43 глава

      Процесс обучения в медресе устраивал Акджан-хатун более, чем: множество парт, приятные, пусть и строгие, учителя (к ним обращались «челеби»), разнообразное количество книг, в которых девушка была готова сокрыться от густой сумрачной реальности. Набор из благоприятствующих факторов налицо. Однако два месяца обучения в медресе подсветили Акджан еще раз одну мерзкую проблему: отношения с мужчинами. Стоит отметить, что подавляющее большинство учеников в медресе — это молодые парни. Однажды очередным ранним утром, собираясь на учебу, Акджан задала вопрос своему отражению: «Зачем я себя самолично сопроводила на эту каторгу? Или… почему?» Дерзкое насмехательское молчание в ответ поддело девушку. Она вплоть до крика из души устала постоянно делить комнату с кем-либо: сначала это няня сына Шафак Фахрие во дворце в Эдирне, теперь это одногруппница Хюлья. Не то, что бы последняя проявляла к Акджан предвзятое отношение. Отнюдь нет. Но порой ведь так хочется поплакать, поплакать всласть и поплакать в одиночестве, а не радуя своими горестями всех, кто неволей состоит в окружении.       Возвращаясь к роковой проблеме Акджан, нельзя не отметить один любопытнейший факт: тяжба безответных чувств сосредоточена сугубо внутри Акджан, в потайных уголках ее многогранной души. Ведь никто еще за несчастные два месяца обучения в медресе не дерзнул отвергнуть Акджан, не посмел ей нахамить или даже посмотреть криво. Напротив, девушку будто не замечали. Пожалуй, Акджан досаждала как раз именно по этому поводу. Впрочем, а чего она ожидала? Когда она снимала учебный кафтан, готовясь положить голову на подушку и поскорее погрузиться в ночные грезы, безобразные жировые складки не защищал от чужих глаз даже халат. Акджан поняла, что она себя несколько запустила. А разве это не могло ударить по самолюбию такой хрупкой в плане самооценки девушки, как Акджан? Каждая девушка, и даже мужчина, стремятся к тому, чтобы производить приятное впечатление на окружающих. В быту Акджан частенько слышала: «Встречают по кафтану, провожают по разуму». Второе новоиспеченную ученицу не особо заботило, поскольку Всевышний и так не обделил ее этим, как она считала, но вот внешность… Вероятно, если бы не пожирающая, изнуряющая, притесняющая и убивающая зубная боль, которая перекрывала Акджан кислород, она бы не остановилась в десертах и выпечке.       Как известно, учащимся медресе по шариату из казны отчисляли, пусть и до позора незначительные, но жалования — деньги на фундаментальные нужды и потребности. Акджан же после всякого учебного дня с чувством выполненного долга направлялась на рынок в лавку с самыми дешевыми вкусностями, а возвращалась оттуда чуть ли не с мешком, наваленным терпкой липкой пахлавой, воздушным то шоколадным, то гранатовым, то абрикосовым пишмание (десерт, напоминающий сахарную вату), а также умощенной в лимонно-сахарном соусе тулумбой (сладость, схожая с заварным пирожным). Причем нельзя сказать, что Акджан наедалась всем-всем, что она приобретала на постоялом дворе. Иной раз пахлава просто сбраживала, скучая неделями в душной непроветриваемой комнате, а соседка по имени Хюлья уже поспешила заподозрить Акджан в сахарном диабете — ее отец лекарь, оттого-то она кое-что смыслит во врачевании не понаслышке. Однако не диабет вовсе, а зубы не давали покоя Акджан-хатун. Фелиде-хатун — мама Акджан — с ее детства терпела истерики своего младшего ребенка а отношении того, что болеть — значит проявлять слабость. Акджан и впрямь была готова сравнять с землей те дни, когда ее подкашивало здоровье. Девушка в принципе всегда ощущала себя недостаточной, неполноценной, словно у нее оторван один палец или нет глаза, а когда к таким помыслам присоединяется еще высокая температура и насморк, то сама жизнь не мила.       — Ты куда? — остановила блуждающую по ночной комнате Акджан ее соседка-одногруппница.       Коренной зуб издевательски ударил в щеку настолько, что выстрел раздался в ухе. Акджан из последних сил скрывала свой недуг и, скрепя сердцем, вымолвила:       — Попить.       Лекарство, прописанное ей местным лекарем, перестало приносить прежние результаты. Плюнув на то, что Хюлья распознает причину состояния Акджан, девушка дрожащим запястьем растворила коричневый порошок, а потом, так и не дождавшись, пока частички осядут на дно, выпила снадобье. Дни сократились — солнце теперь встает раньше. Первые намеки на его восход погрузили Акджан в еще большее негодование и страдания, пока она смотрела, то жмурясь от боли, то устремляясь в дали. Оно и понятно: до учебы оставалось каких-то пару часов, а девушка и глаз не сомкнула.       — Ну что тебе надо-о?! — уже не просто не выдержав этого вопиющего издевательства, Акджан всхлипнула в адрес больной щеки. Из глаз хлынули соленые капли.       — Чего не спишь-то? — приподнялась с постели Хюлья, — ты больна?       Акджан сомкнула губы и зажмурила глаза, стыдясь себя и вместе с тем ненавидя любопытную белобрысую особу. Днями ранее Акджан заприметила, что холодный воздух бьет по зубной боли так, как янычар с удовольствием пронзает копьем своего врага, и девушка, приоткрыв уголок рта, жадно впустила внутрь него воздух. Помощи от воздуха девушка не дождалась, и последнее, на что она уповала в своих мыслях — это на мольбы к Всевышнему. Она попросила больше не продлевать эти муки, потому что они не для земного       Наутро, само собой, Акджан и в зеркало смотреть не желала — бессонная ночь на ее глазах и щеках так и кричала о себе. Одно радовало: боль отступила, и какое-то время девушке позволено беспрепятственно посидеть на уроках. Кроме прочего, Акджан отлично отдавала себе отчет в том, что не только зубная мука, но и гордость сковывала девушку: даже если Акджан почувствует, как сквозь десну нагло начинает просачиваться жгучее лезвие боли, она и виду не подаст, ведь вокруг столько счастливых и улыбчивых парней и девушек, и она на намерена превращаться в больную бабку и докучать учителю — Ибрагиму-челеби.       Валиде Нериман-султан, как оказалось, даже не подозревала, сколь спокойной может обернуться пребывание матери падишаха в Богом забытом уголке — в провинции Бурса. Но все это, скорее, потому, что хазнедар гарема Марьям-хатун еженедельно отчитывалась султанше о состоянии дел в султанском гареме, пока падишах с армией на войне. Иной раз молодая женщина лично навестит госпожу, а иной ограничится письмом, в котором четко изложены подробности гаремных страстей. Бесспорно, во главе угла для Нериман-султан стояла Гюзель-султан, даже не столько Бейхан, которая управляла гаремом.       — Все никак не угомонится, — вздохнула Нериман-султан, дослушав отчет Марьям-хатун.       — Кроме того, — добавляла, вспоминая, Марьям, — Гюзель-султан вознамерилась избавиться от Гюльбахар-хатун.       — А-а-а, — тут и Валиде вспомнила, рыкнув, — еще иностранка эта. О, Аллах, неужели сын и впрямь женится на англичанке? Я думала, — поджала бледно-алые губы пятидесятилетняя статная госпожа, — он просто выразил протест мне. И что там Гюзель? Убьет бедняжку?       — Нет, что вы, — не согласилась Марьям, — у них, я бы сказала, даже дружественные отношения.       — Показные? — закивала с проступающей ухмылкой Нериман.       Марьям посмотрела на госпожу с видом согласия.       — Гюзель-султан хочет отослать Гюльбахар-хатун из столицы. Они с Насухом-агой активно это обсуждают, — рассказала хазнедар.       — Хм, — призадумалась Нериман, затрясши рукой, чтобы жемчужный браслет не сполз на пальцы, — ну если Гюзель это сделает, хоть какой-то будет от нее прок.       Разобравшись с невесткой, Нериман с блеснувшим азартом взглядом спохватилась.       — Бейхан когда там рожает?       — Со дня на день, госпожа, — отчиталась Марьям, а потом оглянулась по сторонам на всякий случай, чтобы лишние глаза и уши не засвидетельствовали ничего лишнего — мало ли, что. За два с половиной года на службе в должности хазнедар Марьям поняла, что нельзя доверять никому. Нериман поняла женщину и кивнула поодаль: дымчато-бежевые локоны служанок прыгнули наряду с их поклоном, и девушки вышли в коридор.       — Я еще давно вам сообщить хотела, — начала Марьям, — я тут… две недели назад… кажется… видела Акджан-хатун во дворце, недалеко от главных дверей.       — Не может быть, — разуверила Марьям Валиде, — что ей там делать?       — Если бы я знала… Но это точно была она! — убедила в свою очередь мать Абдуллы Марьям.       — Это Абдулла ее пригласил? — предположила Нериман, однако откуда Марьям было знать?       — Значит он окончательно решил отвернуться от матери, — обиделась Валиде, не сомневаясь в подлых поступках сына, а затем сказала:       — Марьям, прикажи подать мне фруктов. Пусть принесут самую большую тарелку. Надоело все.       — Да, конечно, как прикажете, — поклонилась хазнедар, а потом сочла должным уточнить:       — Как ваше здоровье, госпожа? Все нормально?       — Марьям, — тут же сменилась в тоне мать правителя, — я просто накидку поправляю, я не за сердце держусь, как ты подумала.       — Простите, я не так поняла, — поправилась Марьям и подскочила к госпоже подобно бабочке, чтобы снять шаль.       — Жарко, — пожаловалась Нериман, и отослала как можно скорее хазнедар из покоев. Когда госпожа осталась наедине с собой и роскошными кувшинами, коими была заставлена вся противоположная стена залы дворца, она прижала ладонь к груди. Проделав несколько ритмических вдохов и выдохов, госпожа откинулась на тахту. Подобное состояние Нериман-султан объясняла нервным истощением, но при том не могла не признать, что столь внезапное и учащенное покалывание в сердце стало настораживать мать Абдуллы. В какой-то момент ей в голову даже просочились мысли о смерти.              Мартовские талые воды, вылившиеся на лужайку журчащими ручьями, воодушевляли на возвышенные мысли уточненную и образно, и буквально госпожу Шафак-султан. Подхваченная сухим теплым ветром, книжная страница перевернулась, а за ней следующая, третья… Но никакой ветер не в силах унести прочь то, что хранилось в голове у Шафак-султан, и чернокудрая женщина отлично помнила, о чем только что прочла, разгуливая по дворцовому саду.       — Как же хорошо, — не могла не произнести Шафак-султан, вторя своей улыбкой лучезарному солнцу, плюхающими свои сквозь кроны осин вдали на младенческое лицо султанши.       Девятилетний султанзаде Орхан — сынок Шафак — так гармонично смотрелся со своим любознательным личиком на фоне чирикающих свиристелей, что Фахрие — служанка — настолько умилилась его пухлыми щечками, что и не заметила, как колыбель въехала в спину госпожи.       — О, Шафак-султан, простите, простите! — принялась извиняться за нерасторопность рабыня. Однако дочь Нериман даже ничего не почувствовала, потому что созерцала великолепие красок, которыми пробуждающаяся природа расписывала дворцовую лужайку.       — Ненавижу весну с летом — буркнула себе в комнате Акджан, стараясь собрать в кучу взвинченные волосы, — зимой я так не потела.       Притом, несмотря на объективное потепление, и не скажешь, что пришла жара. Акджан подозревала, что ее состояние — лишь происки слабости. Еще не так давно Акджан сокрушалась по поводу своего синяка, и поклялась себе больше никогда не роптать, однако позабыла о своих же принципах. Девушка настолько выбилась из сил, что махнула рукой на себя, на свой внешний вид, оставила в прошлом предрассудки, и кинула голову на прохладную подушку, растворяясь в блаженстве. Одногруппница Хюлья на прогулке с другими одногруппниками, а это значит, что до вечера можно было вздремнуть.       Акджан не знала, сколь долго она пребывала во сне. Девушка открыла глаза. К ее ушам подбирался тонкий, жеманный, по-особенному родной поток чего-то очень нежного. Приятные слуху звуки приподняли с кровати Акджан вместе с ее темно-русой копной, что прилипла к голове подобно взмоченному сену. Ласковые напевы флейты изобразили на лице девушки светлую, как солнце, улыбку. Акджан развернулась и поспешила отдернуть с внутреннего окна полупрозрачный тюль. Внизу, на первом этаже, одногруппник Махмуд-эфенди ласкал свою неуютную несуразную комнатку лелеющим душу посвистыванием флейты. Акджан позволила себе отложить предрассудки и насладиться. Признаться, она не ожидала, что такой черствый, на первый взгляд, парень, с резкими движениями и скрипучим басом, способен исполнять воистину райскую музыку. И никаких лекарств не надо было: Акджан была готова слушать это уникальное произведение и выпадать из опостылившей насущной реальности прямиком в детские годы, исцеляясь душой.       Меж осиными шевелюрами вдали выстреливал греющий тело и душу солнечный поток. Шафак-султан щурилась в ответ на игру небесного светила. Дворцовая беседка, еще неделю назад сгорбленная под снежным ковром, теперь встретила госпожу печально-радостными напоминаниями. Атласная выделка этой тахты помнит времена, когда на ней царственно восседала Валиде Нериман-султан, отдавая дворцовой челяди распоряжения. Теперь же тахта, несмотря на такое уже жгучее слепящее солнце, помрачнела, побурела — будто скучает по владелице гарема прямо как Шафак-султан по родной маме. Именно здесь, в сердце сада, госпожа клала голову на теплые мягкие колени матери-Валиде, когда терялась в пучине скорби из-за смерти мужа — Гюрбюза-паши. Именно тут Али-бей опутал плечи хрупкой Шафак заботливыми руками, когда последняя изнывала от изнуряющей боли. Дворец для госпожи — это книга жизни, что помнит горе и счастье каждого, кто хоть раз пронес сюда ветер своего присутствия.       Евнух Муслим-ага, переступавший по камням мелкими шажочками, отвлек Шафак-султан от противоречивых воспоминаний. Сын Бейхан-султан — шехзаде Хасан — поспевал за смуглым прислужником.       — Госпожа-а-а, — блаженно поприветствовал Шафак-султан в учтивом поклоне Муслим.       — Здравствуй! — выкрикнул девятилетний ребенок.       — Здравствуй, — засветилась в ответ чернокудрая стройная госпожа, погладив шевелюру племянника. Она взглянула на чашу в руках евнуха, исписанную слониками, и полюбопытствовала:       — А что это?       Муслим открыл крышку.       — Первая клубника в этом году, госпожа, — довольно сообщил Муслим.       — Где ты ее нашел?! — изумилась Шафак.       — Ну вот… — растворился в невинной гордости и улыбке Муслим, не поднимая головы и блея словно пьяный, — наше-е-ел.       Ага подобрал для госпожи самый спелый плод. Буро-алая ягода мякла уже в его смуглых пальцах.       — М-м! — послышалось от Шафак, — это очень вкусно.       — Дай мне еще, я тоже хочу, — попросил Хасан.       — Шехзаде, берите прямо отсюда, сколько хотите, — предложил клубничную чашу наследнику евнух.       — Муслим, — с несколько серьезным лицом обратилась к евнуху дочь Нериман, — в гареме все спокойно? Тебя никто не обижает?       — Меня? О, госпожа, — засмеялся сквозь сжатые губы Муслим, взлелеянный такой чуткостью со стороны Шафак, — благодарю Вас. Все хорошо.       Ага не стал омрачать Шафак-султан жалобами на Насуха-агу, который уже не первый год поддевает по поводу и без самого старшего и главного евнуха дворца.       — Если будет кто обижать, скажи мне, — предложила Муслиму госпожа.       — Хорошо, — протянул Муслим, а потом вернулся к вопросу сестры султана:       — А в гареме да, все нормально. Бейхан-султан все довольны. Госпожа вовремя выплатила причитающееся жалование наложницам и мне. Да и девушки ее очень любят.       — Мама у меня молодец, — шехзаде Хасан умилил своим комментарием взрослых.       — Молодец, — добавила Шафак, почесав голову племянника.       — Госпожа моя, как там Валиде-султан поживает в Бурсе? Не собирается обратно? —       — Если бы можно было вернуться, — взгрустнула Шафак, — мама больна, Муслим. Жалуется на сердце.       — Ай, вах-х-х, — искусственно запричитал Муслим, в то время как действительно взволновался за мать империи.       Наевшись клубники, Хасан завернул за оранжево-розовое платье Шафак и потянулся к ее служанке Фахрие, чтобы посмотреть на сына Шафак Орхана.       — А он же мой двоюродный брат? — вернулся с вопросом Хасан.       — Да, он тебе брат, — подтвердила добродушно Шафак.       — Иншаллах, Валиде-султан оправится. Да хранит ее Аллах, — взмолился Муслим.       — Иншаллах, — крепко моргнула Шафак, — у нее лекарши. Будем надеяться, что ничего серьезного. Муслим, ну а что ты хочешь? Мама столько всего пережила за последнее время.       — И не говорите.       — Госпожа, — уже в третий раз шуршала своим писклявым шепотом служанка у серьги Шафак-султан.       — Ну что? — развернулась она к ней раздраженно, прежде попрощавшись с евнухом и сыном Бейхан.       — Селим-эфенди, ваш двоюродный брат вас ожидает. Я думала, вы забыли, — скромно напомнила Фахрие.       Шафак сразу помилела.       — Я помню, что ты, — растаяла госпожа.       Отослав служанку с девятимесячным сыном, чтобы она не привлекала лишних глаз к своей персоне, Шафак-султан раздвинула миртовые заросли, и потерялась сквозь зеленеющих на глазах кустарников.       Кофейно-бежевый бутон вертелся и метался в подрагивающих пальцах невысокого, но галантно побритого Селима-эфенди, который терял надежду на назначенную встречу. Однако уже через мгновение…       — Шафак пришла, — как ребенок, обрадовался двоюродной сестре лекарь-самоучка, видя, как она ступает по мокрой листве.       — Ну так, — с игривой гордостью отозвалась Шафак в ответ.       Кузены приобнялись. Карие зрачки Селима судорожно ловили мельтешащий взгляд стройной молодой женщины, на лице которой отыгрывался ее локонами невесомый мартовский ветер.       — Чудесная погода, — приметила поднявшая голову Шафак-султан, чтобы избавить себя от неловкости.       — О, да, полностью согласен, — в удовольствии произнес Селим.       — Может в следующий раз лучше в гареме увидимся? — предложила Шафак, осмотревшаяся по сторонам, а затем наклонилась к мужчине поближе, — я все боюсь, как бы нас кто не подслушал.       — Боишься? Я уверен, что здесь самое безопасное место, — заявил племянник Валиде, распростерев руки на вечнозеленые кусты.       — О, ты просто недолго живешь в гареме. Здесь даже у фонтана есть уши, — предостерегла Селима Шафак.       — Не пугай меня, — шуточно схватился за грудь мужчина.       Большой палец Шафак стер пресловутую бурую потертость с щеки двоюродного брата, который, вероятно, по неловкости вымазался, а затем призналась:       — Как же это все неправильно… То, что мы делаем.       — Я тебя понимаю. Я сам отчасти согласен с тобой, но все-таки… Мы же ничего такого не совершили. Мы с тобой идем по пути сердца, а ему ты всегда можешь доверять, — успокоил кузину молодой мужчина.       — Брат тебе не писал? — спросила Шафак.       — Сегодня я получил от него письмо. Повелитель пожелал, чтобы я на следующей неделе в понедельник выступал в путь. Ждет меня в лагере, — сообщил Селим.       — Ох, эта война… Храни Аллах наших бравых воинов, — вздохнула Шафак.       — Аминь, — моргнул мужчина.       — Так красиво. Где нашел? — намекнула Шафак-султан на розу в руках брата.       — Тебе тоже нравится? В саду увидел. Валялась себе в одиночестве прямо как я в этом дворце, — рассказал про цветок Селим.       Шафак кротко усмехнулась.       — Наверное, кто-то срезал, — подумал мужчина.       — Хм, — призадумалась дочь Нериман, приняв в руку стебель, — но у нас точно не растут такие. Странно.       — Тш-ш-ш! — прошипел Ирек-эфенди, сокрыв под своей белоснежной кандурой высокий стан Гюльбахар-Маргариты как скала.       — М? — уставилась на свечного мастера английская королева из прошлого, напоминавшая среди турецких лиан лесную нимфу.       — Там кто-то разговаривает, — пробасил Ирек, кивнув на заросли мирта позади себя.       — Ну все, значит, — пожала плечами Гюльбахар, готовая безропотно принять даже самый горький поворот судьбы. Ирек ловко подхватил иронию манящей иностранки.       — Ай, какая смелая, — с огоньком в глазах похвалил Гюльбахар бывший шейх.       — Учись, — двинула бровью англичанка.       Ирек обнажил белоснежную улыбку, на которую равнодушно посматривала Гюльбахар извне, и которая пленила к себе изнутри. Мужчина оценивал облик будущей жены султана так, будто нашел нечто давно ищущее: она — не мать Акджан с предрассудками и постоянным нытьем в страхе за будущее, и даже не Валиде Нериман-султан с липкой навязчивостью и неуверенностью в себе на склоне нет. Она, Маргарита Стюарт, независимая стальная леди. И сама англичанка отлично понимала, что этим и симпатизирует дворцовому мастеру.       Чтобы еще четче контрастировать на фоне робости взрослого мужчины, Гюльбахар-хатун обошла вокруг Ирека и двинулась к кустам. Дворцовый мастер повторил за чужеземкой. Кустовые листочки, как шторы, представили Гюльбахар и Иреку милейшую сцену воркования приземистого Селима и изысканной Шафак, как только бывшая королева раздвинула ветви.       — Это что же? — с насупленным лицом и догадывающейся улыбкой уставился на брата с сестрой Ирек, обращаясь не то к себе, не то к англичанке. Гюльбахар припустила завсегда гордо поднятую голову, ведь она словно бы восхищалась отвагой и решимостью, на которую пошли эти двое в нескольких метрах от чащи. Так стоит ли пакостить?              Шафак-султан на мгновение выпала из благоухающих грез и вернулась в колючее бытие, признавшись двоюродному брату:       — У меня такое чувство, что за нами кто-то наблюдает.       Вначале Селим насторожился, но стоило ему оглянуться и встретиться с неподвижными зарослями в округе, как мужчина разубедил госпожу.       — Брось это, — посоветовала кузену Шафак, намекнув на розочку, — и пойдем отсюда. Мне как-то не по себе.       Селим, конечно, не без огорчения, исполнил прихоть сестры. Бледно-бежевый бутон плюхнулся в листовую кашу у ног мужчины.       — Ты не хочешь поехать к Валиде-султан? — предложила Селиму Шафак, выбравшись из вечнозеленых порослей.       — К Нериман-султан? Да, очень хочу, — встретил с позитивом Селим.       — Отлично. Тогда распоряжусь подготовить карету, — решила Шафак, — я очень соскучилась.       Представление уже закончилось, а с ехидного лица Ирека не спешила спадать ухмылка. И тогда Гюльбахар сочла нужным отметить:       — Они — взрослые люди. Это их личная жизнь.       — Разумеется, — согласился с молодой женщиной Ирек и уже теперь, чтобы и они сами не попались ни на чьи глаза, мужчина нарочно разминулся с Гюльбахар. Вскоре и сама англичанка покинула заросли, где первым делом увидела вдали на овражке чью-то тушу, не иначе: дрыгающиеся груди Сары-калфы неслись впереди нее самой.       — Маргарита! — выхлопнула Сара, заметив девушку.       — Я гуляла, а у тебя что? — заранее оправдалась бывшая королева.       — Гюзель-султан тебя хочет видеть, — сообщила запыхавшаяся калфа.       — Зачем?       — Ужин она устраивает в своих покоях. Будет Бейхан-султан. Попросила позвать и тебя, — объяснила Сара.       — Хм. Это обязательно? — принахмурилась Гюльбахар.       — Н-нет, кажется.       — Тогда я не хочу, — самодовольно заключила будущая супруга турецкого шаха.       — Погоди-ка, сказать хотела, — задержала высокую девушку несуразная калфа, — если верить нашему евнуху, там твой Гарри, как бы это мягче изложить, вроде под себя наделал. Уж не знаю, что там да как было, но вонь в комнате страшная стояла.       Брезгливость, водрузившаяся на лице Гюльбахар, не знала границ.       — Господи Боже мой, — с лютым отвращением прожеманничала англичанка, прижав руку к груди.       — Так или иначе он провинился. Надо бы его высечь, — предупредила Гюльбахар Сара.       — Да, высеки, правильно, — одобрила Гюльбахар, а после удалилась.       — А! — добавила она уже после, — и высеки его так, чтобы на всю жизнь запомнил. Не церемонься с ним.       — Как скажешь, — расцвела Сара-калфа, так и ждавшая, когда к ее ногам кинут на растерзание еще одну жертву. Мужчина в ее практике впервые. Но делать нечего: Сара засучила рукава по пути ко дворцу.       Очередной урок по религиоведению, к которому готовилась со вчерашнего дня Акджан, не отрывая голову от учебника, сегодня докучал ученице. И не потому, что ей неинтересен был материал, а потому что все свалилось на голову как снежный ком: без спроса и зазрения напомнил о себе своим жгучим нытьем зуб; далее Ибрагим-челеби, будто нарочно стремясь добить Акджан, сделал ей прилюдно замечание. Оказывается, он давно наблюдает за девушкой, и уже не впервые просит ее надевать на занятия если не паранджу, то хотя бы вуаль или хиджаб неплотного пошива — да хоть что-то, лишь бы не учиться с непокрытой головой и лицом. Мусульманкам в общественных местах и заведениях строго запрещено появляться перед мужчинами с открытым лицом.       — В следующий раз надену, — тихонько пообещала учителю Акджан, чтобы не обращать на себя внимание со стороны одногруппников. Конечно, теперь шансы понравиться одногруппникам будут сведены на нет. Ведь именно с этой целью Акджан — единственная, кто посещала занятия в медресе без паранджи. Но пролетевшие два месяца, увы, так и не возымели эффекта: на Акджан как не обращал из парней никто внимания, так и не обращает, как бы девушка ни играла мимикой, порой доходя до фантасмагории на своем лице. Эдакая желанная кошечка у Акджан всегда получалась в форме престарелой рыси, которая не притягивает, а, напротив, отталкивает.       — Хорошо, — оценил работы двух товарищей Ибрагим-челеби, — не просто хорошо, а отлично! Фырат, Махмуд, ваши успехи дорого стоят.       На имени «Фырат» Акджан сразу ударился в воображение кулак Фырата из Эдирне, которым он безжалостно осадил девушку. Спустя время Акджан еще отъявленнее возненавидела того парня за его поступок. Тогда ею руководил животный страх, а теперь-то разум отрезвел, и она видела в поступке Фырата просто неслыханную наглость.       Когда же Ибрагим-челеби оставил учебную залу, все, как заведенные механизмы, как ключики, нашли себе по паре замочной скважины: Махмуд страстно обсуждал что-то с Фыратом, не отрывавшие азартных ликов от учебника, а две другие одногруппницы — Хазал и Нарин — конспектировали научную статью. И только Акджан серела на глазах у остальных, как бельмо в глазу, словно белая ворона среди пикирующих жаворонков. А тут еще и мерзостный зуб не давал покоя.       — Ну, конечно. Прям ученые, — унизила Фырата с Махмудом Акджан, закинув ногу на ногу. Но те витали в своем собственном мире: никто из них даже глаз не поднял, не говоря уже о том, что Акджан просто не расслышали.       — Тц! Хоспади-и-и, — покосилась на парней, снедаемая завистью, Акджан.       Бесспорно, девушку очень обидело, что хвалебные речи Ибрагима-челеби не дошли и до нее, хотя она считала, что ее успехи тоже заслуживают внимания. В какой-то момент Акджан окатила волна глубокой обиды, и она встала с тахты с претензией к присутствующим.       — Послушайте. Почему я для вас в группе словно пустое место? Почему вы не желаете со мной общаться? Чем я хуже?       Махмуд, еще вчера ласково игравший на флейте, сегодня пробасил, почесывая нос:       — Да вроде нет никаких проблем.       — Да что ты! — передразнила его Акджан.       — Хатун, а ты не слишком ли много на себя берешь? — отпрянув от папки, развернулась к ней Хазал — хабальная особа с убранными в тугую косу волосами.       — Что ты сказала? — подошла к их столу Акджан.       — Ты кто такая, чтобы перед тобой одной плясать? — предъявила Акджан Хазал, — если ты не хочешь ничем заниматься, и пришла сюда только чтобы глазки строить, то остальные-то причем?       — Ты сама ни с кем не общаешься, и закрылась в своей норке, — заметила ее подруга Нарин, с более нежным голосом, — к нам-то какие претензии?       Пульсирующая боль пробежала по зубу Акджан, и девушка еще активнее вовлеклась в перепалку. К сожалению, это словесное и в какой-то степени интеллектуальное состязание Акджан проиграла -ее просто-напросто заткнули. И, что самое обидное, сделали это без огрубления чести Акджан, т.е. она даже обвинить их толком ни в чем не могла. Опозоренная и раздавленная, Акджан оставила учебную залу. И еще больший позор она испытала, когда через пять минут вернулась ко всем, потому что забыла в уголке тахты флакончик со своим снадобьем. Никто и глазом не моргнул, чтобы отговорить девушку от ее опрометчивых решений: хочет уйти — ее дело. И Акджан ушла.       Наскоро собрав в маленький узелок свои личные вещи, Акджан перебралась в султанский дворец, который от медресе, как известно, разделяла пара тройка шагов.       Трапеза, учиненная Гюзель-султан в своих покоях якобы по случаю примирения с главой гарема, протекала на славу. Бейхан-султан, словно с голодного края, обкусывала куриную косточку, а Гюзель-султан, для вида серпая грушевый шербет, терпеливо ждала момента, когда и Бейхан прикоснется к своему стакану. Благодаря Насуху-аге Гюзель-султан оперативно раздобыла средство, провоцирующее выкидыш. Гюзель уже призналась Бейхан, что хотела бы положить конец их распрям, а теперь решила переключиться на взрослую женщину сорока лет на вид, что истуканом стояла за спиной Бейхан и ее шехзаде Хасаном.       — Почистить вам рыбку, шехзаде? — предложила женщина младшему наследнику.       — Угу, — отозвался ребенок.       — Как тебя зовут, хатун? — спросила Гюзель, нервничая с каждым мгновением все сильнее.       — Разие, госпожа.       — Она твоя новая служанка? — обратилась прекрасная госпожа к немой фаворитке.       Не отставая от бедрышка, Бейхан кротко помотала сопернице головой.       — Ой! Ой-ой! — воскликнул шехзаде Хасан. Гюзель-султан ошарашенно смотрела на стол.       — Ай, шехзаде, ну что же вы так? — принялась возиться с ребенком служанка, который облил платье матери шербетом, пока тянулся за салфеткой. Гюзель была готова живьем растерзать неуклюжего пацана конкурентки, который напрочь перечеркнул все ее планы.       — Давайте я вытру, госпожа, — предложила Разие Бейхан, на что та добродушно отмахнулась.       Гюзель уставила свой стаканчик на поднос, потому что ей глоток уже в горло не лез, и принялась метаться глазами по покоям, изо всех сил сохраняя невозмутимое выражение лица. Но как тут успокоишься, когда планы рухнули, как карточный домик? Султанша еле сдерживала себя, чтобы не обгадить неуклюжего шехзаде Бейхан. Продолжать этот цирк под названием «трапеза» Гюзель больше не видела смысла, так как он потерял всякий смысл.       Пока Акджан, прозябая во входном коридоре дворца, размышляла о том, куда ей податься на ночь глядя, она ощущала, словно кто-то ей дышит в спину. Вместо того, чтобы списать эти симптомы на переутомление и паранойю, Акджан обернулась и оказалась как никогда права.       — Здравствуйте, — поздоровалась с ней высокая симпатичная незнакомка с хрустальным голосом.       — Здравствуйте, — робко поприветствовала в ответ Акджан.       Акджан смутило прежде всего то, с какой стати эта девушка сочла ее столь важной особой. Иначе откуда столь вежливые речи и обращение на «ты»? Акджан хватило еще считанных мгновений, чтобы разузнать в незнакомке чье-то определенно знакомое лицо. С этим лицом Акджан пересеклась еще не так давно здесь же, во дворце, когда убегала с синяком на глазу из покоев Бейхан-султан. Еще тогда она учинила бессмысленный поклон Акджан. Но как же это уважительное отношение подкупало Акджан!       — Кто вы? — решилась на диалог девушка.       — Меня зовут Гюльбахар, — представилась Гюльбахар-Маргарита, — я приехала сюда из Англии. Я будущая супруга султана Абдуллы Хана.       «Вот это поворот» — прокрутила у себя в мыслях Акджан, воодушевленная этим знакомством. Но там, где воодушевление, там же промелькнуло ядовитое зерно зависти со стороны Акджан.       — Ничего себе, — отозвалась девушка, — не думала я, что падишах однажды решит жениться на ком-то.       — Это его решение, — наконец, пропустила на свое лицо намек на улыбку Гюльбахар.       — Я понимаю, — отталкивающе и надменно произнесла Акджан.       — А как тебя зовут? — спросила Гюльбахар.       — А тебе-то что? — тут же обрубила бывшую королеву Акджан.       Гюльбахар усмехнулась — не иначе как проявила самозащиту, как считала Акджан.       — Не броди так поздно по коридорам гарема, — съерничала Маргарита, отворачиваясь.       — Давайте без подколов, — попросила приказным тоном Акджан.       Девушка и опомниться не успела, как ее ядовитое жало прогнало потенциальную новую знакомую, и оставило Акджан в галерее наедине со своими предрассудками и страхами.