42 глава

      Абдулла навострил уши, но почти сразу сообразил, что творится прямо на пороге его покоев.       — Кто это? Мама приехала? — окаменел Абдулла, — я думал, она мудрее.       — Пошел прочь, я сказала! — на этих словах Нериман вошла в комнату, если не сказать, что въехала. Слуга с той стороны поднял с пола упавшую чалму. Махмуд-паша первым это заметил и, признаться, впервые видит, как сама мать правителя дает тумак челяди. Некоторым из них иногда даже на пользу, а не во вред такая профилактическая процедура, как считал Махмуд. Меньше носом клевать будут, проворонивая то убийц, то отравительниц.       — Повелитель, — холодным голосом сказала в поклоне и Шафак-султан. Семимесячного султанзаде Орхана оставили в сопровождении няни за дверьми — ни к чему малышу впитывать в себя гнет, исходящий от родственников.       Ирек потупился, когда понял, что Нериман продырявливает его своим взглядом, как только она заметила бывшего любовника.       — Его еще не хватало, — цокнула шепотом мать империи, закатывая все выше глаза.       — Сынок, здравствуй, — удосужилась поздороваться с Абдуллой Валиде, — пусть он выйдет отсюда, — намекнула она на Ирека, кивнув в сторону мужчины в ясной, точно белый снег, кандуре.       — Мой повелитель? — свечной мастер обратился к Абдулле, выпрашивая позволения у него.       Нериман-султан еще с раннего утра не совладала с эмоциями, а теперь так и вовсе.       — Что «мой повелитель?» — крикнула она злостно прямо в аккуратно стриженное аристократичное лицо Ирека, — тебе Валиде-султан отдала четкий и ясный приказ. Выйди вон отсюда!       Махмуд-паша расплылся от счастья, потому что всегда приятно, когда недруга принижают.       Ирек поклонился повелителю и беспроблемно оставил покои. Однако покои не спешили оставлять дворцового ювелира — в пороге ожидала Гюзель-султан, ее служанка Эсма-хатун, а также двенадцатилетний Коркут. Как-никак Гюзель пожелал видеть правитель.       — Ирек-эфенди, здравствуйте, — плавно поприветствовала мужчину Гюзель-султан, стараясь разобраться, что тут происходит в опочивальне повелителя.       — Здравствуйте, моя госпожа, — учтиво отвечал Ирек.       — Валиде-султан приехала? — опешила Гюзель, узнав ее по голосу и профилю.       — Гюзель, заходи-заходи! — покивал к своей персоне из покоев Абдулла.       — Вы тогда подождите здесь, — обратилась прекрасная госпожа к Эсме и сыну — Коркуту.       Достаточно было увидеть соболиные шкуры, что шелковистыми мехами развалились на плечах статной Валиде-султан, чтобы понять, для чего Гюзель понадобилась среди бела дня так внезапно Абдулле. Гюзель была уверена, что Нериман возвращается к своим обязанностям, а султан счел необходимым уведомить об этом семью. От этих страхов и наваждений румяное личико Гюзель-султан побелело.       Турецкий падишах будто не просто посматривал, а сканировал томленые лица госпожей и Махмуда-паши. Солнечный луч ударился о лакированный сочно-изумрудный жакет Абдуллы и разнесся от него по всей опочивальне, слепя присутствующих.       — Прежде всего благодарю вас за оперативный визит. К каждой из вас у меня будет личный разговор, — разъяснился султан Абдулла, теряясь от допытывающих взглядов, а после изменился в голосе:       — Однако же! — мужчина развернулся на пару мгновений к террасным дверям, — позвольте сообщить вам наиважнейшее. Прежде, чем сказать, я бы хотел видеть в ваших глазах не осуждение и страх, а повиновение. В конце концов я не только ваш сын, брат или любимый человек. Я- ваш повелитель. Я — тень Аллаха на земле.       Нериман-султан просто не могла не взмыть вверх глаза, потерявшая на фоне стресса всяческое терпение.       — Сынок, давай к сути, — поторопила Абдуллу Валиде.       Только молодой падишах открыл рот, как в покои подоспел Насух-ага — без пяти минут новый телохранитель султанских покоев.       — Повелитель, простите. Шейх-уль-ислам Хасан Акари прислал это, — уведомил на ушко Абдуллу двухметровый мужлан.       — Что он решил? — затаил дыхание султан.       — Гюзель, — произнесла неоднозначно Нериман, чем всколыхнуло горячее и пугливое сердце невестки. Та ведь и не рассчитывала, что после холодка, пронесшегося между ними, Валиде обратит на Гюзель свой взор.       — Иди-ка сюда, — воспользовавшись суетной паузой, мать правителя кивнула к своей особе.             — Слушаю, — чуть преклонилась Гюзель, когда подошла.       — Ты вернула Насуха-агу на прежнюю должность? — спросила Нериман.       Гюзель посмотрела в спину прислужника, и сглотнула:       — Ну… мне же…       — А Сару? — задала второй вопрос Валиде, поняв все и без лишних слов.       — Повелитель разрешил. Я не причем, госпожа, — вовремя нашла, что сказать, прекрасная госпожа.       Шехзаде Коркут тем временем, чтобы не скучать, вполне занятно проводил время прямо у дверей отца-повелителя.       — Ты и воина из воска сможешь слепить? — не отставал от разговорившегося Ирека-эфенди старший наследник.       — Да легко! — хвастливо произнес свечной мастер, выгнанный Валиде из покоев.       — Пошли в твою мастерскую? Я тоже хочу научиться лепить из воска. Пожалуйста! — настаивал двенадцатилетний сорванец, таща за собой белый плащ Ирека.       — Да я не против, раз уж наследник так хочет, — заулыбался Ирек, обнажив великосветскую улыбку. Улыбку, на которую неволей обернулась Эсма-хатун, став таять как свечка.       — Шехзаде-е, — мнимо перевела она взор на мальчишку, — давайте прежде дождемся вашу матушку. Не нужно никуда убегать.       — А долго еще? Что там за столпотворение у отца?       Любопытство подростка позабавило служанку с Иреком. Немного отвлекшись, бывший шейх учинил поклон:       — Госпожа.       Эсму передернуло, как только она поняла, что ей в спину дышала подошедшая Бейхан-султан. Собственно, ей Ирек и поклонился. Немая беременная женщина указала пальцем на двери повелителя.       — Боюсь, вас сейчас не примут, — пожал плечами Ирек в ответ Бейхан, а затем заключил:       — Похоже, намечается серьезный разговор.       — Кстати, вы видели Али? Он вместе с Шафак-султан и стражником направлялся в комнату. Он выглядел странно. С ним что-то случилось, не знаете? — поставил всех в тупик своим вопросом наблюдательный сын Гюзель — Коркут.       — Валиде-султан, что я вам сделала? Почему вы так охладели ко мне? — задала давно мучающий себя вопрос Гюзель, пока Абдулла разговаривал с Насухом-агой.       — Надо объяснять? — удивилась Нериман, — ты вместе с Зехрой спелась против меня. Я давно наблюдала за тем, как вы с ней перешептываетесь. Поверь моему опыту в этом гареме: я вижу и слышу больше, чем кто-либо другой.       — Поэтому вы убили Зехру-хатун? — подумалось Гюзель.       — Бред, — не согласилась Нериман.       — А, — вдруг вспомнила мать старшего наследника, — вас же поймали в темном углу с Иреком. И вы устранили свидетельницу?       Нериман не понимала, к чему эта ядовитость. Словно невестка намеренно желает испортить с ней отношения. Шафак-султан позволила себе протиснуться сквозь женщин, отнюдь не церемонясь.       — Что ты себе позволяешь? — сделала она замечание Гюзель-султан.       — Простите, Шафак-султан, — извинилась Хасеки Абдуллы.       Нериман будто не очами, а сердцем поулыбалась дочери, ведь так приятно, когда тебе помогают.       — Вместо Сары назначь калфой кого-нибудь другого. Хоть и свою Эсму. Насуха-агу я во дворце видеть не желаю, — настояла на своем распоряжении Нериман, обратившись к Гюзель.       — Простите, а зачем вы приехали? — сменила тему Гюзель.       — Сделай, как я просила, — а Валиде вернулась к прошлому вопросу.       — Но в гареме сейчас я управляю! — повысила голос Гюзель, чувствуя, как пытаются подавить ее полномочия.       — Не бросайся громкими словами, Гюзель! — как гром среди ясного неба жестко осадил мать старшего сына Абдулла. Лишь Аллах знает, как давно государь заслушивается перепалками матери и наложницы. Повелитель кивнул женщинам, приказав им прекратить суету.       Капля пота защекотала бровь Гюзель-султан, пока она возвращалась в центр опочивальни. Нервность госпожи только бы слепой не заметил.       — Нет, Гюзель, — произнес султан Абдулла. Гюзель-султан застыла статуей, пока ее нутро жарилось от страха перед предполагаемым решением.       — С сегодняшнего дня твои полномочия подходят к концу, — объявил Абдулла.       Мать старшего шехзаде не обмолвилась и словом. Женщина судорожно моргала, только бы не видеть ничего в округе. Соленая капля прихватила ресничную тушь и поволокла вместе с собой по щеке, оставив безобразную кляксу на коже.       Уверенный и непоколебимый, властный и горделивый, султан Абдулла выпер вперед грудь, всецело довольный решением духовника, изложенном в письме.       — Я вам кое-кого представлю, — заинтриговал госпожей и визиря Абдулла — всех, кроме Гюзель. Она ничего не хотела слышать.       Когда Нериман опешила от горделивой походки вошедшей с террасы Маргариты, то поняла, что сильно недооценила свои ожидания. А эта виноградинка, так элитарно брошенная чужеземкой себе в рот, ударила по самолюбию Нериман.       — Гюльбахар-хатун, — представил родне англичанку султан Абдулла. Англичанку по крови, но мусульманку по зову сердца. Соответственно, переход в ислам предполагает смену имени.       Проглотив плод, Маргарита-Гюльбахар обкидала госпожей улыбкой, так как Абдулла для нее — каменная стена, что убережет от интриг и заговоров.       — Гюльбахар — потому что благодаря ей на лужайке к весне мы вырастим настоящий розовый сад, — объяснил значение имени Абдулла. Повелитель не был уверен, что рассаду роз Маргарита привезла лично для него из Англии, да и тем более об этом сообщила не сама бывшая королева, а ее услужливый пес Гарри. Но любой подарок, пусть даже обыкновенная рассада, уже значим.       Гюзель-султан поникла настолько, что ее стан не спасал ни роскошный наряд, ни данная ей от природы красота.       Абдулла сглотнул, чтобы подготовить себя морально, а после сказал:       — Валиде, я принял решение. Я хочу связать себя узами брака с Гюльбахар-хатун.       Гюзель-султан непроизвольно ахнула, словно пробудившись и восстав из пучины отчаяния и впав в еще большее, сокрушительное отчаяние. Она готова признать, что большего удара ей еще ничто в жизни не наносило. Шафак-султан со страхом смотрела в напряженный профиль матери, предчувствуя скандал вселенского масштаба. К тому же, учитывая, что они недавно пережили. Англичанка же расцвела. Ее губы обнажили белоснежные зубы. Она догадывалась о таком решении еще прежде.       — Если позволит Аллах, проведем никах весной, после военной кампании, — добавил Абдулла.       Махмуд-паша стал единственным человеком, который не поскупился на искренности.       — Мои поздравления, повелитель, — не без нотки удивления произнес великий визирь.       — Поздравляю, повелитель, — подхватил Насух-ага.       Чтобы Нериман-султан не взорвалась, Шафак обволокла ее ладонь своими холодными пальцами, но мать высвободилась. Затем она, дыша, как подстреленная добыча, вымолвила:       — Еще слово скажете… и я вас казню обоих.       Голос султанской матери отдавал стальным холодом.       — Что? — поднапрягся Абдулла.       — Валиде! — послышалось от Гюзель.       Восклицающий шепот Гюзель-султан даже теперь взывал к матери падишаха, потому что, как ни крути, но ей никто не поможет при дворе кроме Нериман-султан.       — Сынок, ты шутишь? — не поверила Валиде. А пока она подбирала слова, чтобы описать, какой позор и кошмар душит ее сейчас, Шафак-султан вскрикнула:       — Гюзель!       Чувства оставили мать старшего наследника, сбив ее с ног. Эмоциональное перенапряжение подкосило прекрасную госпожу.       — Гюзель-султан плохо! — сообщила Шафак-султан, успев подхватить под мышки женщину, едва та встретилась головой с ковром.       — Махмуд-паша, отнесите ее в покои! — распорядилась Нериман-султан, засвидетельствовав случившееся.              — Гюзель-султан? Что случилось? — изумился Ирек, увидевший бледный лик госпожи, пребывающей в беспамятстве, в руках Махмуда.       — Ну-ка помоги, — обратился к Иреку визирь.       — Мама! — запереживал Коркут и поспешил вместе с Эсмой, Иреком и визирем к покоям матери.       Бейхан-султан, тоже ожидавшая в пороге, толком ничего не поняла, а потому побрела за остальными.       — Сынок, — обратилась к Абдулле Нериман, проводившая Гюзель-султан, — выведи эту женщину отсюда. У меня к тебе серьезный разговор, — намекнула она на Маргариту, т.е. Гюльбахар.       Только Абдулла открыл рыт, как Гюльбахар спасла ситуацию, проделав шаг вперед.       — Я выйду, — согласилась она, отлично понимая, что может чувствовать сейчас Нериман-султан.       Оставшись наедине с дочерью и сыном-султаном, Валиде-султан крикнула:       — Послушай меня внимательно!       Абдулла покосился, смотря на что угодно в комнате, только не на мать с воплями.       — Ты хочешь меня убить? Ты хочешь окончательно меня растоптать? Нас чуть живьем не сожгли в Эдирне! Шафак спроси! Она подтвердит.       — Повелитель, — тут же вмешалась чернокудрая госпожа, — это так. Простите, но мы едва не погибли, и я ожидала как минимум…       — Не унижайся, дочка! — прервала ее Нериман.       — О чем вы говорите? На вас неверные напали? — испугался инициативный падишах.       — Откуда я знаю, кто?! Али тоже чуть не погиб! Я видела, какими ожогами покрылось его тела. Сама все видела! А ты стоишь сейчас передо мной и говоришь «смотрите — она моя будущая жена " — передразнила сына Нериман.       — Но я же не знал! — высказался в свое оправдание Абдулла, — как сейчас Али?       И словно сами небеса подослали правителю ответ. Ответ в форме Насуха-аги. Долговязый раб вернулся, чтобы отчитаться.       — Как там Гюзель? — спросил тут же Абдулла.       — С госпожой сейчас лекарь. С ней-то все обошлось, а вот Али-бей совсем плох. Селим-эфенди сейчас у него, — сообщил Ага.       — Мама, — повернулась Шафак к Валиде, — позвольте я пойду туда? К Али.       — Шафак, — с ноткой осуждения произнесла Нериман, поскольку не понимала, что еще дочь может связывать с мужчиной, с которым она развелась.       Повелитель же разрешил сестре навестить Али.       — Абдулла, только через мой труп ты женишься на этой чужестранке. Я тебя предупредила, — пригрозила сыну-султану Нериман, пока тот посмеивался и ухмылялся. Стальная походка Валиде привела ее к самому носу сына. Женщина приподняла шею и затрясла указательным пальцем у переносицы Абдуллы.       — Ты не сделаешь этого! Ты меня понял?       — Мама, вы зря переживаете. Вы расскажите лучше, кто на вас напал?       После того, как Нериман поделилась во всех красках подробностями восстания, пожара, сценами их с дочерью и племянником перебежек по подвалам подобно крысам, женщина ожидала пересмотра решения сына. Однако Абдулла пообещал лишь в военном походе наказать негодяев, даже не подозревая, что за набегом на дворец стоит «ухажер» Акджан — Фырат.       — Она из другой династии. Она не наша-а-а, пойми, — настраивала против Маргариты-Гюльбахар сына Нериман, — где это видано, чтобы падишах женился? Ты хоть думаешь, что ты делаешь? А гарем тебе на что?       — Слава Богу, не я первый в истории нашей страны, кто позволил себе жениться на наложнице, — привел в качестве довода Абдулла.       — Меня не интересуют те падишахи. Меня волнует, что будет с нашим государством в будущем.       — Матушка, — буркнул правитель, устав от причитаний, — вы когда уезжаете?       — Вот значит как? — с обидой шмыгнула Валиде.       — Валиде-е-е, — протянул Абдулла не без стыдливости, но и не без чувства долга. Как-никак, госпожа провинилась. На ее совести смерть человека и недозволенная связь с Иреком.       — Я тебе не позволю жениться на этой женщине и так позорить нашу династию. Зачем тебе этот никях? Пусть останется в фаворитках, — посоветовала Нериман.       — Поймите, так нужно. Я же не назло вам всем принял такое решение, — объяснил падишах, — так нужно. Я уже все решил. И будьте уверены: те, кто посягнул на вашу жизнь в Эдирне, дорого за это заплатят. Завтра мы выступаем в путь. Я никого не пощажу.       Слезы чуть не облили щеки Нериман — всё от сожаления: она бы хотела прочесть сыну молитву на грядущий путь, как это было всегда накануне военных походов, но понимала, что ее мольбы и проповеди отнюдь не сдались черствому сыну. Они никому не нужны…       — Знай, что ты растоптал меня сегодня, — глухо произнесла Нериман, а потом, собрав волю в кулак, и несмотря на то, как остро скрипело сердце, выдохнула:       — Уеду…       Абдулла сначала не поверил.       — Уеду, чтобы не видеть позора, до которого я дожила. Возьму с собой Шафак, внука и перееду в Бурсу, как ты и просил, — приняла решение Нериман.       — Но зачем же в Бурсу? Коль уж вы в столице, я не имею права вас так далеко высылать. Старый дворец…       — Никакого Старого дворца. Я тебе не Гюзель, и если уйду из гарема, то только с гордо поднятой головой.       — Какой же у вас тяжелый характер, — всхлипнул Абдулла, — вы играете на моих чувствах, матушка.       — Пусть гаремом Гюзель управляет! Или Бейхан! Или эта англичанка, а?! Кого ты поставишь? — вновь разошлась Нериман.       — Мама, вы же слышали, что я Гюзель снял с должности. Это она подлила нам то средство. Бейхан не причем. Махмуд-паша все проверил.       — Ну вот и выбирай: кто остался? Ах да-а-а. Вспомнилось мне. Может еще Акджан позовешь? Пусть правит с тобой вместе на пару?! — намеренно причиняя себе боль, предложила правителю Валиде-султан. Яхонтовые серьги и жемчужные браслеты на ее теле то и дело прыгали во время активной жестикуляции госпожи.       — Прекратите этот карнавал, — выставил вперед ладонь Абдулла.       С полминуты помолчав, Нериман-султан убедила себя в том, что точка невозврата уже позади. А раз так, то она и позволила себе сказать:       — Ты мне больше не сын. Ты убил во мне всю любовь и заботу к тебе.       В какой-то момент султан Абдулла помыслил о пересмотре своего решения насчет матери — может стоило ее и оставить во дворце — но государевы чувства и обязанности взыгрывали в нем острее и ярче, чем хотелось. Еще покойный дедушка — султан Мустафа — его заверял: «Неважно, кто перед тобой — мать, брат, сестра, внук или сын — ты лицо империи. Так не позволяй же, чтобы тебе плевали в глаза».       Двери под напором Валиде разлетелись в стороны, побившись о мраморные косяки, и мать правителя штормовым потоком пронеслась по коридору, вынудив тело Маргариты-Гюльбахар, что ожидала у порога, трепетать от вопиющего ужаса. Будучи далеко не глупой женщиной, иностранка догадалась, что султан с матерью крепко повздорили. И наверняка из-за нее. Тем более этого не скроешь, когда все крики отчетливо слышно даже за дверьми.              Обезболивающие быстро погрузили Али-бея в приятный сон. Особенно на фоне пережитого стресса. Шафак-султан, будучи у изголовья обгоревшего бывшего мужа, понимала, что ее невинные жесты вовсе не так невинны: тонкие пальцы поглаживали усы, щекотали обагрившиеся щеки мужчины. Селима-эфенди, дежурившего в комнате Али, застало врасплох противоречие чувство: молодому человеку стало довольно нелестно видеть, как двоюродная сестра ласкает бея. Почему — он не знал.       — Какой же он милый… — ласковый шепот Шафак лепетал над худым лицом спящего Али. Флюиды самоотверженности, казалось, плескались из Али, как из рога изобилия: броситься в огонь, как рисовала себе это Шафак, ради нее и мамы, дорогого стоило. Но все это лишь в поле зрения романтичной Шафак-султан, которой лишь теперь, благодаря приключившемуся несчастью с бывшим мужем, подсветились ошибки на прошлое. Сколького можно было избежать, будь они с беем чуть мудрее. Бесспорно, султанская сестра горячо скучала по манерам, по ухаживаниям Али. За одно это она готова до гроба уважать бея.       И когда губы пышноволосой стройной госпожи едва встретились с впалой щекой Али, Селим подошел к кузине.       — Шафак, что ты делаешь? — уставился он над сестрой и Али.       — А зачем ты подсматриваешь? — засмущалась Шафак.       — Все-таки… Али-бей — свободный мужчина, а ты — свободная женщина, — смущенно напомнил Селим.       Щафак сглотнула, приподнявшись:       — Ты прав. И тем не менее я благодарна ему за годы супружества. Благодаря ему я почувствовала себя женщиной.       — Ясно, — холодно отозвался двоюродный брат, а после поскорее сменил тему:       — Лекари его будут навещать дважды в сутки, ну, чтобы обрабатывать ожоги. Спина сильно пострадала.              Двери распахнулись так резко, что Шафак невольно спохватилась за грудь.       — Доченька! — окликнула ее вбежавшая Нериман, не обращая уже внимания на сползший с плеч мех и корону набекрень, — собирайся, моя дорогая. Мы переезжаем в Бурсу.       Шафак-султан рефлекторно сделала шаг назад.       — О чем вы? Зачем?       После того, как Нериман рассказала подробности их разговора с падишахом, единственное, что пожелала Шафак маме — это легкой и доброй дороги. А дорога предстояла длинная.       — Значит не поедешь? — обидчиво проблеяла Валиде.       — Мамочка, не сейчас. Не могу, — с неловкостью отвечала Шафак.       — Селим, а ты? — обратилась Нериман к племяннику.       — Я бы хотел, если можно, остаться здесь, — безумно скромно отозвался молодой невысокий парень.       Нериман-султан покивала головой, мол, до чего я дожила.       — Значит и ты повернулась ко мне спиной, — заключила она в отношении дочери, — ну ладно.       — Мама! — всхлипнула Шафак.       — Мне никто не нужен! — буркнула Нериман, как можно скорее удаляясь из комнаты Али.              Тем временем письмо от Акджан-хатун с просьбой принять ее на учебу в придворцовое медресе (школу) уже торопилось к адресату в руках Муслима-аги.       — Повелите-е-ель, — промурчал евнух, вероятно, пребывая в приподнятом настроении.       — От кого это? — спросил султан, указывая на пенал с письмом.       — Акджан вам пишет, — бодренько ответил Муслим.       Единственное, что напомнили Абдулле бесконечные попытки Акджан связаться с ним — это неудачно поставленный цирк. Иначе падишах не мог объяснить ее поведение. Девушка словно не знает, чем заняться. Тем не менее добросердечный правитель принял письмо.       — А еще позови Бейхан-султан, — добавил Абдулла, раскрывая пенал, — срочно. Скажи, что это очень важно.       Муслим растаял в услужливости, учиняя поклоны и почести государю.       Блеклый нежный закат, словно разлитый по горизонту фруктовый десерт, так же мягко проводил из столицы Валиде Нериман-султан. Каменная походка, отстраненный, выпавший из пространства, взгляд на все и вся, и холодные отрывистые ответы слугам резко контрастировали с ненастьем и слякотью, которые бередили душу госпожи. Когда кучер зашторил окна кареты и закричал пресловутое «трогайся!», первая капля горечи и разбитости стекла по щеке. За ней вторая… Стараясь не привлекать внимание к стенаниям и надрывающемуся голосу, Нериман-султан сжала лицо платочком. Платочек с бутонами тюльпанов, который некогда сшила для нее Шафак-султан в те добрые времена, когда дочь уважала мать, а сын был готов целовать ей руки. Предстоял долгий путь в Бурсу.       Сара-калфа сообщила Марьям-хатун, что с Гюзель-султан все хорошо, и ее просто-напросто сразило нервное перенапряжение, и хазнедар навестила мать старшего наследника. У нее было, с чем поделиться прекрасной госпожой. Что-то может и поселит на челе султанши проблески улыбки, а что-то, вероятно, подбавит еще большего стресса к сегодняшнему дню. И тем не менее.       — Марьям, а где Эсма-хатун? Я зову, зову ее, а ко мне никто не подходит, — спросила хазнедар приподнятая в кровати Гюзель.       — Госпожа, Эсму-хатун выслали из дворца. Повелитель обо всем прознал. Выяснилось, что это она… Ну все это сделала, — нежно проговорила эмпатичная Марьям.       — М-м. Угу-у, — покивала Гюзель, — все-таки кто-то добился желаемого. Значит поэтому повелитель снял меня с должности?       — Полагаю, да, моя госпожа.       — Ладно, — с горечью вздохнула Гюзель, — это мы переживем. Значит Валиде-султан снова в гареме правит?             — Нет.       — Как нет? Она же приехала во дворец, — напомнила Марьям Гюзель.       — Госпожу потрясли события, которые она пережила в Эдирне. Испугавшись, она приехала с дочерью. И я ее могу понять. Еще бы: дворец чуть не сожгли, — рассказала блюстительница гаремных финансов. Кроме того, госпожу снова выслали. Она отправится в Бурсу.       — Ничего себе. Насколько же правитель разозлился на мать, — удивилась Гюзель, а после с глухой надеждой уточнила:       — Выходит, гаремом никто не управляет?       — Н-н-нет, — с неловкостью отвечала Марьям-хатун, — повелитель назначил человека — Бейхан-султан.       Ни одна мышца на лице Гюзель не дрогнула, поскольку госпожа не поверила услышанному.       — Марьям, мне не до шуток, — как к подруге обратилась к ней Гюзель.       — Это правда, госпожа, — словно сопереживая султанше, с горечью проблеяла хазнедар.       Гюзель, едва осознав катастрофизм сего известия, шмыгнула:       — И чего повелитель добиться этим хочет? , — а потом закричала:       — Он опозорить меня хочет?!              Из глаз летали искры обиды, боли и гнева.       — Сначала никях с Маргаритой, теперь это… — Гюзель прижала ко лбу ладонь, — за что мне все это?       Марьям терпеть не могла, когда благородные крови жалуются и стенают, ведь не знаешь, чем им угодить в подобные мгновения.       — Шехзаде Коркуту повелитель лично приказал выделить отдельные покои. Вам теперь хоть тесно не будет, — вспомнила Марьям, чтобы хоть как-то утешить мать наследника.       Известия о покоях пронеслись мимо Гюзель. Молодая женщина сжала оправу сапфирового перстня на безыменном пальце, а потом, с горем пополам его сняв, выпалила:       — Возьми себе.       Марьям с недопониманием осматривала украшение в пальцах госпожи.       — И вообще: бери все, что хочешь. Ожерелья, кольца, духи, платья — я все отдаю тебе. Ну или можешь девушкам раздать. Бери, — с отчаяния наговорила Гюзель-султан, не чувствуя больше ни власти в гареме, ни какого-либо авторитета.       Марьям-хатун ничего другого не оставалось, как воззвать госпожу к благоразумию, посоветовав ей отдохнуть и, конечно же, отказаться от щедрых даров.       — Вы же знаете, что я на вашей стороне, — ласково и красиво произнесла Марьям, обняв костяшки пальцев госпожи рукой, — вероятно, Бейхан-султан пожелает видеть меня подле себя, но я буду лишь формально поддерживать с ней близость, чтобы не подрывать порядок в гареме. Не обижайтесь, если что.       — Ты хорошая, — расслабилась Гюзель, — и Эсма была хорошая. Жаль, конечно, что все так вышло. Бейхан, наверное, от счастья танцует — справедливость восторжествовала.       — Ах да, — перешла на другую тему Марьям, — в понедельник прибудут новые наложницы — гречанки с постоялого двора. Насух-ага выкупил где-то десяток человек. Можете одну из них взять себе на услужение.       Марьям поймала на себе находчивый, авантюристский взгляд Гюзель-султан.       — Нет, не хочу наложниц, — сказала она, — пусть мне Насух-ага прислуживает. Да! Решено! За меня он любого убьет. Хочу в прислуги Насуха-агу. Позови его.       — Я так его боюсь, госпожа, — призналась не без опаски Марьям, едва в ее воображении сгенерировался образ двухметрового лба, а затем привстала, — ну как пожелаете…       Ночные грезы проводили Акджан в Богом забытый город. Ей приснилось, что рабы, жилы на руках которых вот-вот норовили лопнуть, передают из рук в руки глиняные блоки, балки и кирпичи, ведь они собрались строить дом. Акджан ступала так легонько и непринужденно в округе захламленности, что почувствовала себя принцессой. Бледно-голубое платье вскакивало по воле теплого летнего ветра. Скорее даже жаркого. Долго Акджан порхала пушинкой, пока ее ступни не привели девушку к оврагу. То был настолько крутой овраг, что она не понимала, как люди взбираются на его вершину, чтобы вернуться в родные дома к любимым семьям. Акджан была убеждена, что там, за горами, другая часть города, куда ей безумно желалось попасть. И когда Акджан набралась решимости вскарабкаться, картинка молниесно исчезла. Словно не было ничего. Проснувшись, девушка не могла взять в толк, по какому случаю в гостиной о чем-то галдят брат — Сахир — и мать. Акджан откинула одеяло.       В дверной щелке девушке предстала спина Алтынджак. Не совладав с любопытством, Акджан, непричесанная и отечная, представила себя родне.       — А я как раз уже хотела пойти разбудить тебя, — подошла к Акджан Фелиде.       — Что опять случилось? — с подозрением отнеслась к словам матери девушка с синяком.       — Султан Абдулла прислал ответное письмо, — сообщила Фелиде, — он позволил тебе начать обучение. Он согласен.       Акджан впервые не стеснялась признать: это победа. Потянувшиеся ввысь уголки губ приукрасили лицо порозовевшей девушки. Она поняла, что порой при возложении меньших ожиданий получаешь большее.       Акджан взяла у Алтынджак письмо Абдуллы, и убедилась в подлинности слов матери. Акджан немедленно, сию же секунду начала сборы, разбавляя серую из-за пасмурности комнату красивыми надеждами на ближайшее будущее.       — Доченька, я так волнуюсь. Вот ты же можешь такого натворить, — уже будучи в пороге, никак не могла отпустить Акджан Фелиде. Прошлое Акджан действительно оставляет желает лучшего. Это понимали все. Оттого-то и вполне объективные переживания за девушки. Сахир ожидал сестру в карете, чтобы сопроводить ее.       — Мне неприятно, когда ты так говоришь, — сказала маме Акджан.       — Ой-й… Пиши. Пожалуйста. Хочу знать, что там происходит, — попросила с обливающимся кровью сердцем Фелиде-хатун.       — Куда я денусь, — накренила голову Акджан, а затем посмотрела на Алтынджак.       — Алтынджак, решайся. Помни, что я могу поговорить с Абдуллой, и он тебя впустит в гарем. За то, что с тобой произошло, надо мстить, — воодушевила жену брата Акдажн, напомнив о случае с Сарой.       — Хорошо, — твердо отвечала Алтынджак.       — О чем это вы таком говорите? — вновь потерялась Фелиде, как только заслышала слово «мстить».       Проводы не могут продолжаться вечно. Сахир окликнул сестру, и Акджан, проверив, достаточно ли туго закреплена вуаль, что скрывала ее заживающий синяк, направилась к карете.       Акджан запомнила аромат Сахира, что источал его плащ, и обняла брата у ворот султанского дворца. Попрощавшись, Акджан взмыла голову на безмятежные колонны. Ворона каркала не противно, как еще сегодня рано утром, а словно в такт общей картине: слякоть не разрушала ментальное состояние девушки, а, напротив, рождала в ее голове такие безупречные идеи, что ей захотелось ухватить со столешницы перо и творить.       — Сколько бы боли ты мне не причинил, а меня все-таки тянет к тебе, — обратилась Акджан к дворцу.       С именем Всевышнего она попросила стражу впустить ее. Бесспорно, девушку пригласили в золотом хрустящие хоромы, однако дальше прихожего коридора хатун и шагу сделать не могла: Насух-ага повелел ожидать повелителя и присесть на скамеечку. Хоть Акджан и смутил, даже оттолкнул пугающий рост прислужника, но известие об Абдулле подогрело терпкую надежду. Двери принялись открываться… Сердце Акджан трепетало как воробышек, промокший в луже. И насколько же пуще сердце задолбило, когда девушка повстречал Ирека-эфенди. Мужчина закрыл за собой, а сам зыркал на девушку. Акджан зажмурилась, а потом и вовсе свернулась в три погибели, притворившись, что застегивает балетку. Во-первых, чтобы не выглядеть дурой, а во-вторых, она считала, что даже под вуалью самовлюбленный, все такой же красивый дворцовый мастер, способен ее узнать. Акджан подсмотрела: Ирек вылил черную жидкость из деревянной чаши на лужайку, будучи за пределами дворца. Акджан соскочила и вернулась на место, чтобы не сочли за любопытную.       По возвращении Ирек не мог пройти, чтобы еще раз не окинуть двусмысленным взглядом вспотевшую Акджан. Когда двери открылись, Акджан выдохнула, ведь она даже не смотрела в сторону Ирека, а ориентировалась на слух. Однако бывший шейх довершил родившуюся в голове идею.       — А ты кто такая? — заинтересовался мужчина, застряв в пороге. Акджан и обрадовалась так, словно ей дали вторую жизнь, и разозлилась. Но на кого? Прежде всего на себя и на свою незавидную наружность. Акджан вовремя сообразила, что следует помалкивать, чтобы ее не узнали по тому же голосу. Наконец, подоспел султан Абдулла.       — Ирек? — послышался султанский ласковый тембр.       По спине и рукам Акджан поскакали мурашки.       — Что ты тут делаешь? — спросил добрым тоном падишах.       — Повелитель, знаете, я все-таки решил себя попробовать в живописи, — объяснился Ирек, намекнув на чашу, где еще недавно была искрашенная вода.       — Ну давай-давай, Бог в помощь, — поддержал мужчину Абдулла, — и да, кстати, — напомнил правитель, — вечером наша армия выступает. Помнишь же?       — Конечно, — несколько отстраненно отозвался Ирек, не желая пропитываться вонью пороха и снарядов месяцев пять, как минимум, в военном лагере. Однако доверие Абдуллы превыше всего.       — Акджан, ты? — не без удивления уточнил султан, посмотрев на девушку со скрытым лицом. Акджан была готова проклясть султана. Казалось бы, за что? Ирек ступал по второму коридору так вальяжно и нудно, что наверняка все слышал. Теперь он знает, кто был перед ним. Так и оказалось. Свечной мастер даже завис на месте, но ничего, кроме закрывшейся двери, ему ни увидеть, ни подслушать ни удалось.       — Акджан? — спросил он себя, нахмурившись, и как бы убеждаясь в том, что сказал Абдулла, — показалось, что ли?       Акджан пребывала в таком мобилизованном состоянии, что без всяких предрассудков поведала правителю Османской империи, как бесцеремонно кулак негодяя дважды встретился с ее глазом. Тем временем виновник — Фырат-эфенди — гонял по Эдирне беременную супругу в целях покинуть город, чтобы ни его, ни жену не убили в качестве возмездия друзья. «Товарищи», которых обвел вокруг пальца обогатившийся Фырат. Однако сколько веревочке не виться, а конец один. Даже невзирая на беременную женщину, приятель Фырат счел, что за подлость надо отвечать. На пресловутое «пойдем поговорим» молодой человек чуть ли попросту не плюнул товарищу-армянину в лицо. Дерзость не осталась без внимания: выскочивший из лавки знакомого ремесленника второй товарищ из компании Фырата помог армянину схватить нечестного.       — Прекратите! О, Аллах! У него семья! — молила низенькая худенькая женщина — жена.       Вернули Фырата жене с разбитой бровью и губой.       — Видишь, к чему приводят твои похождения с кем попало? — упрекнула Фырата беременная женщина, не сумевшая забыть случая с Акджан.       И все-таки ради сохранения своей безопасности и безопасности будущего ребенка, супруги переехали на деньги в пригород, арендовав себе особняк.       Во дворце султана жизнь так же била ключом. Прошедшие два месяца в итоге взъерепенили Гюзель-султан. Лекарша — одна из плененных гречанок — на весь гарема восклицала: «Наша Бейхан-султан вот-вот, со дня на день родит». Такое пристальное внимание на немую Бейхан снизошло с тех самых пор, когда она взяла власть в свои руки. Девушки воспевали султанше почести: милая, спокойная, по понятным причинам, справедливая госпожа, которая исполняла четко предписанные ей обязанности. Практически все рабыни полюбили мать наследника. Про Гюзель-султан следовало бы упомянуть прямо противоположное: осунувшаяся, рассерженная, нервированная госпожа считала минуты до часа, когда ее соперница разродится. Но Гюзель не звали бы Гюзель, отдай она сложившуюся ситуацию в руки беспризорной судьбы. Она сама пишет свою судьбу.       — Насух, — спросила мать старшего наследника своего нового слугу, — все готово?       — Средство от выкидыша в ее тарелке, госпожа, — кивнул долговязый мужчина.       — Отлично, — со страхом произнесла Гюзель, а потом отдала приказ:       — Пусть Бейхан сегодня сообщат, что я хочу с ней поужинать. Мол, расставить точки над «и» и прийти к взаимопониманию. Она должна быть расслаблена и ничего не подозревать. Сообщи ее служанке.       — Как скажете, — поклонился Насух.       Акджан не прогадала: учеба в медресе, что располагался в буквальном смысле в паре шагов от дворца, открыл девушке новую, чистую свежую страницу в жизни. И все бы хорошо, если бы не одно «но». Старое, больное для Акджан «но», которое в очередной раз чуть не опозорило ее перед султаном Абдуллой.