45 глава

      Случай в гареме показал наложницам, что с Сарой можно больше не считаться. Маргарита-Гюльбахар — вот подлинный авторитет, на плечо которой реально можно положиться, и которая поддержит, а не смешает с грязью. Ошарашенная Сара степенно повернула толстый стан в противоположную сторону и пошагала к веранде. Шуршащий хохот, который старались не выпустить наружу рабыни, приковал к себе гневливый, но разбитый взор Сары. Она уставилась зверем в сторону хохотавших.       — Досталось тебе по заслугам? — осмелилась произнести одна из рабынь Саре.       Калфа припустила голову и, набрав обороты, хлестким шагом оставила общую спальню.       — Я не знаю, как тебе отплатить! Я!.. Я в шоке! — призналась Гюльбахар Акджан, складывая на тахту к графину индийский золоченый шелк, — ты спасла меня от этой твари.       — Так она и границы перешла. Разве я не права? — сказала Гюльбахар.       — Я никогда этого не забуду. Никто… абсолютно никто меня не защитил еще ни разу в гареме от нее. Большое спасибо, — не то плача, не то радуясь, возблагодарила подругу Акджан. Девушку поразило, сколь эффектно и красиво Гюльбахар поставила на место Сару. И вообще достоинства этой ситуации можно перечислять и дальше. Вспомнить хотя бы о том, что рабыни были словно даже рады тому, что Сару так прилюдно опустили. Акджан начала верить в светлое будущее, которое начало проблескивать.       Без зазрения совести и без стесняемых предрассудков Сара-калфа распахнула двери в покои к Гюзель-султан как в свой собственный дом.       — Гюзель-султан где? — шмыгая носом, выхлопнула в округу крупнотелая женщина.       Насух-ага обомлел: слуга немедля позакрывал дверки настенного шкафа, до смерти напугавшись Сары, а после обогнул балдахинную колонну с вопросом к Саре:       — А тебе что? Почему так врываешься?       — Ничего, — отмахнулась Сара, скинув слезинку с сочной щеки.       — Гюзель-султан в саду вместе с Шафак- и Бейхан-султан, — указал на окно долговязый раб.       — Ага! — поняла Сара и поспешила назад.       Сару чрезмерно напрягал тот факт, что ей снова предстоит обогнуть общую спальню и в очередной раз попасться на глаза рабыням, перед которыми она крупно опозорена. Но иного выбора не было.       Сара-калфа шмыгнула в общую спальню и хотела проскочить там насколько возможно незаметнее, но только ступи она в спальню шаг, как рабыни стали судачить.       — Смотри-ка. Эту корову и оттуда выпнули, — доносилось от наложниц.       Сара закрыла глаза, изображая глухую и слепую.       — Я ее больше не боюсь, — пищала следующая рабыня, чем сокрушала самооценку Сары, которая как можно скорее выбежала из пресловутого гарема.       От нескончаемых проливных дождей шатерная ткань нависла над головами султанских чиновников. И пока Аги с помощью хитроумных приспособлений откачивали воду с тканной крыши шатра, султан Абдулла Хан проводил очередное военное заседание.       — Победа в морском сражении близ местечка Сарай-бурну еще раз подчеркнула смелость и отвагу Догана Реиса, — заключил султан Абдулла с высоты трона, что сопровождал падишаха всюду — как во дворце, так далеко и за его пределами.       — Не стоит, повелитель, — расплылся в скромности и, конечно, гордости за себя молодой парень — Доган Реис.       — Нет-нет. Цену своим заслугам знать надо, — поправил скромника султан Абдулла, а сам тянулся за чем-то увесистым поодаль, за спину.       — Ну-ка помогите, — обратился он к двум широкоплечим стражникам, и те элегантно вложили в ладони молодого султана черные соболиные меха — роскошный ворот нового кафтана для Догана.       — Знаешь, — произнес Абдулла в сторону Реиса, — мне эта морская чужбина еще во снах снилась. Всю неделю до начала военной кампании я терзался этим вопросом. Признаться, я не рассчитывал на столь краткосрочный и быстрый успех. А еще хочу сказать, что поначалу я сомневался доверять тебе эту операцию, Доган. Но ты меня разочаровал.             Молодой парень Доган изрядно поднапрягся: скулы на гладковыбритом лице и те припустились. Борода Махмуда-паши же в двух шагах от Реиса заскакала то туда, то сюда — не потому ли, что визирь глумится или радуется.       — В приятном смысле разочаровал, — расслабил парня Абдулла. У Догана как от сердца отлегло.       — Посему… Я поднимаю тебя до должности адмирала, — принял решение Абдулла.       Махмуд-паша закатил глаза.       — А этот кафтан — признак твоей смелости, — объяснил правитель.       Доган Реис кинулся к подолу султанского кафтана, чтобы трижды пройтись по ним губам в знак глубокого почтения.       — Осталось дождаться сведений от Исмаила-паши по поводу положения на западной границе и можно рассчитывать стратегический план дальше, — сказал Абдулла.       — Повелитель, — начал не без смятения великий визирь Махмуд-паша, — хотел бы спросить.       — Спрашивай, — несколько скользко и иронично произнес Абдулла.             — Шейха Ирека нам ждать в лагере?       Султан поджал губы, имитируя жевание. Падишах мог рассчитывать на этот вопрос. Махмуд неоправданно много внимания уделяет Иреку. Но мнимая маска любезности уже давно обнажила очевидную ненависть великого визиря к свечному мастеру. Да если бы только к нему… Махмуд-паша тяготился тем, что вся полнота внимания и похвал достается кому угодно из совета, но только не ему. А он высшее государственное лицо после султана Абдуллы.       — Пока этого нет в планах. Во дворце он нужнее, — удовлетворил любопытство Махмуда Абдулла.       «Никак боится, чтобы Ирек не измарал себя пороховой гарью и не поранил нежный пальчик о булатный нож» — предположил Махмуд в ответ на решение султана.       — Лучше скажи, как себя чувствует Али? Ты получаешь вести из столицы? — спросил Махмуда правитель.       — Получаю. Марьям-хатун пишет, что ожоги сходят, и Али идет на поправку, — сказал Махмуд.       — Ну это самое главное.       Янычары, готовящиеся к очередному бою, засучили рукава и ухватили в жилистые руки по булаве и матраку. Бои на матраках — одно из излюбленных занятий турецких войск и султанской семьи. Когда-то один старец объяснил Абдулле, что это не столько военное искусство, сколько способ выплеснуть наружу засевшую в глубине души обиду.       Тем временем в шатер султана донесли вести о прибытии в лагерь Хасана Акари — главного духовного лица империи. Прогрессирующая мочекаменная болезнь свалила седовласого мудреца с ног. Однако это не мешало ему расположиться в переносной кровати, чтобы еще раз лицезреть стан падишаха и славных воинов.       — Доган Реис, — обратился вдруг к новоиспеченному адмиралу Махмуд-паша, пока в своем шатре Абдулла встречал Хасана Акари.       — Говорите, паша, — с добродушием встретил визиря Реис, сбрасывая с пальцев капли воды.       Махмуд немного помялся, и не сразу дерзнул предложить.       — Поборемся на матраках? — кивнул в сторону выхода из шатра Махмуд.       — Помилуйте, — повеселел молодой парень, — я не умею.       — Да ничего. Я научу, — прихлопнул Догана Махмуд, — в морских сражениях ты же славно преуспел. Вдруг и здесь получится.       Доган Реис считал зависть с манер визиря в одночасье, и от предложения деликатно отказался.       — Да пошлет Аллах нам всем здоровья, потому что без здоровья теряется в мире ценность всего, что ты когда-либо достиг, — обратился к Хасану Акари султан Абдулла.       — Аминь, аминь, — прохрипел с переносной постели осунувшийся старец.       — Как там Акджан-хатун? Как ее обучение в медресе? — поинтересовался Абдулла.       Хасан Акари покашлял, выигрывая время для ответа — ответа, который бы не особо огорчил турецкого монарха. Ведь и ребенок заметит, что Акджан-хатун не безразлична Абдулле просто как человек.       — Ушла она, повелитель. И трех месяцев не проучилась, — ответил, как есть. духовник.       — Как же так? Почему это? — почесал бороду с серьезным видом Абдулла.       — Я лично с ней не беседовал, — протянул Акари со свойственной ему замедленной речью, — но вот мой приятель, учитель Ибрагим-челеби сказал, что девушка собрала вещи и в слезах ушла из медресе. А уж что там произошло, и не знаю.       — Надо бы узнать, — призадумался Абдулла.       Сара-калфа до последнего не хотела встревать в милые, конечно, показушные любезности между Гюзель и Бейхан, за которую общалась ее служанка Разие, но не сдержалась.       — Госпожа моя, можно вас? — прошептала у уха Гюзель-султан Сара.       — Давай чуть попозже, — отослала калфу мать наследника.       Стеклянные глаза Сары жалобно осматривали сад.       — Дети — это великое счастье, — сделала радушно вывод новая служанка Бейхан — Разие-хатун.       Шафак-султан, прожевывая сладкое лакомство, хотела бы согласиться, и вроде бы умом понимала, что оно так, однако таких теплых чувств к своему семимесячному сыну Орхану не питала. Госпожа поглядывала на колыбель, в которой рабыня Фахрие покачивала ребенка и, да, она осознавала, что это ее кровь и плоть, что это ее продолжение, пусть и от бывшего мужа, но не горел в чернокудрой стройной султанше материнский инстинкт.       — Госпожа, как здоровье Валиде-султан? — поинтересовалась у Шафак Гюзель.       — Мы поедем вместе с Селимом к ней в Бурсу в эту субботу. Там и узнаем. Да ниспошлет Всевышний маме долгих лет, — ответила пышноволосая госпожа, которая, кстати, в последнее время отдает предпочтение более скромным прическам — постоянные лохмы мешают. Тем более недавно двоюродный брат отметил, что Шафак больше идут собранные волосы. Госпожа услышала пожелание Селима.       Гюзель едва не поперхнулась шербетом, когда боковым зрением поймала облик Брайана. Престарелый граф в сопровождении переводчика настолько решительно двигался в сторону беседки, что его, казалось, и метлой дворовой не прогонишь. Вопрос в следующем: что он тут делает?       — Здравствуйте, — на ломанном турецком Брайан поприветствовал госпожей, а после учинил им поклон.       Бейхан недоверчиво косилась на англичанина, более жадно обнявши своего малыша; Шафак исподлобья застыла на графе, ожидая хотя бы для приличия какого-нибудь объяснения. Гюзель же изрядно занервничала. Она хотела выслать Маргариту из дворца максимально незаметно и не привлекая к себе внимания, чтобы потом не слушать упреки от Шафак-султан. Наверняка Брайан явился, ибо был готов хоть сейчас увезти племянницу на любимую родину. Гюзель была вынуждена прибегнуть к конспирации: еле приметный кивок головой подозвал к персоне госпожи переводчика — благо, парень был не дурен и не слеп. Шафак зависла на стане Гюзель, пока та что-то нашептывала переводчику. Парень моргнул прекрасной госпоже в знак согласия. Граф Брайан о чем-то негодовал на английском, однако переводчик настойчиво выпроваживал дядю Гюльбахар-Маргариты из сада, успокаивая его тем, что он увезет племянницу, но не прямо сейчас.              Шехзаде Бейхан — шехзаде Мехмет — завопил на всю округу. Безгласная госпожа сменила позу младенца — вдруг малыш отсидел ножку. Разие-хатун же считала иначе.       — Кажется, шехзаде проголодался, — предположила она, и намекнула Бейхан на то, что следует вернуться во дворец.       Гюзель-султан больше не пуляла искры той сокрушительной ненависти ни в сторону Бейхан, ни на ее новорожденного, потому что теперь это потеряло всякий здравый смысл. Поздно плескать руками, если изначально допустил просчет. Следует подумать о том, как быть дальше. С другой стороны, Гюзель сдерживала Шафак-султан, которая и так в последнее время смотрит в оба за фавориткой брата.       Воспользовавшись более менее удачным мгновением, Сара-калфа предстала своими габаритами перед госпожами.       — Госпожи мои, — начала она без позволения, — вы знаете, что Акджан во дворце здесь?       Шафак-султан сморщила губы, на что Гюзель многообещающе пощурилась. Сара видела в своем сообщении рациональное зерно, так как ни Гюзель, ни теперь Шафак не любят Акджан.       — Откуда она здесь? — уточнила у калфы мать Коркута.       — Сама не знаю! — с возмущением проговорила Сара, — видела тут ее — ходила под ручку с Гюльбахар. Госпожа, а может они заодно? Бог знает, что они задумали.       Как же обрадовалась Гюзель этой новости. Словно проявляется еще один удачный повод, чтобы выгнать Гюльбахар из столицы. Видно, что Шафак была неприятна тема про Акджан, и Сара-калфа отвела в сторону Гюзель-султан.       — Госпожа моя, я ненавижу ее! — наконец, выплеснула наболевшее Сара. Слеза окропила пухлую щеку калфы.       — Эта Маргарита-Гюльбахар меня прилюдно с грязью смешала. Она растоптала меня! Она такого мне наговорила! А эта Акджан, как верная собачка, ходила там и смеялась надо мной. Госпожа, я ненавижу их! Ненавиж-жу! — высказалась Сара.       Гюзель как никогда серьезно вняла нытью прислуги, поскольку это действительно, как считала госпожа, из ряда вон выходящее.       — Скоро ее здесь не будет, — хлопнула по справному плечу Сары Гюзель, — Гюльбахар вышлют.       — Правда? — шмыгнула Сара.       — Да, только никому не говори.       На этих словах Шафак-султан как можно быстрее отошла е от деревца, за которым беседовали женщины. Самое главное она и так услышала. Впрочем, очевидно, что идею с ссылкой Гюзель не намерена оставлять.       — А Акджан? — уточнила Сара.       — Ее тоже вышлют, — уверила Сару Гюзель.       — Спасибо. И поговорите с наложницами, пожалуйста. А то после этой ситуации они в грош меня не ставят, — попросила добрую Гюзель Сара.       — Бейхан, — обратилась к ней Шафак-султан, присев рядом на подушку, — если скажут, что нужно выслать Гюльбахар из Стамбула, не позволяй. Помни о решении брата-повелителя. Их брак формально уже на бумаге. Если ее вышлют, Абдулла сильно разозлится и расстроится. Слово падишаха — это закон. Помни также, что гаремом управляешь ты.       Бейхан покивала Шафак, заодно усаживая младенца на руках.       — Если будет что-то выше твоих полномочий или Гюзель начнет обижать — сразу обратись ко мне, — упрочила веру в Бейхан дочь Нериман.       Садовые посиделки были не очень интересны подрастающим наследникам империи. Посему сын Бейхан — девятилетний Хасан — пока мамы не было в комнате, учинил в этой самой комнате настоящий карнавал тканей. Мамины шкатулки, ларцы, сундучки — все было раскрыто нараспашку и из всего нескромно выглядывали платья, диадемы, заколки, бусы и прочие личные принадлежности и предметы быта Бейхан-султан. Шехзаде Хасану оставалось только найти пояс, чтобы подвязать им бордовое платье, и образ, как считал мальчишка, готов. Но была одна досада — платье для Хасана выдалось весьма великим и волочилось за наследником по полу, пока тот бегал по покоям в поисках еще чего-нибудь цветастого и блестящего. Заскрипели двери. Пальцы наследника вцепились в пуговицу. Вошедший старший брат Хасана — Коркут — толком не опомнился, как окатил покои звонким издевательским смехом.       — А-ха-ха! А-ха-ха-ха! Ты чего? — задорился сын Гюзель.       Хасан страшно перепугался и поспешил убежать в детскую, чтобы не позориться перед братом, но шлепнулся на колени, так как платье мешало.       — Ты девчонка, что ли? — подсел к нему Коркут и ткнул в спину, — это что, мамино?       — Ничего, — поджал губы Хасан а затем, задрав подол, убежал в другую комнатку.       — Хасан — девчонка! Не, ну вот это да! — не унимался четырнадцатилетний Коркут. Он распахнул шторы в детскую и, всматриваясь в лицо младшего брата, заявил:       — Ты что, глаза красишь?       — Ничего я не крашу, — надув губы, взмахнул широченным рукавом платья Хасан.       Коркут рассмеялся.       — Ну вообще-е-е! Такого я еще не видел! А-ха-ха! — подшучивал над братом Коркут, удаляясь из покоев. Шехзаде и позабыл, зачем навещал брата.       Сын Бейхан поджал под себя колени и укрылся руками от внешнего мира, не в силах спокойно снести этот стыд.       Встретившись на базаре со своей не то подругой, не то уже просто знакомой, Фелиде-хатун не ожидала увидеть ее именно здесь.       — Ты теперь торгуешь посудой? — спросила Гёлистан мама Акджан, пока Алтынджак осматривала вазы.       — Здравствуй, Фелиде. Да, так сложилось, — беспечно произнесла Гёлистан.       — А что же муж? Не приносит больше деньги? — спросила Фелиде.       — У меня уже новый муж, — смущенно посмеялась чернобровая мадам.       Федиле обомлела.       — Ну понятно, — с ноткой осуждений произнесла она, в очередной раз увидев, насколько они все-таки с Гёлистан разного поля ягоды. И что только могло их однажды соединить? В то время как Фелиде коротает дни и ночи в гордом одиночестве, прежняя подруга меняет мужчин как перчатки.       — А, кстати, — вспомнила Гёлистан, попутно всматриваясь в Алтынджак, — видела тут твою Акджан недавно.       — Угу, — кивнула в ответ Фелиде.       — Все такая же — совсем не изменилась, — поделилась впечатлением Гёлистан, начищая добела фарфоровый кувшин.       Фелиде побоялась лишний раз уточнять у посторонних, а какая такая Акджан по их мнению просто потому, что знала, что ее дочке нечем похвастаться. Да и самой Фелиде теперь было неловко за свои слова: «Я поставлю Акджан на ноги».       Загрохотали колеса: к лавке Гёлистан подъезжала карета.       — Теркан, дорогой, помоги принять заказ! — воскликнула Гёлистан.       Невысокий молодой человек раздвинул ткань, прикрывавшую вход в служебную часть лавки, и, обогнув Алтынджак с Фелиде, направился к карете. Каштановые волосы-шторки парня пощекотали нос Алтынджак, пока тот просачивался мимо женщин. Алтынджак посмотрела вслед незнакомцу.       — Это мой племянник, — объяснила маме Акджан Гёлистан.       — Ладно, мы пойдем, — вздохнула Фелиде, поскольку знала, что у них все равно нет денег, чтобы позволить себе хоть что-то из товаров этой лавки, — еще кошку надо кормить.       — Погоди-ка, — задержала мать Акджан Гёлистан и подозвала ее в уголок, отодвинув подальше от Алтынджак.       — Видишь ли. мой Теркан холост. Но женат еще не был, сразу говорю. И как бы… Он не против, — подавала намеки Гёлистан, на что Фелиде насупилась:       — К чему ты клонишь?       — Та хатун очень симпатичная. Я видела, как Теркан посмотрел на нее. А она-то как! — намекнула Гёлистан на Алтынджак.       Фелиде чуть со стыда не сгорела. Она одернула к себе руку, и отрезала бывшей подруге:       — С ума сошла? Это моя невестка.       — А-а-а-а! — осенило Гёлистан, — неве-естка… Сахир женился, что ли?       — Давно уже.       — А я думала, что он никогда не женится, — пожала плечами Гёлистан, параллельно посматривая на вернувшегося с ящиком Теркана.       — С чего бы? Глупые у тебя мысли, — осудила торговку Фелиде, — все, желаю удачи, пошли мы.       — Ну давайте. Аллах с Вами.       Отыскав менее людное местечко на базаре, Фелиде обратилась к невестке:       — Алтынджак, иди-ка сюда.       Девушка металась глазами, но по странной причине не решалась взглянуть в глубокие глаза свекрови.       — У тебя с Сахиром все хорошо? Нет, я не про детей имею в виду. Об этом мы уже не говорим. Я про семейный очаг, — поинтересовалась у Алтынджак мать Акджан.       — Меня все устраивает, — моргнула Алтынджак.       — А что ж ты тогда строишь глазки чужим мужчинам? — осуждающе-отчаянно произнесла Фелиде.       — Что вы, — напряглась Алтынджак, стрельнув глазами на свекровь, — нет. Я даже не думала. А что вам такое сказала эта женщина?       Устав от палящего солнца, Фелиде с Алтынджак молча подступились к особняку. Но Фелиде словно бы не только из-за жары ленилась лишний раз словом обмолвиться, а причины у этого явно глубже.       — Зови Сахира к столу. Я плов разогрею, — обратилась к невестке Фелиде. Женщина переместила ухватом котелок с вчерашней едой в глубь печи и пошла за дровами, пока Алтынджак мельтешила по комнатам.       Уткнувшись в ходе этой межкомнатной чехарды в Алтынджак, Фелиде спросила:       — Ну что такое? Что бегаешь?       — Письмо на его кровати, — топорно произнесла Алтынджак, представив маме Акджан бумажную трубочку.       — «Его»… — огорченно проблеяла раскрывавшая письмо Фелиде, обиженная тем, что Алтынджак разделяет супружеское ложе на свое и не на свое.       «Дорогая мама, дорогая и любимая Алтынджак, не хочу вас пугать и расстраивать, но мне нужно на время отлучиться. Я уезжаю в скромное путешествие. Обещаю вернуться оттуда целым и невредимым. Буду молиться за вас оттуда, из военного лагеря. Кошка накормлена и сыта. Молюсь за нее тоже. И вы молитесь за меня» — сообщил в записке Сахир. Фелиде с потерянными глазами обернулась на хруст. Серо-бежевый комочек — кошка Ласка — с сонной мордашкой обгладывала свиные косточки.       — Ой, — выдохнула Фелиде. Рука потянулась к сердцу.       — Что там? — напряглась Алтынджак.       — Сахира забрали на войну, — объяснила Фелиде, возвращаясь на кухню, в окно которой било вечернее солнце, — Господи-и… опять все повторяется.       Алтынджак ничего не оставалось, как приобнять свекровь и напомнить о том, что ничего плохого не произошло и не стоит роптать на ровном месте.              Акджан ценила каждый следующий день так высоко, словно боится не надышаться этой легкостью и непринужденностью. Пока она ожидала встретить в своей жизни мужчину, за которым была бы как за каменной стеной, судьба ей уготовила подругу, которую девушка на пятый день общения понимала с полуслова. Ни Гюльбахар, ни Акджан так и не видели Сару с тех пор, как опозорили бывшую прачку на весь гарем. Да если бы даже Акджан и повстречалась с ней, то лично бы выдала ей в наглую рожу то, насколько она презирает эту женщину.       Кроме всего прочего к календарю плавно подбирались дни торжества — Ураза-Байрам на подходе. Любой праздник в мусульманстве диктует свои условия: так, пробуждаться необходимо было ранним утром. Если ты еще лежишь в кровати в пять часов утра, то быть беде: даже шутник-пройдоха Муслим-ага не поскупится на профилактической пощечине, не говоря уже о Саре-калфе. А соблюдение поста касалось всех без исключения: начиная от простой наложницы и заканчивая султаном Абдуллой.       Графу Брайану удалось в очередной раз навестить Гюзель-султан.       — Завтра на рассвете ты увезешь из дворца Гюльбахар, — так ему сказала Гюзель. Причем не просто попросила, а именно приказала.       — Finally, — улыбнулся Гюзель с поклоном дядя бывшей королевы, а затем попросился у переводчика поцеловать руку прекрасной госпожи. Гюзель дала добро.       — Ну-ну! — брезгливо отодвинула увешанное браслетами запястье Гюзель, когда Брайан стал чуть ли не засасывать ароматную кожу матери наследника своей колючей бородкой.       — Вы увлеклись! — осадила престарелого графа Гюзель, и его в очередной раз выпроводили из покоев, попросив терпеливо ожидать утра.       Утро для Маргариты-Гюльбахар выдалось не таким, как все последние прежде: обычно они с Акджан просыпались одновременно, а потом гуляли по дворцу, или, если позволяла погода, по городу. Сегодня же Гюльбахар сама не поняла, что происходит.       — Ты проснешься или нет? — нависла над головой бывшей королевы прямо в комнате для фавориток причудливая особа. Словно поднебесным ангелом была эта особа, разодетая в пушистое белоснежное платье со спиралевидными полупрозрачными рукавами. Отливавшие блеском локоны так и вторили цвету платья — такие же светлые, с дымчатым оттенком.       — Кто, кто ты? — перепугалась Гюльбахар, отшвырнув одеяло и подскочив на ноги. Сшитая не в размер ночная накидка повисла на левом плече и несколько оголила грудь англичанки. Шумиха разбудила и Акджан на соседней постели.       Белоснежная незнакомка — принцесса, не иначе — кинула бойкий взор на Акджан, словно изучая, кто тут есть кто, а потом посмотрела на Гюльбахар. Девушка подошла к иностранке в упор. Легкая рука красотки ухватила краешек накидки Гюльбахар и подняла его ввысь, дабы последняя не хвасталась всем подряд своими прелестями. Гюльбахар и слова не могла сказать. И тогда незнакомка изъяснила:       — Оставь в покое моего мужчину. Он — только мой.       — Какого мужчину? — едва слышно спросила Гюльбахар чуть ли не мужским тембром.       — Ирека! — звонко вскрикнула белоснежная ревнивица.       Акджан повела бровью. Сказать, что она удивилась — ничего не сказать.       Незнакомка отошла от конкурентки и подняла руку. Что-то колюче-мягкое прилетело Гюльбахар прямо в нос.       — И розочку свою забери! — указала англичанке любовница Ирека. Гюльбахар посмотрела на упавший вниз цветок, который напомнил ей об их с Иреком тайных встречах в саду дворца.       — Надеюсь, ты все поняла? — с акцентом на слове «надеюсь» спросила англичанку незваная гостья.       — Ирек — только мой, — самодовольно улыбнулась белоснежная красотка в лицо Гюльбахар, а потом прыгая локонами, пошагала к дверям.       Акджан отлично чувствовала, каково сейчас может быть подруге, и принялась делать вид, словно наводит порядок на голове, чтобы Гюльбахар на ней не сорвалась. При этом Гюльбахар настолько долго молчала, настолько медленно заправляла после этой несуразной встречи постель, что Акджан не выдержала.       — Кто это была такая? — спросила англичанку она.       Гюльбахар пожала плечом.       — Какая-то сумасшедшая, — заключила с ухмылкой она.       — Она представилась женщиной Ирека. Ты знаешь Ирека, да? — робко спросила Акджан.       И действительно, Ирек-эфенди не желал разговаривать во дворцовой мастерской ни с кем ввиду последних событий. Под горячую руку чуть не попал и его друг-художник Кирам.       — И все-таки скажи, что случилось. И тебе, и мне станет легче. Неужели ты не понял, что я умею хранить секреты? — не отставал от товарища Кирам, подсевши к нему. Мастерская галдела — кто-то выпиливал из брусчатых досок фигурки и тем самым напрочь уносил чьи-либо слова в пустоту.             — Да бывшая женщина явилась! — ругнулся в ответ на вопрос Ирек, уверенный, что его не услышат, а если и услышат, то ему все равно.       — О-о, да уж, — понимающе отозвался Кирам, а после спросил:       — Не любишь ее? Совсем-совсем?       — Нет! Я думал, она давно меня забыла, а она явилась откуда-то! Не понимаю, кто ее пустил в гарем и как она меня нашла! — кричал Ирек, пока в мастерской кипела работа.       — Но а есть та, кого ты любишь? — спросил художник.       — Ну я же говорил, что да, есть! — раздраженно отвечал Кираму Ирек.       — Тогда понятно. А ты видел ее?       — Ну конечно! Муслим-ага, дурак, тут же разболтал, кто я и чем занимаюсь теперь, — возмутился Ирек.              Евнух Муслим теперь и сам был не рад, что сориентировал незнакомку во дворце. Белоснежная особа навалилась чуть ли не на шею Аги, судорожно моля устроить ей встречу с Иреком.       — Божье наказание! — запричитал Муслим, пока любовница бывшего шейха позорила евнуха перед рабынями гарема. Не будь это так, девушки бы не хихикали над сорокалетним Агой.       — Ну отведи меня к Иреку, прошу, — умоляла блондинка евнуха, поспевая за ним.       — Получается, ты влюблена в Ирека? — с опущенной головой и взором спросила Гюльбахар Акджан.       — Ну что ж, скрывать это от тебя бесполезно, — ответила англичанка.       — Ясно, — глухо произнесла Акджан. Недолго погорела светлая полоса. Акджан вновь рисовала в других людях то, что ей хотелось видеть, а не как есть на самом деле. Она-то считала, что Маргарита — такая же обиженная на всех мужчин девушка, а ее любят. Да не кто-нибудь, а сам красавчик Ирек! Такая терпкая романтика. Акджан уверена, что у нее никогда такого не будет. И вот — яркий пример. На Гюльбахар Ирек посмотрел, а на Акджан за все то время — ни разу.       — Если бы я знала, что у него есть такая любовница, я бы даже не заговорила с ним, — рассудила Гюльбахар, имея в виду Ирека.             — Дерзкая девушка, — подметила Акджан.       — Согласна.       — И сам Ирек не так чист, как ты думаешь, — сообщила подруге Акджан.       — Что ты имеешь в виду? — подсела к ней Гюльбахар.       Акджан, неожиданно для самой себя, сказала то, что первым пришло ей в голову:       — Он был любовником моей мамы.       — М-м-м?! — изумилась англичанка.       — И ты знаешь, что он сделал? В общем мы все втроем — я, Ирек и мама — убегали как-то однажды из этого дворца. Ну, не именно из этого, но не суть. И в итоге Ирек дважды! Дважды предал нас. Нас всех ждал печальный конец, и всем нужно было спасаться. Но вместо того, чтобы помогать друг другу, Ирек дважды попытался сбежать! Он предатель. А еще он обманывал Валиде Нериман-султан. А еще Шафак-султан! — принялась сочинять под конец Акджан.       — Он переспал со всей династией, значит, — покрутила губами Гюльбахар.       — Да, получается. Это кошмар. Он красивый и думает, что ему все можно. Если бы ты знала, дорогая, как я хочу поставить его на место.       И после этих слов Акджан искренне надеялась, что Гюльбахар тоже загорится той же самой идеей. Вдвоем против одного эффективнее, чем одна женщина против мужчины. Но радужным помыслам Акджан было не суждено сбыться: в покои налетели как коршуны за добычей. Долговязые прислужники (человек пять), а за ними поспевавшие еще слуги ворвались в комнату для фавориток.       — Кто такие? — с затаенным дыханием спросила их поднявшаяся Гюльбахар. Акджан соскочила с постели.       Слуги молчали. Просто потому, что руководил этим «парадом» сегодня ни кто иной, как щупленький приземистый Гарри — верный пес Маргариты-Гюльбахар.       — Был отдан приказ вас выслать из Стамбула, королева, — твердо, уверенно, уже без какой-то там услужливости и подхалимства произнес Гарри. Шок и безумство окатили нутро Гюльбахар. «Да что он себе позволяет?!» — зарычала она про себя.       — Какая высылка? О чем ты тут говоришь? — подошла к Гарри Маргарита и посмотрела на его позорное приземистое существо. Но мужчина задал жару бывшей хозяйке.       — Приказ, говорю же! — более грубо повторил Гарри, — вы возвращаетесь в Англию!       — Султан Абдулла об этом знает? — спросила Гюльбахар. Англичанку уже почти никто не слышал. Пара слуга схватила под руки Гюльбахар, а вторая пара слуга со словами «Вы тоже удаляетесь из дворца» — схватила Акджан.       Ступая по галерее вместе с Муслимом, хазнедар Марьям молилась:       — Только бы все прошло без скандала.       А сама посматривала на верхние этажи — комнату для фаворитки.       — Так пожелала Гюзель-султан, мы-то что? — пожал плечами смуглый евнух.       Где-то по параллельной дворцовой галерее деловито шагала Гюзель-султан, вдев руки друг в дружку на груди, и молилась о том же — чтобы Гюльбахар с Акджан как можно быстрее и бесшумно отослать.       — Госпожа, вы приняли мудрое решение, — поддержала Гюзель сопровождавшая ее слева Сара-калфа.       — У госпожи всегда мудрые решения, — поддакнул сопровождавший Гюзель справа Насух-ага.       — Госпожа моя! — перешла на звучный шепот Сара, — Шафак-султан идет!       — Тц! — обернула голову Гюзель в недовольстве, — ну конечно.       Шафак и ее кузен Селим следовали прямо к Гюзель и ее прислуге — тут и свернуть некуда, если не хочешь показаться невежливым.       — Здравствуйте, — безрадостным тоном поприветствовала дочь Нериман Гюзель. Судя по дорожной накидки госпожи нетрудно было догадаться, что она уезжает. Гюзель надеялась, что навсегда или надолго.       — Мы с Селимом отправляемся в Бурсу к матушке, — оповестила Гюзель Шафак.       — А, да. Счастливой вам дороги, — равнодушно пожелала Гюзель.       Голова Шафак-султан все больше и больше оборачивалась куда-то в сторону, а брови сомкнулись домиком.       — Что это за звуки? — спросила она.       Гюзель демонстративно цокнула, Сара хмыкнула. Насух-ага набрал в легкие побольше воздуха.       — Я посмотрю, как вы перед падишахом потом будете оправдываться! — кричала Гюльбахар, ведомая несуразными прислужниками прямо-таки к Шафак, Гюзель и их рабам.       — Гюзель! — чуть ли не прорычала на фаворитку брата прогневавшаяся Шафак и увидевшая англичанку.       — Она — будущая супруга повелителя, — повторила уже в который раз Гюзель Шафак. Гюзель не выдержала, подняв голос:       — Да с чего вы это вообще взяли? Даже ваша матушка категорически против этого брака, а вы что заладили?!       — Кхм, — послышалось от Селима. Мужчине неприятна была дерзость со стороны Гюзель-султан.       — Ты с Бейхан этот приказ согласовала?! — спросила Шафак. Словно к месту и ко времени в дворцовую веранду спустилась служанка Бейхан.       — Их высылают? — спросила Разие-хатун, завидев Гюльбахар с Акджан, — госпожа моя, — обратилась она к матери Коркута, — Бейхан-султан попросила дождаться повелителя. Она запрещает вам высылать Гюльбахар с Акджан из столицы. Куда Акджан поедет?       — А она все об Акджан печется, сердобольная! — издевательски произнесла Гюзель, имея в виду Бейхан.       Кто-то должен был поставить зазнайство Гюзель на место. Шафак-султан приняла на себя эту роль. Она ударила дерзкую фаворитку по лицу. Прилюдно. Чтобы хоть немного опомнилась, кто она. Гюзель-султан раскраснелась. Стыд и позор душили ее настолько, что она чуть не заплакала.       — Вот так, значит? — с глубокой обидой на дочь Валиде спросила у Шафак Гюзель. Женщины с полминуты смотрели друг на друга. Саре даже жалко стало Гюзель, ведь она сама недавно была в похожей ситуации.       — Да покарает вас всех Аллах! — всхлипнула Гюзель-султан и, растолкнув от себя слуг, удалилась из веранды. Она мечтала закрыться в покоях и никого не пускать к себе.       — Я готова уехать! — сказал кто-то стальным голосом.       Все, как заговоренные, обернулись на голос, в том числе и плакавшая Гюзель. А произнесла это Гюльбахар. Акджан не то с восхищением, не то со страхом изучала профиль лица подруги.       — Да, я уезжаю, — повторила Гюльбахар. Здесь даже Шафак-султан не стала противиться. Она устала от всех этих гаремных скандалов и разборок.       — А как же я? Куда я пойду? — жалобно обратилась к англичанке Акджан, не готовая ни домой возвращаться, ни в медресе на учебу, ни в этом дворце прозябать. После тех ярких будней, проведенных с Гюльбахар, она готова быть только с ней.       — Поедем со мной, — предложила Гюльбахар Акджан. Девушка обомлела.       — В Англию? — с нарастающей улыбкой уточнила Акджан.       — Да, туда, — отвечала Гюльбахар.       На том и остановились. Акджан сочла, что из всего множества вариантов этот — самый разумный и своевременный. Заодно побывает за границей, за пределами этой великой Османской империи.       Сара догнала Гюзель-султан, а сама потешалась:       — Акджан в Англию собралась. Чудная! Что ей там делать, да, госпожа?       — Я ей припомню еще, — с обидой выпалила Гюзель, сбрасывая с носа и губ соленые капли.       — Вы о чем? — испугалась Сара.       — Про пощечину Шафак-султан. Она ударила меня на глазах у всех. Это такой… такой позор-р-р! — воскликнула в ярости Гюзель. Она была готова рвать на себе платье, но лишь бы реабилитироваться в глазах гарема. Сара не знала, чем утешить госпожу. Она ее просто понимала. Догнав отчаянную, калфа сказала:       — Гюзель-султан, знаете, у меня есть некоторые сведения насчет Шафак-султан.       — Ну какие еще? — осадила Сару мать Коркута.       — Я пока не уверена, что это правда, но-о…       — А ты-то что против Шафак-султан имеешь? — глотая слезу, спросила у Сары Гюзель.       — Помилуйте. Я — ничего. Я просто случайно увидела…       — Пошли — расскажешь, — позвала в свои покои Сару Гюзель.       Огромная лодка терпеливо ожидала у причала Гюльбахар с Акджан. Освободившись, наконец, от рук стражи, Гюльбахар глубоко вдохнула. Вид Акджан был таким, словно она уже и пожалела о том, на что согласилась. Как так можно сорваться и поплыть совершенно в незнакомую страну? Тем не менее Акджан шла на поводу судьбы.       — Проклятье, — вздохнула Гюльбахар, увидев в лодке вместе с Гарри своего графа Брайана, — там мой дядя.       — А-а? — попросила продолжения у подруги испуганная Акджан.       — Он убьет меня, — печально заключила Гюльбахар. Акджан напрочь раскисла.       — Садитесь! Что стоите?!       Голос стражника сзади торопил женщин.       — Может обратно во дворец вернуться? Давай вернемся! Я пойду к Бейхан-султан и буду умолять ее оставить нас. Абдулла ведь и так против твоей высылки! — загорелась идеей Акджан.       Маргарита покрепче застегнула пояс дорожной накидки, словно боялась, как бы оттуда ничего не выпало, а затем с интригующей улыбкой уверила Акджан:       — Нет-нет. Выход есть. Все будет хорошо. Я справлюсь с этим.       — Правда? Я тебя обожаю! — восхитилась англичанкой Акджан, погладив ее твердое плечо.       Гюльбахар прислонила к подруге ладонь.       Женщины сели в лодку.