко дворцу.       — У них в руках факелы — это нехороший знак, — закусил губу Селим, прекрасно зная, что такое обычно бывает во времена мятежей.       — Они сюда идут? — испугалась Шафак.       — Похоже, — предположил Селим.       — Ну вот и все? — с претензионным видом уставилась на Шафак Нериман.