41 глава

      Нериман-султан отвернулась от окон, чтобы не пугать себя видом кричащих людей с огнем в руках, и спросила, скрепив руки на груди:       — И что будем делать?       Ни Шафак-султан, ни ее двоюродный брат Селим не смели обмолвиться и словом — уж больно устрашающая картина вырисовалась за окнами дворца.       — Проклятье какое, — всхлипнула тихонько чернокудрая дочь Валиде, — что за несчастья посыпались на наши головы? Чем мы так прогневали Аллаха?       Нериман словно кровь в голову ударила. Женщина повернулась к любимой дочери и, проведя нежными пальцами по ее собранными в пучок волосам, произнесла:       — Не ропщи, моя птичка. С испытаниями непременно приходят и способы их преодоления. Будь стойкой. Молись Всевышнему.       С наливающими на глаза слезами Шафак моргнула.       — Схожу за Кораном, — решила она, упомнив о свадебном подарке — золотом выделанной книге, которую с благочестием преподнесла мама Али-бея в дом супругов.       — О, госпожа, не время предаваться разговорам! — запаниковал Селим, отпрянув на мгновение от окон, — они идут прямо сюда!       — Стража же у нас есть? — уточнила Нериман.       — В том и дело, что нет. И Али никого не прислал. Из-за этой девчонки по имени Акджан стражники как оставили пост, так и не возвращались. Продажные псы! — уведомил женщин Селим-эфенди.       — Да покарает ее Аллах! — буркнула себе под нос Шафак.       — Их вроде не так много, но я не понимаю, зачем им наш дворец? — спрашивал себя кузен Шафак.       — Дорогой, я очень боюсь, — прижалась к брату нежная дочь Нериман.       Хлесткий удар булыжником пробил окно, который, путаясь в шторах, сорвал их с петель и рухнул на ковер в полутора метрах от Валиде. У матери султана чуть сердце в пятки не ушло. Султанзаде Орхан раскричался в душераздирающем плаче на руках служанки Фахрие.       — Госпожа! — невольно пропищала та.       — Скорее уходим отсюда! Быстрее! — ошарашенно прокричал Селим, схватив Шафак за руку.       — Куда, Селим? — поспешила за родней Нериман.       — В подвале укроемся! — предложил он.       — Господи, какой кошмар! — дрожаще произнесла Шафак, скорее покидая дворцовый зал. Через мгновение она поняла, что Селим отстал от нее.       — Куда ты? — спохватилась госпожа.       Молодой мужчина волок в руках деревянное лакированное трюмо из зала, а попутно объяснял:       — Подставим это к дверям, чтобы не вошли.       — Ну этого же мало! — испугалась Нериман.       — А! — воскликнула Шафак, невольно закрыв уши руками — очередной камень расшиб окно и пролетел через пол зала.       — Пожалуйста, скорее! — Шафак поторопила за собой и матерью Селима.       — Фахрие, береги Орхана как саму себя, я прошу тебя! — добавила госпожа рабыне, не отводя глаз от щечек ребенка.       Время сыпалось подобно песку сквозь пальцы — неумолимо и безжалостно быстро.              — Доченька, давай аккуратно, — предупредила Шафак Нериман, едва они вышли к темной лестнице, что вела в беспроглядные просторы дворцового подвала.       — Я ничего не вижу, — пожаловалась Шафак. Селим опередил женщин и, считая секунды до того, когда он поставит эту деревянную махину на пол, поторопился вниз.       — Ай! Тут мыши! — заметила в ужасе Нериман, когда серая хвостатая субстанция проскочила близ ее ног.       Мать султана кинулась за племянником, приподняв подол платья, чтобы не убиться со столь крутых ступенек. Шафак сделала так же. Она непроизвольно протянула руку, чтобы опереться на кисть матери, но из-за рассогласования с Валиде Шафак не удержала равновесие и оступилась. Колени черноволосой госпожи ударились о каменистую выстилку ступеньки.       — Шафак! — прокричала Нериман, попытавшись по инерции поймать дочь.       Фахрие с малышом на руках в оцепенении оставалось наблюдать за произошедшим.       Госпожа закрыла глаза, не в силах терпеть издевающуюся над ней боль: в коленки словно хлынула кровь, которая сжигала кости.       — Господи-и! — догнала дочь Нериман и наклонилась к ее изголовью, — ну как так?       — Сейчас встану, — успокоила мать Шафак, пока через силу терпела последствия травмы.       — Селим! — окликнула племянника Валиде, однако мужчины и след простыл. Управившись с Шафак наедине, госпожа помогла дочери подняться. Женщина успокоила Валиде, не придавая большого значения полученному ушибу, однако спускалась она за Нериман уже предельно осторожно, медленно и с явным подхрамыванием на правую ногу.       — И где он? — уставилась в гущу мрачного коридора Нериман-султан, имея в виду Селима, — неужели так трудно было подождать?       — Матушка, подождите меня, — позвала Валиде Шафак, ступая не на всю ногу.       — Может я сбегаю за лекарем? — предложила поспевавшая за Шафак Фахрие, крепко сжимая в руках Орхана.       Мелькнувший вдали факел подсветил женщинам путь.       — Заходите, давайте, — Селим пропустил впереди себя в подвал тетю и сестру, а сам, оглянувшись в коридоре, запер за собой широченные дряхлые черные, как уголь, двери.       Мужчина придавил к ним трюмо. Зеркало на нем еще с минуту продолжало подрагивать.       — Хорошо бы еще что-то, — сообразил Селим, а после направился вглубь подвального помещения. Вернулся мужчина уже с нахлобученными кореньям двумя мешками, которые установил поверх трюмо.       — Аллах, отведи беду от нас, Всевышний, только на тебя уповаем, — помолилась Нериман-султан и протерла ладонями лицо как знак уважения к Богу.       — Мама, а где Марьям?! — вдруг опомнилась Шафак, клонившаяся вперед, т.к. испугалась, что ее попросту забыли наверху.       — Я отправила ее после Али во дворец, — сообщила дочери Нериман.       — Шафак, что случилось? — подошел к двоюродной сестре Селим.       — Оступилась немного, — нехотя отвечала дочь Валиде.       — А если придут сюда? — предположила с выпученными от страха глазами Нериман.       Селим проглотил слюну.       — Дорогой, обними меня. Мне очень страшно, — тепло обратилась к кузену Шафак-султан. Селим легонько обхватил плечи султанши. Нериман-султан не смущали чрезмерно теплые отношениях обоих — родственники, как-никак. И все-таки султанская мать не могла не окинуть объятия дочери и племянника холодком пресловутой зависти, ведь предательское лицо Ирека не спешило покидать горькие картинки в голове госпожи. Порой Валиде-султан, будучи в постыдном забвении, помышляла о свадьбе со свечным мастером. Но самое болезненное — подпорченная в гареме репутация. Казалось, весь свет подтрунивает над самой матерью империи, упрекая ее в слабости женской природы.       — Долго нам здесь сидеть? — с упреком произнесла Нериман, скрестив руки на груди.       Селим-эфенди отодвинулся от Шафак.       — Будем ориентироваться на звуки, — предложил он.       — До чего мы дожили, — фыркнула Валиде и была уверена, что поток ее возмущений сейчас не остановится, — почему Валиде-султан прячется по подвалам, как эта вонючая мышь? — султанша указала брезгливым взглядом на хвостатого серого грызуна, метнувшегося за бочку, — безобразие… У меня голова болит. У меня сердце ноет!       Нериман почесала голову внука, что грелся в руках Фахрие: грудничок зыркал по подвалу; словно изучал его обстановку и поросшие паутиной подобия окон. Селим с горечью и тяжестью вздохнул.       — Ну почему я такая неуклюжая? — всхлипнула Шафак-султан, растирая колено.       — Сильно болит? — участливо спросил двоюродный брат.       Шафак насупилась и поворотила взор.       Фигура в льняном буром плаще откинула с головы капюшон и уставилась перед коридором дворца. Четверо его товарищей повторили то же самое, потому что ожидали принятия решения от него.       — Мы же не эту хатун ищем, верно? — спросил у компании мужчина средних лет, пока те с зажженными факелами пожирали взглядами хрустальный графин, красовавшийся на тумбе в уголке.       Пробравшись сквозь коптящие факелы в руках товарищей, неопрятный полноватый полу-лысый парень сделал несколько шагов вперед, а потом сказал:       — Нет. Акджан нам не нужна.       То был Фырат-эфенди, которому на днях беспрецедентно отказала в похоти Акджан, и которого здесь же у ворот дворца обобрали до последнего акче.       — Что делать будем, Фырат? — обратился к нему парень, — во дворце никого.       Фырат почесал бороденку, смотря в глаза своим напарникам: огонь наживы в их глазах вторил пламени в факелах.       — Хватайте все самое ценное, — решил Фырат, — а затем подожгите дворец.       Все, как один, разбойная группа кинула на свои головы капюшоны, а поросшие растительностью лица немедля скрыла за белесыми тканями. Фырат смотрел, как парни нещадно срывают с колонн персидские шторы и хватают в охапку позолоченные подсвечники, и получал неслыханное удовольствие. Он словно отыгрывался за ту ночь. А сам припоминал лицо Акджан и почувствовал отмщение за задетое, как он полагал, мужское самолюбие. Кроме того, Фырату весьма повезло: стражники, которые повелись на его кошель в ночь встречи с Акджан, так и не вернулись во дворец. У них теперь свои личные, если не дворцы, то усадьбы.       — Слушайте, — замер в оцепенении Селим, прислонясь к трюмо, примощенном к подвальным дверям, — вы не чувствуете ничего?       Шафак-султан приподнялась вместе с сыном на руках, отпрянув от плеча матери, и осмотрелась.       — Запах какой-то нехороший, — заметила Нериман, встав с бочки.       — Угу, — с животным страхом отозвался Селим, так как понимал, что именно на нем, как на мужчине, вся ответственность.       — Как бы они дворец не подожгли, — опасался он.       — Вы разве не чувствуете этот запах? — обратилась Нериман к дочери и племяннику, — да они уже его подожгли! Вы видели, какой огонь искрил у них в руках?       Шафак со служанкой переглянулись, ища нотки спасения в очах друг друга.       — О, Аллах, защити нас грешных! — Нериман-султан сначала попятилась, а затем решительно двинулась к мешкам близ дверей.       — Мама, куда ты?! — испугалась черноволосая госпожа.       — Я не хочу живьем сгореть в этом подземелье, — посмотрела Валиде на дочь, чем невольно обидела Шафак, будто бы она с сыном и братом хотят этого.       — Тетя права, — объявил Селим, — нужно выбираться отсюда.       Коллективными усилиями они освободили жуткую на вид подвальную дверь от всего лишнего. Шафак-султан вернула вновь заплакавшего Орхана в руки Фахрие, и подбежала к маме и кузену:       — Погодите, а если они там стоят за дверью? Я очень боюсь. Мама!       — Ну мы же не будем здесь прозябать вечность, мой птенчик? — ласково протянула Нериман в ответ Шафак.       Селим-эфенди дернул за ручку двери, затем второй раз, а на третий раз применил всю свою силу, и только тогда дверь отперлась.       Звонкое аханье Нериман с Шафак напугало Селима прежде, чем он заметил пожирающие языки ослепительного пламени наверху лестницы.       — Мама, мы же не выберемся отсюда! Мамочка! — запаниковала Шафак, поскольку даже слепой увидит, что огонь попросту заблокировал выход: наверху лестницы обуглившийся ковер поглощало голодное бесшумное пламя. А уж откуда тянется этот пожар, оставалось только в оцепенении догадываться.       — Может есть другой выход, а, Селим? — с наливающимися на глаза слезами налегла на племянника Валиде, то и дело поглаживая по волосикам расхныкавшегося внука.       — Но я ведь совсем не знаю этого дворца, — пожал плечами невысокий молодой человек.       — Я тоже, — поддакнула Шафак.       И после этих жалоб где-то еще минуту не было проронено ни единого слова: они попросту в некотором полусонном трансовом состоянии наблюдали, как настырное проворное пламя стреляет волнами огня уже на подвальную лестницу.       — И в страшном сне такое не приснится, — вдруг произнесла Шафак.       — Тш-ш-ш-ш, — шипела без устали служанка Фахрие, не в силах успокоить истерику полугодовалого мальчика.        — Вы почему стоите, я не понимаю? — вышла из уютного ряда Нериман-султан, навесив свои пальцы над головами Шафак и Селима, а потом заметалась по коридору с воплями:       — Помогите! Спасите, кто-нибудь! Помогите-е-е-е!       Ничего, кроме надрыва голоса, госпожа Нериман не добилась. А вот Селим — напротив: пролетев сквозь ноющую тетю пулей, он шагнул в перпендикулярно расположенный коридор в надежде отыскать здесь источник воды.       — Боже мой, что делать, а?! — Нериман-султан окончательно отдалась в лапы бесконтрольной паники. От слез и страха матери Шафак, и, тем более, ее сыну, становилось только горше.       — Ну что там, дорогой? — Шафак ухватилась глазами за пронесшийся мимо силуэт Селима.       Проштудировав второй коридор, Селим вернулся к женщинам изрядно раздраженным.       — Нет здесь ничего! — всплеснул он руками.       — О, Всевышний… — оставив далеко в прошлом титулы и статусность, Нериман-султан погрузилась в молитву.       Шафак тоже что-то щебетала себе под нос, однако Селим так не мог.       — Остается только одно, — сказал племянник Валиде, — обождем, пока пламя угаснет, и потом спокойно поднимемся наверх.       — Ну а если огонь сюда дойдет? — прижалась к Селиму Нериман, вся заплаканная.             — Очень вряд ли, — успокоил ее Селим, — подвал из камня. Соответственно, до сюда огонь не распространится. Относительно мы с вами в безопасности, слава Аллаху.       — Да ладно бы огонь — из-за этого дыма дышать нечем, — пожаловалась Шафак.       — Фахрие, немедленно закрой носик моему внуку! Он не должен дышать этой гадостью, — приказала служанке Нериман, и сама спохватилась за рукав платья, прижав его край к носу и губам.       — Я так и сделала, — пропищала служанка.       Шафак повторила за матерью, а Селим — за Шафак, сняв чалму с головы. Последовав совету Селима, Нериман с дочкой согласились укрыться в подвале, на всякий случай заперев за собой железные двери, которые уж точно не изъест пламя. Однако ни о каком сне и речи быть не могло. Единственное, о чем они молились, так это о скорейшем наступлении утра.       Заря выжгла своим изжелта-красным блеском панораму серого блеклого Эдирне — города, который некогда служил местом рекреации и отдыха в Османской империи.       Али-бей поспешил исполнить волю султана Абдуллы и вместе со своими оруженосцами распахнул двери во дворец в Эдирне. Однако ни Али, ни оруженосцы не спешили бы назвать увиденное дворцом: когда-то Али в этом самом коридоре целовал тонкую шею Шафак-султан и молился, чтобы у них родился прекрасный сын, а теперь это — чудовищная во всех смыслах горстка пепла, да почерневшие и наводящие ужас стены.       — О, Всевышний. На дворец напали, — сообщил двум высоким молодым мужчинам Али, крепко сжавший в руке саблю.       Один из соратников бея досадно осматривал скрючившуюся атласную штору, которая после пожара напоминала воинский шарф с горячего поля боя.       — Осмотритесь, а я побегу искать Валиде-султан и Шафак-султан, — заявил Али, а затем ловко перепрыгнул через валявшийся на полу коптящий факел. Много ума не надо, чтобы понять, что факелы — это очевидный признак мятежа.       — Бей! — воскликнул, как никогда громко, оруженосец Али сзади, — вы горите!       — Как горю? — с упреком обернулся Али, а потом посмотрел вниз и убедился, что не случайно его ноги сейчас опутывал подозрительный необъяснимый жар.       — Проклятье-е! — ругнулся Али и швырнул вон саблю: голодные огни настойчиво ползли все выше, сжирая парчовый в пол жилет бея.       — Лягте! Лягте на пол! — посоветовал ему второй солдат. Али же поспешил судорожно расстегнуть пуговицы, чтобы снять этот пресловутый коптящийся жилет.              Селим-эфенди практически сразу, судя по звукам, понял, что наверху кто-то есть. Тем временем наступившее утро вовсе не помогло Нериман-султан справиться с тревогой, а, как оказалось, только усилило ее.       — Они что, вернулись? Сначала подожгли дворец, а теперь хотят и нас поджечь? — рассуждала Нериман, имея в виду бандитов.       — Не думаю, — зажал губу Селим, а после открыл подвальные двери. Сначала Шафак с Нериман прижались друг к другу (свою роль сыграл эффект неожиданности), а после, когда пышноволосой дочке Валиде ударился в глаза образ обгорелого Али, у нее не то, что бы сердце сжалось… Отключился весь неважный на тот момент фон… Бывший муж дрожал как бездомный парень-сиротка, который беззащитен перед внешними обстоятельствами.       — Уверены, что это нападение? — обратился с серьезным лицом к Нериман-султан и ее племяннику Селиму оруженосец. Но что они могли ответить? Потому парень сам объяснил:       — Подожжен только этот дворец. Кто-то знал, что здесь живет Шафак-султан. Ну, или, возможно, намеревались отделаться от Али-бея.       — Значит не война это? — застопорился Селим, посматривая на Шафак: госпожа немедля обернула вспять взор, потому что ее тонкая психика не в силах была лицезреть блестящую, как сало, ярко-алую сожженную поясницу Али.       — Если бы хотели — подожгли бы весь город. Весь Эдирне бы горел, — объяснил оруженосец Али, — а так… Подумайте, кто мог желать зла госпоже, ее мужу, или, быть может, вам, Валиде-султан.       Недоброжелатель, в свою очередь, увеселялся без зазрения совести в местном кабаке: вино здесь сутки напролет льется рекой, греческие рабыни здесь опутывают своими страстными руками, умощенными примочкой из оливок, клиентов. Гогот Фырата-эфенди и его сподвижников на сей раз не просто вбивался, а несколько подрывал общий фон таверны. Одна из гречанок предпринимала всяческие попытки, чтобы спектр внимания шумных гостей был обращен на нее. Однако, когда карманы рвутся от награбленного, так ли желанны дешевые куртизанки?       — За нас! — чокнулся с Фыратом бородатый, словно не мывшийся месяцами, мужик, и пустил кувшинчик по кругу, не обделив ни одного из четверых товарищей.       — Фырат, а наша-то доля где? — видно, что со снедаемой неловкостью, спросил главу банды напарник помоложе.       Фырат немедленно изменился в лице, будто на его место сел другой человек, и имя тому человеку — палач.       — А я говорил, что надо рвать и хватать все, что увидишь на своем пути, — ответил за предводителя другой эфенди, намекнувши на то, что нужно довольствоваться тем, что они награбили во дворце. Фырат одобряюще покивал, еле сдерживая издевательский смех.       — Не-не, ты чего-то? Не пайдет так, — вмешался другой из банды — армянин по национальности.       — Что за скуление, я не понимаю? — огрубел Фырат, надавив локтем со всем усердием на поднос с похлебкой, — мне жену и будущего ребенка кормить надо. Эта проститутка Акджан обобрала меня до последней нитки. Еще раз попадается на глаза — убью.       Пухловатый молодой человек отхлебнул из кувшинчика       — Меня это не устраиват! — поднялся с папирусной табуретки армянин, всплеснув руками.       Фырат зверем уставился на него исподлобья. Обуздав искры буйства, спросил его:       — У тебя что, дома жена, сестра, брат, дедушка, бабушка голодные? У тебя дети голодные?       — Но я тоже должен что-то кушат! — вскричал армянин.       — Правильно ж говорит, — поддержал его самый немытый из разбойников перед тем, как глотнуть спиртного. Реакция Фырата была однозначна: когда он стукнул кулачищем по металлу подноса, из мохнатой черной копны на усах его однокашника хлестнула вишневая струйка, а сам несчастный поперхнулся.       — Довольно выводить меня! — поднялся на ноги Фырат, а потом осмотрелся: не слишком ли его манеры привлекательны для любопытных глаз посетителей. Как итог — никому до них и дела не было, кроме русоволосой кучерявой гречанки, что извивала животом подобно змее.       — Все, я домой! — решил Фырат, прежде посмотревший каждому из четырех товарищей в обнаглевшие глаза. Но подлинная наглость только впереди.       — Дай хотя бы часть, — скорее приказал, чем попросил, молодой парень, уперевшись ладонью в грудную клетку Фырата.       — Не хотел я этого. Ой, не хотел… Да и отмываться потом не хочется, — потупил голову Фырат, болтая сам с собой, — но придется, — развернулся он к напарнику и врезал ему кулаком в переносицу. Парень перевернул вверх дном поднос. Чтобы заступиться за собрата по несчастью, армянин еще даже не подумал вынуть саблю из ножен, как Фырат пнул по ножнам, а потом заехал коленом в лоб приятеля, оттолкнув его в сторонку, чтобы не мешал разделываться с двумя оставшимися. Но тем временем двое в страхе попятились назад, потому что не хотели себе той же участи, что настигла их друзей.       — Что там происходит?! — вмешался управленец кабака, щурясь на спину Фырата. Пальцы Фырата-эфенди молниеносно накинули на голову капюшон. Справный парень прорвался сквозь учиненный им бардак и выбежал из таверны.       Иногда бывает так, что человек привыкает к раскатистым грозам, к прожорливым штормовым волнам и снежным лавинам, которые напрочь оглушают, бесследно поглощают и своим напором убивают. Когда же стихия пресытится людским горем и подкинет страдальцу пару камешков на побережье в знак примирения, все равно чувство того, что где-то еще несется штормовой поток, никак не хочет покидать разум и мысли. То же самое было и с Акджан. Гладившая кошку девушка с бесценным трепетом и непревзойденным воодушевлением проматывала в сценах богатого воображения эпизоды последних дней ее жизни. Быстро вспомнив, что она не нанесла мазь на свое иссиня-фиолетовое веко, Акджан оставила скривившуюся Ласку и направилась за баночкой.       «Это какой-то очень важный урок, который я должна усвоить», — мечтательно размышляла Акджан, не менее мечтательно вернувшаяся в комнату, пока жеманно обтирала ладонь о ладонь, — «внешность, которой я уделяла безмерно много сил и энергии, нанесла мне же подлый удар в виде синяка. Ну что ж, девушка с синяком — каково это?»       — О-й-й-й, — глубоко-глубоко вздохнув, Акджан вернулась к кошке. Как хорошо, когда никто не мешает: брат Сахир ушел за покупками, мама возится с тарелками после обеда, вероятно, все еще переваривая приключения дочери, о которых Акджан, наконец, поведала родне.       — Как же я по тебе скучала, — сняв маску аристократки, девушка с жадностью начала расчесывать серо-дымчатую спинку пушистой красавицы. А красавица сразу замурчала, взмыла хвост трубой, сразу подняла мордашку и полезла целоваться к хозяйке. Акджан чувствовала себя невинным, счастливым ребенком. Но как только скрипнула дверь и в комнату вошли посторонние, Акджан тут же «переобулась» — напряглась, скукожилась и искоса посмотрела на гостя в своей комнате. Пока Алтынджак присаживалась на диван, Акджан вновь «переобулась», а точнее, вернулась к неподкупной естественности, потому что считала Алтынджак полезным во многих смыслах человеком.       — Что там мать про меня говорила? Все еще продолжает называть меня девкой легкого поведения? — не то виновато, не то горделиво, проговорила Акджан, упоминавшая фрагменты из разговора за столом.       — При мне она ничего не говорила, — улыбнулась Алтынджак, — да и потом ты опять придумываешь. Она [мама] просто хочет, чтобы дочь больше не навязывалась ни к каким Фыратам, а то ведь и правда могут убить. Еще легко отделалась.       — Ну хвати-и-ит, — протянула с усталостью и мольбой Акджан, нестерпимо раздражаясь, когда ей дают непрошенные советы, направляют, нравоучают и т.д., — во дворце сначала меня учила, теперь здесь. Все еще от роли калфы не можешь отвыкнуть?       — Вижу, ты опять не в настроении, — хмыкнула Алтынджак.       — Нет, все правда хорошо, — возразила с повеселевшим лицом девушка, а потом представила в приподнятых руках жене брата белокурый мурчащий мешочек шерсти, — она меня успокаивает.       — Не зря ты тогда подобрала ее на лужайке, — вспомнила Алтынджак.       — Ой! — расстроилась Акджан, когда Ласка поспешила унести лапки от назойливой любви хозяйки, — ну вот, убежала… Да уж… Мама в мое отсутствие неплохо ее откормила — такая пухленькая стала.       Мнение Акджан полностью совпадало со взглядом Алтынджак. Акджан опустила голову, чтобы не давать никому лишний раз любоваться ее побитым лицом, и сказала:       — Видишь, какие мужчины гады. На меня подняли руку. Я не знаю даже, как я это переживу. Я…       Алтынджак молчала, ожидая продолжения от собеседницы, однако Акджан сочла это безмолвие равнодушием, и всхлипнула:       — Ах, ты все равно не поймешь меня. Все, неважно. Ты вон вышла замуж за брата. Хах… А я никогда не выйду…       — Что с тобой? Ты из-за лица? Раны же излечатся, это ведь не навсегда, — подчеркнула Алтынджак таким тоном, будто Акджан и правда не понимает этого.       — Да не в ранах дело, — с той же нервозностью ответила ей Акджан, уже даже от своего уничижающего тона не получая удовольствия, просто потому что чувствовала себя ничтожеством: родной дом продали, деньги ей дала Бейхан, а остаток так и вообще Алтынджак подкинула, и Акджан ровным счетом никак не помогла себе. Именно это девушку изрядно донимало и вынуждало ненавидеть себя.       Судя по звукам из кухни Алтынджак быстро смекнула, что чашки и ложки Фелиде-хатун еще не скоро оставят в покое, а потом подсела к снохе поближе.       — Что делать дальше, я не знаю… — выхлопнула из себя Акджан, а потом немедленно поменялась в тоне, заискрив богатой мимикой:       — Но знаю точно одно! — девушка подняла указательный палец. Серьезный вид Алтынджак застыл в ожидании.       — Что я больше никогда не буду прислуживать никому, — закончила Акджан, — мне хватило того кошмара, что был во дворце в Эдирне у Шафак-султан. Рабство — это не мое. Может я еще поэтому стала выглядеть такой уставшей.       — Хорошо, а что ты тогда хочешь? — заинтересовалась Алтынджак, уложив ладони на совмещенные колени.       Кокетливо-интригующая улыбка наплывала Акджан на лицо.       — Хм-м-м! — начала она, вращаясь мысленно в круговерти самых разнообразных, но очень далеких и высоких для себя стремлений, — мне надо заявить о себе. Я не хочу жить здесь. Я это точно поняла. Я с ума сойду. После всего того, что я пережила, я не могу оставить себя на полпути.       — Н-не совсем поняла, — скромно втерлась Алтынджак.       — Вот! — снова включила претензионный тон Акджан, потянувшись рукой за кожаным переплетом позади себя.       — Послушай, — сказала Акджан, пролистнувшая очередную страницу, а затем зачитала: «Зачастую человек, который был все детство подавлен, который не испытывал истинных чувств и признательности со стороны окружающих, который страдал, стенал, как правило, подобен цветку. Потому что он, как и цветок, стремится в зрелости поднять голову наверх и распустить свои лепестки во всей красе, ошеломляя буйством аромата и оттенков все окружающие его садовые деревья и травы».       И Акджан звонко закрыла книгу.       — Как изысканно, — прокомментировала Алтынджак.       — Более чем, — с осуждающей улыбкой произнесла Акджан, — это пишут наши ученые умы и философы. Вот, о чем я должна беспокоиться. И это далеко не все, что я могу тебе рассказать. За времена службы у Шафак и Али в Эдирне я…       — Прости, что перебиваю, а вот Шафак-султан и Али-бея правда ты?.. — вмешалась Алтынджак и замялась.       — Что? Я? — раскрыла глаза Акджан, очевидно настроенная враждебно.       — Поговаривают, что-о… Ну да неважно. Я что-то напутала. Все, не имеет значения, — отказалась от надуманных слов Алтынджак, потому что не хотела ругаться с собеседницей.       — Что я их развела? — усмехнулась догадливо с горечью Акжэан, — п-хах! Наверняка Нериман разнесла на всю столицу эти сплетни, как будто я разрушила их брак. Мне все равно, что ты думаешь обо мне, Алтынджак. Я не должна страдать ни от чьего мнения. Ничего противоестественного я не сделала. Да и куда уж мне… С таким-то лицом теперь…       Алтынджак слушала сноху и переживала невероятную тяжесть при общении с ней.       — Я хочу вернуться во дворец султана. Он писал как-то маме, предлагал мне приступить к обучению в медресе. А мы упустили этот шанс, — поведала о намерениях Акджан.       — Я ушам своим не верю, — отодвинулась чуть поодаль Алтынджак, — когда-то ты без оглядки убегала из этого дворца, а теперь хочешь поселиться там?       — Заметь, что меня всегда туда тянуло. Знаешь, это как ложку дегтя соединить со стаканом меда, — объяснилась метафорично Акджан.       — И зачем же тебе все это надо? — искренне заинтересовалась Алтынджак, стараясь посмотреть на Акджан другими глазами, — ну, а вообще, для девушки в твоем возрасте это нормальное желание. Каждая стремится к тому, чтобы стать наложницей-фавориткой повелителя.       — А-хах, я что, такая дура? Я похожа на гаремных клуш, которые днями напролет прозябают в комнатах в томлении, когда же их призовет султан Абдулла? — обсмеяла догадки Алтынджак Акджан, — Алтынджак, — посмотрела она на нее так, словно разочарована в ее сообразительности, а затем добавила важные для себя слова:       — Даже если бы я и выбрала любовь, как любая нормальная девушка в свои годы, то любовь не выбрала меня. Не видишь? А мое так называемое дерзкое поведение, мои грубости, все мои тщетные и глупые, я это знаю, попытки присвоить себе чужое — это все из-за нехватки любви. Поверь мне, Алтынджак, я тебе говорю чистую истину. Я все это изучила уже по книгам из библиотеки Шафак. Я достаточно много поняла и считаю себя более мудрой, чем тогда, около трех лет назад, едва я только появилась в султанском дворце. Да, и я ведь те свои опрометчивые поступки не оправдываю. Я поступала безумно некрасиво. От осознания этого мне становится еще тяжелее. Но я сумела… Я просто сумела найти объяснение этим поступкам. И я понимаю, что я только в начале пути. Предстоит долгая и скрупулезная работа над собой. Понятия не имею, сколько это продлится, но в одном я убеждена окончательно: пока я не приму себя, пока не полюблю свой образ и свою самость, пока не перестану гнаться за мнимыми идеалами и растворяться в каждом вокруг, я никогда не смогу выстроить нормальные взаимоотношения ни со служанкой, ни с евнухом, ни уж тем более с падишахом империи. Надеюсь, ты запомнила и поняла, что я сказала.       — Хм, — послышалось от покосившейся Алтынджак, — какие в тебе горят амбиции, хатун. От их пламени даже дышать тяжело.       — Успокойся.       — А я из-за какой-то Сары вылетела просто так из дворца, — с досадой и злобой вспомнила бывшая калфа.       Вместе с открывшейся дверью в комнату просунулась голова Фелиде-хатун с вопросом:       — Все хорошо?       — Да, мама, — ответила ей через плечо Акджан, — пожалуйста, выйди пока.       — Ой, Аллах, — по неведомой причине выдохнула Фелиде, — пойду кошку покормлю.       — Что ты там говорила про Сару? Ну-ка, ну-ка, — насела на подругу Акджан, страстно заинтересовавшись. Оно и понятно: Сара — это особая страница во дворцовой жизни Акджан.       — Она подло оклеветала меня, опозорив на весь дворец и заклеймила убийцей. Если ты помнишь Гюльджие-хатун и ее гибель в хаммаме, то я тебе Аллахом готова поклясться, что это не я ее убила. Это Сара, будь она проклята, — рассказала Алтынджак, а потом абсолютно каждый аспект тоги инцидента изложила в мельчайших подробностях.       — Почему я об этом не знала? — невольно повысила и без того дерзковатый голос Акджан, — и почему ты не сказала Валиде и повелителю, что ты не причем? Почему? Замуж так сильно хотела?       — Я говорила, я сотни раз говорила! Я умоляла на коленях Нериман-султан. Но эта гадина настолько, ты понимаешь? настолько ловко все обставила, что она осталась в почете, калфой еще стала, а меня вышвырнули прочь из дворца, — с горькой обидой разъяснила Алтынджак.       — Мерзкая дрянь. Дьяволица! — стиснув зубы, обдала она бранью Сару.       — Задушила бы ее своими руками, — выпалила жена брата Акджан.       — Вот такая Алтынджак мне нравится! Вот! — поднявши кверху ладонь, похвалила подругу Акджан, — пошли со мной во дворец? Ты убьешь Сару, а я… То есть, ах… То есть ты убьешь…       Акджан всегда знала, что ее взбалмошная речь в ряде случае опережала здравый ум, как сейчас.       — А ты что задумала? Кого ты хочешь убить? — испуганно и удивленно уточнила Алтынджак       — Да я просто так сказала. Не обращай внимания, — отмахнулась Акджан.       — Во дворец мне нельзя, — объяснила Алтынджак.       — Валиде-султан сейчас нет во дворце. Ее ведь тоже выгнали, — злорадно произнесла Акджан, — видишь, значит есть в мире высшая справедливость.       Алтынджак и глазом не моргнула.       — Кстати, знаешь, кто ее отверг? Нашу Валиде, — переполняясь эмоциями, заиграла Акджан, — шейх Ирек! Красавец наш, от которого видите ли все без ума!       — Боже мой, — вырвалось из Алтынджак с усмешкой.       Акджан поддержала ее реакцию сладким хихиканьем.       — Поехали во дворец, умоляю! Я зайду к падишаху, паду к нему на колени и буду умолять взять меня на учебу во дворец, а ты… Ну-у-у… Тоже со мной будешь! Повелитель может и разрешит тебе остаться. Он-то подобрее своей мамочки, — настаивала на своей идее Акджан.       Алтынджак сомневалась.       — Пожалуйста-а-а. Я хочу посмотреть, как Сара корчится от боли. Тем более у тебя есть тысячи причин, чтобы отомстить этой гадине по полной, — не отставала от жены брата Акджан.       К сожалению, за неимением четкого плана действий, Алтынджак если и не отказала прямо, то дала понять, что не готова никого убивать, хоть и жаждала отомстить.       Раздосадованный известиями от великого визиря Махмуда-паши султан Абдулла не похож был на человека, готового с радушием принять во дворце сосланную мать. Взвинтив на лакированной деревянной оправе глобус, Абдулла пристально и отстраненно вместе с тем посматривал на рябь Евразии, Африки и Нового Света, и во второй раз уточнил у Махмуда-паши — медленно, лениво:       — Значит, ты мне говоришь, что служанка Бейхан-султан ни в чем не была виновата? Что ты говоришь вообще? Я вообще не понимаю…       — Повелитель мой, давайте еще раз, — сосредоточился Махмуд-паша, понимая, насколько Абдулле тяжело осознавать ошибочность своего приказа, — позавчера, как вы сами и видели, я осмотрел еще раз покои Бейхан-султан — ничего подозрительного не нашел. Потом же я вспомнил самое главное государь. Зехра-хатун — это она. Эта женщина напоила меня вином, а сама выкрала флакон из моих покоев, чтобы подкинуть его к Бейхан-султан и оклеветать ее служанку Нише, понимаете, в чем дело?       — Нет, — словно пьяный, покивал Абдулла.       — Повелитель, извините. Моя вина, — смутился и скрючился Махмуд-паша, — не разобравшись, я поспешил с выводами.       — Нет, ты не поспешил, — осуждающе и расстроенно произнес Абдулла, встав из-за рабочего стола, — ты допустил грубую ошибку. Но смерть этой несчастной девочки Нише — это ноша сугубо на твоей совести.       — Да, — согласился Махмуд, осознававший свою вину.       — Кто отравила тогда Гюзель-султан? Ты мне это скажи! Кто это средство подлил нам в тарелки? Служанка Гюзель? — поднял голос на визиря турецкий султан.       Махмуд-паша ждал оплеуху. Дрожащий голос кое-как вымолвил:       — Да, она. Эсма-хатун, как я тогда и предполагал…       — Оф-ф-ф, — послышалось от султана Абдуллы, а после чего в покои постучали — примчался Ирек-эфенди.       — Пустите, — махнул рукавом плаща сгорбившийся падишах.       — Повелитель, добрый вечер, — низко поклонился бывший шейх и свечной мастер.       — Молчи лучше, — осадил его разбитый падишах.       Махмуд состроил такой вид, словно Ирека здесь и нет в его поля зрения и он для него пустое место.       — Простите, если не вовремя, но вы сказали сообщить вам, если вдруг граф Брайан продолжит настаивать на выкупе королевы Маргариты, — рассказал Ирек.       — Во-первых, не королевы, — поправил Ирека не без укора Абдулла, — а во-вторых, я же сказал на Совете, что ни о каком выкупе, подкупе и так далее, речи не может идти. Маргарита-хатун в моем гареме. В моем гареме!       — Понял Вас, — сказал Ирек, — так и передам графу.       Ирек вышел, после чего по просьбе Абдуллы покои оставил и великий визирь.       — Мне подумать надо, — с этими словами Абдулла распрощался с Махмудом-пашой.             Султану вдруг вспомнилась первая неделя его пребывания на троне: тогда он тоже, как и теперь, мечтал скрыться от обязанностей падишаха, превратиться в какого-нибудь духовника, проповедника или дервиша, и бежать прочь из золотой клетки под названием «дворец».       — Стража! — воскликнул Абдулла, — позовите Муслима-агу.       Нещадный влажный ветер с пролива обдал холодком полуобнаженные плечи Маргариты и госпожа тихонько чихнула в ладонь. Когда Муслим-ага сказал ей, что падишах желает видеть донну, последняя засверкала как бриллиант в ее короне, что теперь прозябает в комнате. Но сердце вовсе не сияло так ярко, потому что камень не способен блестеть. И все-таки англичанка, воспользовавшись уютными пятью минутками одиночества на султанской террасе, помолилась Иисусу Христу, поблагодарив Господа за ниспосланную благодать. Уж насколько она была разочарована в своем покойном муже Генрихе, которого отравила, а в турецком султане подмечала черты породистости и благородства.       Султан Абдулла вернулся на террасу с книжищей, на корке которой было нацарапано позолотой «КОРАН», и кинулся к фаворитке. Молодой мужчина заботливо и нежно опутал ее жилистые плечи бирюзовой шалью, а затем облек фактурное лицо шелковистым платком. Расположившись близ фаворитки поудобнее, Абдулла спросил:       — Ты готова?       — Это серьезный шаг, — сказала почти без акцента Маргарита, не отрываясь глаз от Корана.       — Все правильно, — поддержал ее Абдулла.       — Значит так нужно, — быстро согласилась бывшая королева.       — Я рад, — растворился в улыбке Абдулла, а затем распахнул толстенную книгу и попросил Маргариту:       — Я буду произносить слова из Шахады, а ты повторяй за мной. Девушка моргнула.       — Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и ещё свидетельствую, что Мухаммед — посланник Аллаха…       Отвар из корневищ кровохлебки и спорыньи успокоил невыносимые спазмы Бейхан-султан. Безгласная нежная госпожа наслаждалась теплым влажным декабрьским утром, будучи на террасе; любовалась верхушками необъятных сосен и молилась о скорейшем выздоровлении сына — Хасана.       Некий гул, перерастающий в рев и бешенство, перемешал мысли беременной женщины. Благо, что с террасы Бейхан-султан виден первый дворцовый двор, иначе бы она никогда не узнала, что около ворот вот уже которую минуту скандалит приехавшая из ссылки Нериман-султан, а за ее спиной чернокудрая Шафак-султан, чела которой даже и не рассмотреть под копной локонов. Рядом с ними незнакомый мужчина.       — Я здесь Валиде-султан! И ты обязан меня пропустить! Мы чуть не погибли с дочерью и племянником! Али-бей чуть живьем не сгорел! Ты меня не слышишь?! — кричала она с надрывом, вероятно, на стражника, — немедленно впусти нас во дворец к повелителю!       Бейхан-султан поспешила в комнату: интересно же узнать, что там произошло. Служанкой госпожа так и не обзавелась. Потому, что Гюзель-султан так и не приставила к ней никого, несмотря на высокопарные обещания.       Комната для занятий уже вовсю наполнилась тонким шлейфом жасмина. Рабыни о чем-то сплетничали и хохотали, прилежно склонив локти на учебники на партах. Словно открывшееся жерло вулкана, в комнату внеслась Сара, тут же осадив болтовню командным голосом:       — Языки еще не отвалились столько бубнить? Ба-ба-ба-ба-ба! Открывайте учебники!       Сара заняла соответствующее место, однако рабыни настолько потерялись и изумились, что вместо урока принялись шушукаться.       — Почему снова она у нас? — с возмущением обратилась к однокашнице наложница.       — Сама не поняла, — вытаращила глаза соседка по парте. Не успела и дыхнуть повторно, как по ее затылку прошлась стопка из бумаг в смачных руках прачки. Нависший над головой рабыни стан Сары гаркнул:       — Я сказала открыть учебники, а не рты!       — О, Аллах, как она мне надоела, — вздохнула одна из рабынь на последней парте, пока соседка не ткнула ее локтем и не попросила замолчать, чтобы не отхватить по затылку.       — А ты что сидишь, хатун? — прицепилась Сара к калфе, укромно наблюдавшей за уроками в зашторенном уголке залы, — не видишь, что это менять пора? — намекнула она на разыгравшиеся благовония, размещенные на тумбе. — Дышать уже нечем!              Когда Гюзель-султан убедилась, что ни одна из наложниц в общей спальне не отвлекается на свои неважные дела, она громогласно заявила:       — Сара возвращается и к обязанностям калфы, и к урокам во дворцовой школе! Шестая, восьмая группа, имейте это в виду!       Под шестой и восьмой группой госпожа подразумевала учебные группы из наложниц.       — Кроме того! — продолжила Гюзель-султан и протянула руку к долговязому мужчине, который словно по заученному сценарию сделал пару шагов вперед, — Насух-ага — слуга покойной Зехры-хатун — отныне будет прислуживать во дворце наряду с остальными евнухами.       — Честь вам, госпожа, — возрадовался габаритный Ага.       Никто так не сморщился на словах о повышении Насуха как Муслим-ага. Он вообще не может адаптироваться к гарему под управлением Гюзель-султан. Во времена Валиде-султан мать падишаха хотя бы защищала его от издевок Насуха. Что теперь ждет евнуха, он и предполагать страшился.       — Госпожа! — к гордой и лучезарной Гюзель-султан, ни к волосинке, ни к позе, ни к манерам которой не придерешься, подбежала личная служанка.       — Повелитель вас хочет срочно у себя видеть, — сообщила Эсма-хатун, — честно говоря, он почему-то так злобно посмотрел на меня. Попросил меня обязательно присутствовать.       — Ну а… а для чего? — заикнулась Гюзель.       Эсма лишь заметно нервничала, но, понятно дело, что причины не знала сама.       — Ну пошли, — нерешительно согласилась Гюзель, — мне что-то не нравится это.       Ожидая вестей от Ирека по поводу дяди Маргариты Брайана, Абдулла воспользовался свободной минуткой и уточнил у подоспевшего Махмуда-паши, пока не забыл:       — Подарки для Бейхан-султан уже отправили в ее покои?       — Да, я видел, как Насух-ага с Муслимом несли сундуки к ее комнатам, — отчитался визирь, правда оба спорили о чем-то, да так громко.       — Я теперь не знаю, как смотреть ей в глаза после Нише… — замялся Абдулла.       Подоспел Ирек.       — Государь, граф Брайан с самого утра ломится во дворец и просит ему вернуть племянницу. Он сказал, что «если вы не вернете Маргариту живой и здоровой, я пролью кровь», — сообщил Ирек.       — Это было ожидаемо, — поджал губы Абдулла, а потом бодрым тоном заявил:       — Ну что, готовься, Махмуд-паша. В пятницу рано утром выступаем. Это уже окончательно. Довольно играть на наших нервах.       — Отлично, государь. Армия наготове, — успокоил государя Махмуд.       — Но прежде! — зашагал по комнате правитель с сомкнутыми за спиной руками, — я должен сообщить вам очень важную новость. Новость касается меня и Маргариты-хатун.       Ирек с Махмудом никогда из-за неприязни в глаза друг другу не смотрели, а теперь переглянулись. Но еще через мгновение они оглянулись на дверь, потому что там, снаружи, кричал голос подоспевшей Валиде Нериман-султан. Прежде высланная госпожа требовала, чтобы ее пустили к сыну-повелителю.