44 глава

      Акджан-хатун только спустя некоторые мгновения осознала, что произошло только что в том укромном уголке необъятного дворца, где она засела. И когда девушка отдала себе отчет, ее ноги тут же подскочили, а ладони поскидывали слезинки то вправо, то влево.       — Да что же это такое? — схватила себя ментально Акджан, ощущая такую потерю, словно от этой планеты отсекли кусок и выкинули прочь вместе с оставшейся на нем Акджан.       — О, Аллах, я не могу больше, — обессиленная, Акджан ударилась спиной о стену и вновь скатилась на холодный мрамор.       — Я не могу больше-е-е-е-хэ, — девушка обволокла пальцами мокрое лицо в неосознанной попытке обуздать языки пламени, что разъедали ее горло, — я не хочу так жить. Не хочу…       Ей даже был в тягость собственный плач: какой-то он чересчур ребяческий, некрасивый, неженственный, по мнению Акджан. Сначала скандал в медресе, теперь эта причудливая Гюльбахар-хатун. Акджан не знала куда больше сунуться — кислород в резервуарах перекрыт, теперь там только затхлый уксус и сладость догоравшей окалины…       — Ведь я сама-а-а, сама-а-а, — изнывающим образом повторяла Акджан, стараясь передавить себе лицо ладонями, чтобы они переломили пополам ее черепную коробку, — тварь!       Девушка шлепнула себя по щеке, но ей этого показалось мало и во второй раз она нанесла себе такой удар, что белое пятно мелькнуло ярким светом в ее сознании.       — Ой, — тут же спохватилась она, когда поняла, что перегнула, и опустила лоб на мраморный пол. Коптящие факелы коридора в наглом безмолвии наблюдали за стенаниями несчастной. Но нет худа без добра: откуда ни возьмись, в Акджан вселилась такая решимость и отчаяние, что девушка подскочила на ноги, оставила никому неинтересные мучения, и направилась прямиком в гарем. Она выдергивала взглядом из пустого пространства хотя бы намек на Гюльбахар-хатун, потому что возжелала воссоединиться с ней, предчувствуя в незнакомке потенциальную подругу.       Если сравнить Гюзель-султан на заре милой трапезы с Бейхан-султан и посмотреть в ее глаза сейчас, то с уверенностью можно сказать, что госпожу будто подменили. Гюзель бесило даже то, как Бейхан-султан пережевывает куриное бедрышко. И, пожалуй, львиная доля безмолвно кричащей ярости досталась шехзаде Хасану: за нерасторопность ребенка Гюзель-султан была готова отхлестать ребенка по причинному месту, но, увы, он же наследник.       Бейхан отвлеклась от лакомств. Ее взгляд смотрел на ядовитую соперницу так, словно спрашивал: «А ты-то почему вдруг перестала есть?» Гюзель-султан закатила глаза и бессовестно выдохнула — так, словно измаялась от присутствия Бейхан и готова выпнуть ее отсюда как можно скорее. Какие только мысли ни посещали Гюзель: может устроить завтра еще раз подобную трапезу, но уже избежав все ошибок? может каким-то другим способом спровоцировать выкидыш? а может и вовсе высказать все, что я думаю о безгласной конкурентке?       Однако гадать долго не пришлось. Бейхан плюхнула вилку в плов одной рукой, а второй уже гладила себе живот. Столь неоднозначные жесты всецело объяснила мимика: беременная женщина зажмурилась, надула губы, которые через мгновение раскрыла, чтобы было легче дышать. Гюзель-султан только теперь поняла, что Бейхан-султан попросту рожает.       — Госпожа моя? — накренилась к ней ее служанка Разие-хатун.       — М-м-м, — замычала Бейхан-султан.       — Что случилось? — испугалась Разие.       — Рожает она. Ты что, не видишь? — нахамила возрастной женщине Гюзель-султан, а затем поднялась с подушки.       — Стража! Повитуху позовите сюда! — распорядилась стальным голосом мать старшего наследника.       — Сюда? — растерялась лупоглазая служанка, смотря по стенам, — я лучше отведу госпожу к нам в покои.       — Останьтесь здесь! — рявкнула Гюзель, — это приказ!       Разие-хатун обомлела: негатив Гюзель стрелял без промаха, к тому же очень больно, наводя волну страха.       Сложилось такое ощущение, что стражник сбегал не только за повитухой, но и полгарема решил с собой прихватить.       — Давай помогу, — предложила такой же пышнотелой, как она сама, лекарше, подошедшая Сара-калфа. Бейхан-султан следовало помочь перебраться в ее покои.       — Пусть она рожает здесь, ничего страшного! — обратилась к акушерке Гюзель.       — Да что же вы, госпожа? Ее в лазарет надо. Там все необходимые условия, — объяснила с долей изумления акушерка Гюзель.       Гюзель-султан, скрепя сердцем, смирилась. Если бы Бейхан отпила хотя бы глоток, хотя бы полглоточка, да хоть капельку этого пресловутого шербета, Гюзель взлелеяла бы себя хоть каким-то надеждами, а так…       — Насух! — гаркнула Гюзель, оставшись в покоях одна, — Насух-ага, иди сюда! — повторила она, утомленная даже секундным ожиданием.       Долговязый прислужник примчался на вопли хозяйки.       — К лазарету иди! — указала рабу на дверь Гюзель.       — Конечно, но зачем? — недопонял Насух.       — Ты слепой?!       Визг Гюзель отыгрался вибрацией на барабанной перепонке Насуха.       — Ты не видишь, что Бейхан рожает?! — развела руками Гюзель, — ничего не получилось! Ничего!       — Понял, — склонился Ага, скорее выбежав из покоев.       — Идиот! — ругнулась Гюзель, готовая обрушить этот великолепный поднос с яствами, раздражающий своим видом, на голову хоть кому-нибудь. И свирепая госпожа почти так и поступила: мощный пинок по столу раскидал по покоям восточные деликатесы, превратив блюда в безобразную кашу, а в покоях учинив беспорядок.       Как только Гюзель-султан плюхнулась на тахту, чтобы отдохнуть от собственной истерики, кто-то незаметно подкрался к дверям. Скрип насторожил прекрасную госпожу. Голова Разие-хатун просунулась в покои, а после вошла и сама женщина. Гюзель ждала хотя бы какого-то объяснения вошедшей.       — Госпожа… — несмело и робко начала Разие, и набралась духу продолжить, спросив сухим голосом:       — А что у вас должно было получиться?       Гюзель-султан не представляла, откуда у этой любопытной особы с прилизанными тремя волосинками столько наглости. Она еще и подслушивает. Гюзель плавно поднялась взглядлм на рабыню.       — Пошла вон отсюда! — с нарастанием закричала Гюзель.       Разие-хатун скрылась за порогом прежде, чем шкатулка, запущенная Гюзель, успела удариться о дверь. Пользуясь судьбоносной паузой, госпожа принялась размышлять: цель очевидна — появление на свет второго сына у Бейхан недопустимо. Однако средств для достижения данной цели Гюзель-султан не видела в упор, а это наводило такую безумную панику, что будто земля уходила из-под ног. Да и потом ей было немного стыдно за безудержные вопли перед сдержанной челядью.       Первые пять секунд пребывания в общей спальне Акджан-хатун снесла с напряжением: она просто переживала, что какая-нибудь из наложниц узнает ее, и польются сплетни, как из рога изобилия. К тому же, и посплетничать есть, о чем — прошлое Акджан многоаспектно: и воровство, и несчастный случай с Шафак-султан, и чуть не состоявшаяся казнь во дворцовом саду, где каждая из рабынь будто так и смеялась над ней в душе, скрывая потехи за маской мнимой аристократичности. Но тут Акджан осмотрелась, остепенилась и пришла к лелеявшему выводу: она почти никто не узнала. За два с лишним годом половина наложниц по достижении соответствующего возраста просто-напросто была выслана в Старый дворец или отдана замуж за каких-либо торговцев или мещан. Акджан подозревала, что отыщет где-нибудь здесь Гюльбахар-хатун, но тщетно. Наложницы о чем-то перешептывались, а Акджан чувствовала себя белой вороной, стоя истуканом посередине гаремной веранды.       — Акджан-хату-у-ун?! — со всей полнотой изумления протянул мужской голос позади. Девушка со стыдом развернулась. Сначала она испугалась подошедшего к ней Муслима-агу, но потом вспомнила, что это причудливый и даже слегка придурковатый дворцовый евнух, который соблюдал по отношению к Акджан нейтралитет.       — Ты ли это? Что ты здесь опять делаешь? — навалился с вопросами смуглый Ага.       — Так вышло, — скромно отвечала Акджан.       — Ой! Надо бежать, — спохватился Муслим, обогнув девушку.       — А где у вас?.. — успела только выкрикнуть Акджан, чтобы спросить о Гюльбахар, как евнуха и след простыл. Бог знает, что он там такого увидел.       Ага для видимости принялся крутиться мотыльком близ Бейхан-султан, пока ее вели за руки. Акджан, став свидетелем этой сцены, все поняла и без слов: время подошло, и у Бейхан роды. Здесь и Марьям-хатун, что сопровождала немую госпожу, тут и сама Сара-калфа, на которую Акджан издали покосилась с вопиющей ненавистью. Девушке казалось, что будь ее воля сейчас, она бы просто забила кулаками эту ненавистную свинью, какой Сару считала Акджан. У девушки в голове не укладывалось, каким надо быть извергом, чтобы живьем сварить кожу в бурлящих вода кипятка.       — Извините, а в каких покоях живет та наложница, которая собирается выйти замуж за султана Абдуллу? — набралась смелости спросить тройку рабынь Акджан, — Гюльбахар-хатун, кажется.       — А тебе зачем? — подняла голову рабыня, наматывавшаяся на пяльцы бледно-зеленую нить.       — Прямо над тобой — в комнате для фавориток, — указала Акджан вторая рабыня.       — Благодарю вас, большое спасибо! — сказала Акджан и теперь хотя бы знает, в каком направлении двигаться.       — Ты не узнала ее, что ли? — с ноткой ухмылки потянулась к подруге вяжущая рабыня.       — М?       — Это Акджан, — объяснила та.       — Я думала, ее давно выслали в Старый дворец, — предположила третья наложница, вдевавшая бусины в веревку и косясь в профиль удалявшейся Акджан.       — Я думала, ее Нериман-султан казнила, — иронично произнесла девушка с пяльцами.       В укромном, не освещенном ярками лампадами уголке, Акджан-хатун зажмурила глаза, слышавшая каждое слово: и все-таки в этом гареме о ней продолжают спустя годы витать грязные сплетни; все-таки время ничего не уносит бесследно за собой. После услышанного ей теперь было вдвойне стыдно обращаться к Гюльбахар. Однако Акджан уже твердо решила: во что бы то ни стало, но ей необходимо установить контакт с этой наложницей. Какая-то она была, по мнению Акджан, не похожей на остальных. И то непохожесть не внешнего плана, а ментального.       Над Бейхан-султан корпели так, словно сама Валиде-султан вдруг вот-вот обзаведется ребенком. Но с другой стороны оно и понятно: Бейхан за два месяца управления в гареме зарекомендовала себя как добропорядочная, совестливая и справедливая госпожа. Сара-калфа и та, прежде не скрывавшая предвзятости к Бейхан, последнее время постоянно подле матери наследника. Как видно, для того, чтобы тебя уважали, не обязательно обладать красноречием.       — О, Аллах, пусть госпожа Бейхан произведет на свет здоровое дитя, — молился в окружении суетящихся повитух и вопящей Бейхан Муслим-ага.       — Аминь, — покивала хазнедар Марьям, надзирая за процедурой родов.       — Госпожа моя, вы недостаточно тужитесь! — сделала замечание Бейхан повитуха.       — Сильнее, госпожа, — показала образно руками вторая повитуха грузинской внешности, — сделайте глубокий вдох, — и она вдохнула, — и затем снова такой же глубокий выдох!       — Госпожа, тужьтесь, если не хотите навредить ребенку! — не умалялась в повторении первая повитуха.       Пот разливался ручьями на милом личике Бейхан-султан, а ее громогласные вопли заполонили дворцовую больницу.       Акджан-хатун зависла на месте, так как ждала мнимого удобного случая, вот уже третью минуту гипнотизируя дверь Гюльбахар-хатун. А вдруг она спит? А вдруг она ее тут же выгонит на пороге, будучи обиженной? А вдруг она просто самовлюбленная высокомерная выскочка? Поток противоречивых мыслей опутывал Акджан и девушка приняла решение: она оставила этаж для фавориток. Акджан оставалось бродить по гарему как неприкаянной. Вариант возвращения в медресе девушка больше даже не рассматривала — дворец куда интереснее. Здесь куда больше перспектив, и не так много мужчин. Ну а раз так, Акджан дважды переосмыслила свои убеждения, очередной раз взглянула на гаремных клуш, на прозябание которых больно было смотреть, и снова вернулась на второй этаж — для фавориток. Но что-то поменялось? Нет. Акджан по-прежнему до умопомрачения стыдилась даже смотреть этой особе в глаза. Поскольку организм диктовал девушке свои требования, она завернула за уголок и опустилась на скамейку. Настенный подсвечник слепил. Акджан затушила свечи и, облокотившись на холодную стену, проспала здесь до самого утра.       — Мама! — заявился жизнерадостный шехзаде Коркут в покои к Гюзель-султан.       — Сыночек! — встретила с терпкой любовью ребенка молодая женщина — отнюдь без диадем, серег, макияжа и прочего лоска. Шелковистые рукава спального халата укутали тело тринадцатилетнего шехзаде. С тех пор, как Коркут проживает в отдельных покоях, Гюзель острее скучала по единственному сыну.       — Что случилось? Зачем так рано позвала меня? — предчувствуя подвох или очередную истерику, спросил Коркут.       — Все у тебя хорошо? — прошептала Гюзель.       — Да вроде да, а что у тебя? Ты плакала? — заметил наследник.       — Я так извелась… — пожаловалась сыну мать, — всю ночь почти не спала. Как же я устала от этой Бейхан…       — Она родила? — уточнил наследник.       — Да вот не знаю. Разродиться все никак не может! — ругнулась Гюзель-султан.       В покои постучали.       — Войдите! — разрешила Гюзель.       Довольные лица Муслима-аги с Марьям-хатун в почтенном поклоне пожелали Гюзель-султан доброго утра.       — Госпожа моя, — мурчал Муслим-ага, извечно довольный и неприхотливый, — вас ожидают в покоях Бейхан-султан для церемонии наречения имени.       Гюзель одолевали цепкие тиски страха, что она и вдохнуть не смела.       — Кто у нее? — с надеждой на самый худший исход спросила Гюзель.       — У нее шехзаде, госпожа, — ответила Марьям.       Вот и все. Гюзель и так знала, что не зря она себя подготавливала к темным временам. У Бейхан второй сын.       — Хорошо, — растоптав гордость, проблеяла слугам Гюзель, а потом велела Коркуту оставить ее. Муслиму и Марьям тоже приказала выйти.       Когда Гюзель-султан осталась одна, то разошлась всласть.       — Серая мышь! Родила она! Родила! — всхлипывала первая фаворитка Абдуллы, истеря на все покои, а после треснула ладонями по настенному шкафу.       — Сдохла бы уже, в конце концов! — пожелала сгоряча Бейхан Гюзель, — толку нет, говорить не может! Ну зачем, зачем ей этот ребенок?!       Не совладав с собой, Гюзель подскочила к комоду и выдернула оттуда самый нижний ящик, на дне которого подпрыгнул кинжал. Гюзель никак не могла оторвать жадный взгляд от холодного оружия, неизвестно какие сокрушительные планы строя, пока не услышала посторонних за спиной.             — Гюзель, доброе утро, — поприветствовала фаворитку брата Шафак-султан.       Селим-эфенди близ кузины поклонился госпоже.       — Ты пойдешь на церемонию имянаречения? — поинтересовалась Шафак-султан.       Гюзель сымитировала жующие движения губами, потому что только так могла обуздать свой гнев.       — Конечно! — резко перестроила мимику Гюзель, так и крича глазами на Шафак: «Не до тебя сейчас!»       Когда Сара-калфа поднялась на этаж для фавориток, к Гюльбахар-Маргарите, Акджан немедля скрылась за стеной. Как известно, она ночевала здесь, в холодном закутке дворца. Акджан просто боялась услышать от бывшей прачки очередную порцию упреков на ровном месте. Вышла из покоев Сара уже вместе с Маргаритой. По их любезной беседе нетрудно было догадаться, что женщины спешат в покои к Бейхан-султан — будут давать имя родившемуся мальчику.             — Значит она родила шехзаде, — сделала вывод Акджан. Девушка улыбнулась себе под нос. Причем так, будто здорадствуя.       — А я тоже пойду, — самодовольно сказала Акджан и метнулась вниз.       Вошла Акджан в покои к Бейхан-султан еще тогда, когда женщина-хафиз — пожилая сгорбленная пухлая бабушка — отчитывала тринадцатую суру из Корана. Акджан повезло: платки, в которые были облачены женщины, как будто окутали не только головы, но и сами покои. И Акджан довольно ловко скрылась под полотнами изумрудных, бордовых и рыже-каштановых платков в укромном уголке покоев, старательно, пусть и не беззвучно, застегивая на лице вуаль, чтобы ее не узнали.       — Благодарю Вас, — пробормотала женщине-хафизу Марьям-хатун, вот уже вмещая в изморщиненные ладони чтицы мешочек.       — Да будет угодно Аллаху появление на свет этого дитя. Да будет он счастлив. Да ниспошлет ему Господь благоденствия и султанского трона, иншаллах, — проскрипела девяностотрехлетняя чтица, пока прислужник подбирал за ней Коран.       — Не допусти Всевышний, — шепнула Гюзель-султан на словах о троне. Достаточно было присутствовать в покоях немой фаворитки, чтобы уже чувствовать себя обгаженной.       — Иншаллах, — на этих словах Муслим-ага провожал пожилую чтицу Корана. Освободив порог комнаты, Акджан покосилась в сторонку, чтобы евнух не признал ее по одним только глазам, которые судорожно искали среди однотипных спин женщин Гюльбахар-Маргариту.       Гюзель-султан устала от собственной ядовитой мимики в сторону развалившейся на подушках Бейхан. Шафак-султан, которая с чистотой помыслов и сердца вручила в руки Бейхан амулет от сглаза, только больше нервировала Гюзель. Захныкавший младенец, что разбил затишье в покоях, нарисовал на лицах женщин и прислуги улыбки.       — Поздравляю, Бейхан-султан.       «Кто это сказал?» — вдруг стрельнуло в голове у Акджан, едва она услышала это. Девушка предположила, что это голос Гюльбахар-Маргариты.       — Письмо от Валиде-султан, — протиснулась сквозь Гюзель и Сару к стану Шафак ее служанка Фахрие.       Сообразив, что к чему, Шафак-султан заявила роженице:       — К сожалению, в условиях войны мы не стали тревожить брата-повелителя. Но мы написали ему. Порадовали брата вестями о том, что у него родился сын.       Бейхан добродушно улыбнулась. Что немаловажно: пока Гюзель изъедала желчным взором соперницу, Бейхан делала вид, словно ее и нет в покоях — даже не посматривала на Гюзель.       — А Валиде Нериман-султан великодушно дарует имя твоему сыну, — восторженно заметила Шафак, скрипя разворачивающейся бумажкой.       Нериман-султан сочла, что наследнику подойдет имя величайшего предка Османской династии — султана Мехмета.       Как только имя шехзаде было дано, Гюзель-султан поспешила избавить себя от текущего позора: она вышла из покоев. Акджан так и вовсе осмелела: посмотрела злокозненными глазами на извертевшуюся истерзанную Гюзель, нескрываемо радуясь ее состоянию. Маргарита-Гюльбахар покидала покои аналогично тому, как и вошла в них — вместе с Сарой-калфой. Акджан и не подозревала, как подступиться к этой женщине. Оставалось одно — следовать за ними обеими по пятам и ждать, пока мерзавка Сара оставит Гюльбахар.              — Если хочешь отправить письмо в лагерь к повелителю, приходи вечером к Муслиму в покои — он поможет, — посоветовала Гюльбахар Сара.       — А ты? — жалобно отвечала англичанка.       — О, много дел у меня. Все, я побежала на кухню — надо локму гарему раздать по случаю рождения шехзаде, — на этих словах Сара-калфа оставила новоиспеченную фаворитку Абдуллы.       Акджан, надышав себе потный лоб, дождалась того, о чем томилась со вчерашнего вечера, а шагов предпринимать никаких не решалась. Будучи за колонной, девушка проследила за Гюльбахар и дотянула до тех пор, пока иностранка не вошла к себе в покои. Акджан-хатун отцепила с лица вуаль.       — Войдите! — пассивно-агрессивно произнесла бывшая королева в ответ на уверенный стук в дверь.       Акджан безмолвно представила себя Гюльбахар, несмело косясь на собеседницу. И Гюльбахар не роняла ни слова: тоже ожидала телодвижений от нежданной гостьи.       — Не помните меня? — решилась начать Акджан. В покоях пахло до сладкой боли чем-то знакомым: наверное, то отголоски шлейфа покойной Гюльджие-хатун, некогда жившей здесь. Возможно не ее личный парфюм, а порошок, которым калфы драят с утра до ночи эти покои. Ах, как же ярко выворачивают из мозга воспоминания простые запахи…       Немного осмотрев Акджан, Гюльбахар присела с вопросом:       — А что ты хочешь?       — Мне… немного неприятно за ту нашу ночную встречу. Простите, просто мне было очень плохо. Было ужаснейшее настроение, — оправдалась Акджан.       Окрутив зрачками круг, Гюльбахар сделала вывод:       — Ну-у… Такое может быть, — а после изменилась в мимике, — с каждым из нас.       — Рада, что вы понимаете, — чуть расслабилась Акджан, а затем, не дождавшись больше ничего от собеседницы, представилась:       — Меня зовут Акджан.       — Гюльбахар, — отвечала особа.       — А почему вы тогда подошли ко мне? — вспомнила Акджан.       — Если бы в углу необъятного дворца рыдать какая-то девушка, ты бы подошла, спросила бы у нее, что с ней? — задала встречный вопрос Гюльбахар.       Не задумываясь, Акджан акцентировала:       — К девушке — да.       — Сколько тебе лет?       — Двадцать пять уже, — с веяньем грустинки отвечала Акджан.       — Мне тридцать три, — добавила Гюльбахар, — замужем?       Акджан засмущалась, заскромничала и отшутилась:       — Да что ты? Я — и замужем? Э-хэ!..       — Почему бы нет? — сложила ладони Гюльбахар.       — Я расскажу потом, если можно, — улыбнулась Акджан, — ибо там столько всего.       — С удовольствием бы послушала, — подхватила новообращенная мусульманка, и шлепнула пару тройку раз по тахте. Акджан присела к собеседнице.       — Я бы может и не искала так рьяно встречи с тобой, если бы не один факт, который меня безумно заинтересовал. Ты сказала, что выйдешь замуж за султана Абдуллу. Но как так? — прониклась вопросом женитьбы Акджан.       — Султан Абдулла так пожелал, — пожала плечами Гюльбахар, будто бы повелитель и должен был обеспечить ей этот никях.       — Просто удивительно: по традиции султанам не принято жениться, Иначе зачем тогда гарем? — рассуждала Акджан.       — Об этом спроси лучше падишаха.       — И то верно, — проглотив чернь зависти, согласилась Акджан.       В двери постучали. С разрешения хозяйки сутулый мужичок спустя мгновения уже любезничал в пороге покоев, пекущийся о том, не угодно ли чего Гюльбахар, словно она все еще та английская королева в окружении лордов.       — Пф-ф-ф, — изо всех сил сдерживала себя Гюльбахар, а потом выпалила негромко:       — Пошел прочь отсюда.       Гарри помрачнел, угрюмился.       — Ты меня не понял? — более дерзко повторила Гюльбахар. Акджан поглядывала на собеседницу с таким странным необъяснимым воодушевлением.       — Как угодно, — со скрипучим сердцем и голосом удалился из комнаты прислужник Гарри.       — Господи Боже мой, сил мне, — помолилась Гюльбахар, и потянулась к стакану, дабы осушить шербетом пересохшее горло.       — Ничего себе!.. М-м-м-м, — восторженно отозвалась Акджан, — как вы ловко обращаетесь с мужчинами. Ох, я бы тоже так хотела.       Гюльбахар сначала постеснялась своей новой знакомой, а затем ухмыльнулась, как будто оправдываясь:       — Да он надоел мне.       — Слуга ваш?       — Хуже. Мало того, что прямо в покоях справляет нужду…       — Ой! Какой кошмар! — вставила, поморщившись, Акджан.       — …Так еще и лезет невпопад со своим услугами. Мало он от Сары-калфы получил. Вышлю его на галеры, — закончила Гюльбахар.       — Правильно! — поддержала женщину Акджан.       На данном этапе Гюльбахар уже начала подозревать, что у Акджан не все гладко с мужчинами, отсюда и столь эксцентричная реакция на незнакомого ей человека. При всем этом англичанка не спешила с выводами. Будущую жену султана значительно острее занимала история Акджан. Однако прежде Гюльбахар поведала о себе — о том, как судьба привела ее в гарем падишаха. А Акджан же, внимательно выслушав занятную историю, благодарила Бога за то, что он послал ей эту встречу. Ситуация с отравлением короля Генриха — мужа Гюльбахар — подкрепила моральный дух Акджан и мгновенно подлечила внушительный ряд ее душевных ран. Она теперь поняла, что женщина — это не просто подстилка для мужчин, а личность. Личность, в чем-то даже превосходящая по духу сильную половину человечества.       — Знаешь, кто бы что ни говорил, но я тот человек, который никогда не будет тебя осуждать за этот поступок, — пообещала Гюльбахар Акджан, имея в виду отравление короля собственной супругой, — невзирая на всякие там моральные и нравственные принципы. Тебе причинили боль. Тебя унизили. Твою честь растоптали. А ты взяла и доказала, что с тобой нужно считаться и что ты не проглотила эту боль, а заставила ответить за нее.       — Ты единственная, кто еще не осудил меня за этот поступок, — растаяла в лице и поведении Гюльбахар. Ее пальцы обхватили ладонь Акджан, — благодарю тебя. Я бы хотела себе такую подругу.       Акджан засверкала, утопая в радости:       — Правда? Ты не представляешь, как мне это приятно слышать! Я только за! Мне сто лет таких слов не говорили. Не зря я поднялась к тебе! Меня вечно все ненавидели в этом дворце, со мной никто здесь не хотел общаться, и я чувствовала себя настолько одинокой, что хотела просто перестать дышать, лишь бы не испытывать эту жгучую боль. А тут появляешься ты.       — Да мне тоже, собственно, не с кем тут поговорить. Но теперь все изменилось, — гордо и отрадно заявила Гюльбахар, — слава Аллаху, я уже выучила турецкий и могу практически свободно на нем разговаривать.       — Расскажи теперь и о себе, — попросила Акджан англичанка.       Акджан с удовольствием приоткрыла иностранной собеседнице завесу ее как радужного, так и до горечи мрачного прошлого.       — Я была в мечети вместе с мамой. На мечеть напали. Готовилось покушение на султана Абдуллу. И мне каким-то образом удалось спасти его, ударив по голове мужчину, который надвигался на Абдуллу с кинжалом, — начала Акджан. Правда все эти события были относительно давно, и девушка не спешила больше так ярко приписывать себе все заслуги в этом поступке. Наверное, потому, что спаси она хоть пятерых таких же падишахов, ее не удосужились отблагодарить, позволив избежать оплеух, издевок и незаслуженных принижений. Поэтому Акджан ныне безразлично, что было в прошлом. Гюльбахар же встретила ситуацию в мечети с воодушевлением. Геройский нрав Акджан кричал о себе Гюльбахар. Англичанка зауважала новую подругу: она — не тюфячка и соплежуйка, как прежде проскальзывало в мыслях у донны, а отважная женщина, которую именно по этой причине и стремился каждый поддеть, растоптать и стереть с лица земли.       — Да они тебе завидовали! — уверила Акджан Гюльбахар, намекая на госпожей и дворцовую челядь.       — Неужели ты правда так считаешь? — одолевалась сомнениями Акджан, просто-напросто не любя себя, не признавая себя. Но у девушки предостаточно поводов для низкой самооценки: упреки по поводу внешности, отсутствие мужчины, отсутствие заработка…       — Им просто было сложно смириться с тем, что человек из обычной семьи способен уберечь голубую кровь. Ты их тоже пойми. Они были в растерянности и не знали, чем тебе отплатить. В итоге выбрали самый незамысловатый вариант — вражду, — объяснила Акджан Гюльбахар. Акджан нашла в словах подруги зерно правды. Причем очень рациональное зерно. Прежде всего Акджан ценила в собеседнице ее философичность.       Каштановая занавеска желтела от солнечных лучей, намекая на сухую, вероятно, теплую погоду на улице. Маргарита-Гюльбахар предложила Акджан прогуляться по базару. Последняя бы хотела с радостью встретить это интересное предложение, но внезапно поморщилась, а потом, будто проглотив что-то, тщетно старалась замаскировать наигранной улыбкой горечь.       — Идем, да? — уточнила, подойдя к порогу, Гюльбахар, — если не хочешь…       — Да я хочу, хочу, — всхлипнула Акджан, — но у меня заболел зуб. Он побаливает иногда.       — О, это ужасно, — понимающе расстроилась Гюльбахар, а затем попросила подругу подождать в комнате, пока та спустится за лекарством в лазарет.       — Большое спасибо, — промычала Акджан, садясь на тахту.       В очередной раз день Гюзель-султан не задался: незамысловатое деревце на шелковистом платочке — и то не получалось у помрачневшей лощеной госпожи. Она воткнула иголку в ткань, потому что вышивка больше не умаляла стресса, а, напротив, стала раздражать. Вошел Насух-ага.       — Если ты что-то про Бейхан с ее сыном хотел сказать, то я ничего не хочу слышать. Я сегодня не выспалась. Шербет не хочу. Локму не надо, — предвосхищая заботу слуги, наперед ответила ему мать старшего наследника.       — Нет-нет. У меня хорошие новости, — возразил Насух.       — Да что ты? — предвзято отметила Гюзель, посмотрев на двухметрового мужчину.       — Граф Брайан здесь.       Лицо прекрасной госпожи обдалось светом и энтузиазмом.       — Дядя Маргариты? — уточнила Гюзель.       — Да. Он вместе с переводчиком здесь.             Гюзель откинула свое причудливое рукоделие на подушку, и восхитилась:       — Ну что ж, новость и впрямь замечательная. Зови-ка его.       — Здравствуйте. Ваша племянница — королева Маргарита — здесь во дворце. Вы готовы вернуться с ней в Англию, пока есть такая возможность? — холодно и дерзковато произнесла Гюзель. Щуплый мужчина близ чужеземца — переводчик — изложил графу предложение турецкой султанши.       Граф Брайан — пятидесятилетний на вид мужчина, приземистый и чем-то отталкивающий от себя — прежде долго гипнотизировал покои и облик Гюзель-султан вместо того, чтобы удостоить госпожу хоть каким-то ответом.       — И? — теряла терпение Гюзель.       — Hello, beauty, — поклонился перед ней Брайан.       Переводчик зажмурил глаза: ему стыдно было за речи этого дедка перед Гюзель-султан.       — Что он сказал? — поторопила парня султанша.       — Госпожа, простите. Он назвал вас красавицей, — воротя взор, проблеял сквозь смущение переводчик.       Гюзель раскрыла губы, ведь сначала она и не знала, как реагировать. И уже вскоре она сомкнула поблескивавшие айвовым блеском уста, обмазывая их друг о дружку, вероятно, гордясь за себя.       — Так что насчет Маргариты? — уже чуть ли не пускаясь в смех, повторила вопрос Гюзель.       — Yes. Yes. I want to take her. Where is she? Show her to me!, — загорелся желанием граф Брайан.       Гюзель отослала Насуха-агу за Гюльбахар. Однако мужчина вернулся один.       — Ее нет во дворце, — объяснил Насух.       — Пф-ф-ф, — вновь занервничала Гюзель, — и где она? Ладно, подождем. Возвращайтесь к себе. Я вас позову, — приказала она дяде королевы — Брайану. Граф выглядел так, словно не расслышал, что ему произнес переводчик. Совершенно нелепо и несуразно он топтался по персидским коврам Гюзель, а щеки под пепельной растительностью алели и набухали. Но Гюзель-султан на эту игру долго не хватило. Если она улыбнулась и засмущалась, это не значит, что ответила взаимностью. Тем более, когда перед тобой состарившийся кривоногий чужеземец. Брайан долго еще пыжился над тем, как бы деликатнее изложить Гюзель-султан свой назревший комплимент, но только его чуть ли не под руки вывели из покоев Насух-ага и переводчик.       Гюзель-султан не сомневалась, что стоит дождаться возвращения Маргариты-Гюльбахар во дворец, и препятствий для ее высылки в Англию больше не предвидится. Но это грубый и довольно нелепый просчет. Госпожа это начала понимать, когда к ней в покои вошла Шафак-султан и вместо традиционного «Доброе утро. Как ты?» Гюзель получила порцию нагоняй в виде: «Гаремом сейчас управляет Бейхан. Надеюсь, ты согласовала с ней все свои пожелания?». Только слепой и бесчувственный не приметил бы в речи чернокудрой султанши сквозившую пассивную агрессию. Вопрос в одном: как Шафак узнала о намерениях Гюзель? Если в гареме враждует дворцовая прислуга, то и удивляться нечему. Когда Насух-ага выпроваживал с переводчиком графа Брайана из покоев своей госпожи, еще тогда он заприметил болтающуюся за колонной ткань, напоминавшую подол чьего-то кафтана. Но Насух не придал этому особого значения, а затем и вовсе позабыл. Муслим-ага же молился, чтобы остаться незамеченным. В результате солнце взошло над головой именно Муслима: и подслушать разговор Гюзель-султан с графом, и сообщить об этом Бейхан-султан — и то, и другое удалось дворцовому евнуху с завидной ловкостью. Причина столь подлого, на первый взгляд, поступка проста — насолить Насуху-аге, который уже не первый год досаждает главному евнуху то подзатыльниками, то, в лучшем случае, подколами. Бейхан-султан растерялась, поскольку ее мысли и часы занимал новорожденный сынок Мехмет. Госпожа и переадресовала слова Муслима Шафак-султан, чтобы она разобралась в этом вопросе с высылкой Гюльбахар. Шафак так и поступила, навестив фаворитку брата.       — А-а… какие пожелания?.. — затормозила Гюзель, смущаясь невинной улыбкой, -… я должна была… согласовать?..       — Ты же хочешь отправить Гюльбахар из столицы, — объяснила Шафак. Гюзель громко сглотнула.       — Зачем? Да и потом: кто разрешал? А когда вернется из похода повелитель, что ты ему скажешь?       Гюзель чувствовала себя нашкодившей девочкой, где Шафак — это мать, которая наслаждается отчитыванием дочери.       — Гюзель, я тоже женщина, и могу понять тебя. Но брат пожелал жениться на этой женщине. Она мусульманка. Она входит в его гарем. Если ты ее выгонишь, то только себе же выкопаешь ему. Не надо, пожалуйста. Ты же умная женщина, — взывала к благоразумию Гюзель Шафак.       Гюзель-султан настолько растерялась, что согласилась с дочерью Валиде, чем успокоила последнюю.       — Тебя еще не хватало… — выдохнула Гюзель, усевшись на кровать, когда Шафак-султан оставила комнату. Настал такой момент, когда Гюзель принялась роптать на судьбу, потому что у нее все, что бы она ни задумала, просыпается как песок сквозь пальцы.       Белокурая рабыня, болтая своими богатыми шелковистыми локонами, приоткрыла окно в комнату для занятий, потому что дышать уже было нечем — не то от спертости воздуха, не то от столь же душных замечаний учительницы — Сары-калфы. Сара уже битый час наседает над головой несчастной покрасневшей рабыни, которая ввиду воспитания не может возразить или попросить хотя бы не кричать в ухо.       — Я спрашиваю последний раз, дура ты безмозглая! — обратилась с еще большим гнетом к ученице Сара, обдувая себя взмоченной тряпкой с высоты деревянной кафедры, — как составляется формула мыла и каким образом группируют металлы для получения кислых солей? Господи, я уже устала! — всхлипнула под конец Сара, швырнув тряпку. Ткань приземлилась на голову одной из учениц. И вместо того, чтобы коллективно загоготать, как это бывает в женском коллективе, никто, абсолютно никто не проронил ни звука. Разве что одна девушка прошептала у чела соседки по парте:       — Ее заткнет кто-нибудь сегодня?       — Не знаю. У меня уже голова болит, — пожаловалась однокашница на возгласы Сары.       — Если нет, тогда это сделаю я, — решительно произнесла соседка.       — В учебнике все четко изложено! Механизм, обработка, виды! Ты должна была законспектировать учебник и сдать мне записи еще в прошлом месяце! А потом должна была выучить! А у тебя в голове пустота! Сложно было несколько страниц вызубрить?! — отчитывала сжавшуюся у парты рабыню Сара.       — Почему ты не выучила, я тебя спрашиваю?! — заорала у уха красной как рак девушки бывшая прачка.       — Отвечай, когда спрашивают! — взбесилась Сара, потянув за косу несчастную ученицу.       — Хватит уже! — не выдержав вопиющих издевок над коллегой, встала из парты рабыня — та, что пообещала прекратить это безобразие, — мы урок проводим или выясняем отношения?! Сколько можно над ней издеваться?!       — Что-что-что? — изумилась наглостью ученицы Сара, оставив в покоев скромницу. Калфа надвигалась к девушке, и уж настолько были внушительны ее габариты, что они заткнули только что высказавшуюся рабыню.       — Хамка! — воскликнула Сара, зарядив рабыне размашистую пощечину учебником. Кожаный переплет прошелся по лицу брюнетки, сбив ее с ног и перевалив через учебные принадлежности.       — Так, я ухожу! — с заплаканным голосом объявила одна из рабынь, встав из парты, пока коллеги корпели над пострадавшей. За ней вставала вторая, третья.       — Урок еще не окончен! А ну сядьте на место! — пригрозила трясшимися грудями Сара.             — Я убью ее [Сару]! — выплеснула в пол безумно обиженная девушка, пострадавшая от учебника, пока подруги поднимали коллегу.       — А мы пожалуемся на тебя Муслиму-аге! — свалив со стола учебные принадлежности в сумку, заявила блондинка Саре.       — Или Бейхан-султан! — поддержала ее однокашница, не желавшая больше ни секунды оставаться в комнате. Она выдернула со стола учебные тетради, давая понять своими жестами всю полноту негодования.       — Да, Бейхан-султан пожалуемся!       — Жалуйтесь кому хотите! Без ужина сегодня останетесь! — поклялась рабыням Сара, не в силах задержать их на уроке, — и завтра тоже! С голоду помрете! Будет вам наказание!       Сара и не заметила, как пострадавшая от ее руки рабыня нарочито подзадержалась в комнате с одной единственной целью — плюнуть обнаглевшей калфе в лицо. Сделав это, рабыня выбежала прочь из комнаты.       — Ах ты мразь! — обескураженная Сара схватилась за пухлую щеку, чтобы вытереть ее.              — Куда пойдем? — поинтересовалась у Акджан Гюльбахар, теряясь сквозь паранджей и кафтанов горожан — на часах полдень, и на столичном базаре как никогда людно.       — А мне даже неважно, — мило пожалась Акджан, — куда захочешь, туда и пойду. Я не так хорошо знаю Стамбул, хоть и живу здесь с рождения.       — Поняла, — улыбнулась Гюльбахар, а после добавила:       — Кстати, как зуб?       — Кажется, прошел. Даже боюсь вспоминать о нем, — ответила Акджан.       Акджан ожидала, пока английская подруга обсудит что-то с лавочником, и, вознесшаяся в зефирных мечтах в безмятежные розовые дали, даже не заметила, как ее кличут.       — Акджа-а-ан, — Гюльбахар прихлопнула девушку по плечу.       — Я задумалась, — смутилась девушка.       — Пойдем кое-что покажу.       Женщины свернули за угол.       — Посмотри на этот, — Гюльбахар предложила Акджан на ощупь нежно-салатовую ткань, изливавшуюся блеском в лучах полуденного солнца.       — Что это, шелк? — уточнила у торговца англичанка.       — Причем персидский, — подметил седовласый купец.       — Ой, как я люблю все эти ткани, — призналась Акджан. Оно и понятно: у девушки глаза разбегались. Она бы, будь возможность, укуталась в этих полотнах, и не выходила на люди. А еще лучше присвоила бы все себе. Она и сейчас мечтала об этом…       — По-моему, этот цвет тебе к лицу, — Гюльбахар приметила для подруги бледно-розовую парчу с позолоченной вышивкой.       — Подходи-и-и! Покупа-а-ай! Графины из филиграни! Финифтяные вазы! Ажурные колье! — рекламировала во всеуслышанье свое лавку некая женщина неподалеку.       Акджан отвлеклась на голос.       — Ой, Боже, я так люблю все эти графины и все такое! Не могу просто-о-о, — пожаловалась, как ребенок, Акджан, страстно желая себе какую-нибудь ювелирную цацку.       Гюльбахар поняла намерения подруги и кивнула за собой.       — Я хочу потом еще к тканям вернуться. Мне очень понравился индийский шелк, — изъявила свое намерение Акджан, пока ступала с англичанкой к лавке с посудой.       — Тот желтый, верно? — уточнила Гюльбахар.       — Да. Я хочу красиво одеваться. Я устала быть серой мышью, — поспевая за высокой подругой, призналась Акджан.       — Верное решение, — заметила Гюльбахар, намекая на согласие и на готовность купить этот довольно не дешевый шелк.       — Здравствуйте, — поприветствовала Акджан с Гюльбахар женщина, торгующая графинами, — филигрань, скань, майолика — только самые лучшие текстуры. Подходят… эм… для дворцов, для особняков. Да даже в обычном доме можете у себя поставить!       Пока торговка «вкусно» презентовала свои товары клиентам, Акджан терзала себя тем, кого же ей напоминает эта женщина — черные кудрявые волосы, широкий нос, пышные груди.       — Мне кажется, я вас знаю, — осмелилась сказать Акджан.       — О! О, как! Вот это встреча! Акджан? — узнала знакомую торговка.       — Вы та женщина, которая играла нам с мамой на флейте, — нежно произнесла Акджан, взлелеянная воспоминаниями.       — Да-а-а, помнишь, — горделиво заявила Гелистан-хатун и обменялась с девушкой объятиями.       — А я вас очень давно искала, — призналась Акджан. Девушка и не подозревала, что у ее мамы и этой женщины после последней встречи не все так гладко. И — вот чудо! Только Акджан припомнила свою маму, как на базаре объявилась Фелиде-хатун. Она словно горящий маяк — сама нашла глаза любимой дочери.       — Гюльбахар, слушай, там, кажется, моя мама! — задыхаясь от пучины положительных эмоций, сообщила Акджан, — пошли со мной!       Девушка потянула за руку чужеземку.       — Мама! — окликнула ее Акджан.       — Ну ты совсем меня не видишь? — шутливо отчитала Фелиде Акджан, подобравшись к ней.       — А как ты здесь оказалась? — немного насупилась Фелиде, вероятно, обескураженная внезапной встречей.       — М, Алтынджак, — Акджан покивала жене своего брата, что прохаживалась по Стамбулу вместе со свекровью, как только та вышла вперед.       Алтынджак моргнула девушке.       — Это Гюльбахар, — указала пальцем позади себя Акджан, — очень хороший человек. Познакомились с ней во дворце.       — Здравствуйте, — Фелиде с Алтынджак попарно поприветствовали англичанку, вовсе и не подозревая, какое противоречивое прошлое скрывается за острыми скулами бывшей королевы. Ее сочли за рабыню.       — А как твоя учеба? Как ты? — поинтересовалась у дочери Фелиде. Акджан не могла не расстроить маму. Зато сказала правду. Фелиде, конечно, не ожидала от дочери столь похабного отношения к учебе и меньше всего полагала, что Акджан покинет медресе, да еще так скоро. Но на то были неведомые чужим глазам причины.       — Нам бы пора вернуться, — постаралась деликатно поторопить Акджан Гюльбахар, — Сара-калфа будет возмущаться.       — Мне все равно, — сказала Акджан.       — Сара! — послышалось от Алтынджак — твердо и отчаянно. Остальные тут же метнули на женщину взгляд.       — До сих пор во дворце служит… — проанализировала Алтынджак, но никто не понимал, к чему она клонит. И тогда Алтынджак рассказала Маргарите-Гюльбахар о зловещем поступке невинной на первый взгляд Сары-калфы — о том, как она убила девушку и подставила Алтынджак.       — Я бы сейчас была на ее месте и служила калфой, — отчаянно заключила Алтынджак, как бы объясняя Гюльбахар.       — Вот как… — сделав соответствующие выводы, горестно покивала Гюльбахар.       — То есть ты тяготишься семейной жизнью? — несколько обидевшись на невестку, обидевшись за сына, уточнила у нее Фелиде.       — Я не то хотела сказать, — возразила Алтынджак.       — Гюльбахар, это все правда. Сара — это самая настоящая гадина. Она в лицо улыбается, а… — начала Акджан, но ее перебила Алтынджак:       — Когда-то и мы с ней были очень близкими подругами. А она, Сара, мне вонзила нож в спину.       Гюльбахар ничего не ответила. Она приняла услышанные сведения и готова поступать соответствующим образом.       — Акджан, ты поправилась? — с полуулыбкой уточнила у дочери Фелиде, чем нанесла израненной психике Акджан удар.       — С чего ты взяла? — глухо спросила Акджан, обдаваемая жаром с ног до головы. И только Гюльбахар, бесцеремонно влезши в разговор, не дала Акджан пуститься в истерику по поводу замечаний касательно ее внешности. Гюльбахар спросила элементарное: чем занимаетесь? Фелиде ничего вразумительного не ответила подруге дочери, но тема разговора удачно поменялась.       — Что ты надумала? — прошептала у чела Алтынджак Акджан, намекая на убийство Сары, — повелитель сейчас на войне. Гаремом правит Бейхан. У нас все шансы!       Однако Алтынджак опять не дала Акджан вразумительного ответа. Да и времени не было — Фелиде торопила за собой невестку, шествуя по базару.       По возвращении во дворец и по приходу в гарем, Акджан всеми фибрами старалась разжечь в рабынях пламя зависти — крутилась возле Гюльбахар, демонстрируя наложницам купленные на базаре ткани. На удивление рабыням было не до того.       — О-о-о! Кого я вижу! — послышалось за спинами Гюльбахар и Акджан. Подруги замерли и обернулись.             — О, Аллах… — покосилась Акджан, завидев Сару.       — Кто эту дрянную девку пустил в гарем? — уставилась перед Акджан с Гюльбахар Сара.       Акджан не знала, что ответить, чувствуя себя очередной раз оскорбленной. Гюльбахар осадила Сару осуждающим взглядом и направилась дальше с Акджан.       Сара мерзопакостно захохотала, так как надеялась, что девушки гарема, не любившие никогда Акджан, подхватят за калфой эту реакцию, и перестанут дуть на бывшую прачку губы. Случай в комнате для занятий посеял между рабынями и Сарой острую неприязнь и ненависть.       — Представляете! — обратилась Сара к девушкам, — эта серая мышь еще когда-то в ложе к нашему падишаху хотела лечь. Да кто на нее посмотрит, на эту оборванку? — намекнула она на Акджан.       Гюльбахар развернулась. Акджан не понимала, зачем подруга это делает, но повторила за ней. Англичанка подошла к Саре настолько близко, насколько это было возможно, и выпалила ей в поблескивающий лоб стальным тембром:       — Закрой свой рот. И больше никогда не смей никого унижать.       — Да что ты… А ты-то кто такая? — выделывалась перед Гюльбахар Сара.       — Иначе я размажу по стенке твою противную жирную тушу, — закончила англичанка.       Глаза Сары опустились, а сама она статуей замерла. Девушкам гарема оставалось безмолвно наблюдать за перебранкой.       — Все поняла? — холодно отрезала Гюльбахар, и, удаляясь, фыркнула:       — Корова!       Акджан спешила за подругой и с невероятным усердием сдерживала смех, вызванный гордостью за себя.