46 глава

      По советам и наставлениям Хасана Акари в военном шатре султана Абдуллы зажгли свечи, подожгли благовония и накрыли верблюжьими покрывалами окна, чтобы ничто и никто извне не отвлекал мыслей повелителя — все для успешной медитации.       Кто не знает, то подумал бы, что султан спит — непринужденно, без одеяла и удобств падишах просто уснул на спине. Но все отнюдь не так. Человек таким образом погружается внутрь себя, в свои мысли, мотивы, стремления и желания, заглядывает в потайные коридоры бездонного сознания, вычерпывая из темных комнат ответы на самые животрепещущие вопросы. Свечи и аромат ладана лишь способствуют этой практике.       — Повелитель? — вошел без разрешения внутрь шатра Махмуд-паша, а после виновато удалился со словами:       — А, вы спите.       — Нет, я не сплю, — тут же возразил ему султанский голос. Абдулла поднялся и досрочно прервал сеанс медитации.       — Что у тебя? — щурясь от света лампад спросил великого визиря молодой правитель.       — Письмо из Бурсы. От Валиде Нериман-султан, — Махмуд-паша протянул повелителю тубус.       — От мамы? — настороженно произнес Абдулла.       — Да.       Правитель подозревал, что случилось что-то плохое, что нагрянула очередная беда, связанная с военными распрями в стране.       — Исмаил-паша еще не вернулся из приграничной зоны? — уточнил Абдулла.       — Его все еще нет, — взволновался Махмуд.       — Уже довольно долго, — заметил Абдулла, — дай Аллах, ничего не случилось.       Повелитель отослал визиря и раскрыл письмо. Валиде писала:       «Абдулла, ты помнишь, как бегал в саду крохотным младенцем, как просил меня подуть тебе разбитые коленки и как покойная Муфида-хатун меняла тебе пеленки? Ты был таким маленьким, таким миленьким, что нам просто хотелось тебя съесть. Покойный отец — султан Омер — говорил, что ему не страшно оставить империю на твои плечи. А тебе ведь было тогда всего семь лет. Как же я переживала за тебя, когда усопший Гюрбюз-паша отправил тебя на смотр войск. Столько здоровенных мужчин и один ты — кроха. А оказалось, что ты уже вырос и стал самостоятельным. Там ты и с Али познакомился. И я тогда поняла, что мой сын идет по верному пути, что я не зря вскормила тебя своей грудью и ночами напролет бегала к твоей колыбельной, чтобы убедиться, что ты еще дышишь. Сам знаешь, какие свирепствовали в те времена эпидемии. Чума косила целые поколения. В ответ я ожидала только одного — благодарности. Ты вырос. И, как я вижу, ты все-таки позабыл о главной ценности в жизни, которая и подарила тебе эту жизнь — ты забыл о матери. Мне очень больно. Я и теперь хочу тебя жадно обнять и целовать, потому что очень люблю и очень соскучилась. Но твои руки сегодня напоминают шипы. Ты выгнал мать не только из столицы. Ты вырвал меня из своего сердца. Сынок, почему? Мне очень плохо. Я задыхаюсь в этом дворце одна. Почему ты так жестоко поступаешь со мной? Если тебе не безразличен человек, который готов отдать за тебя жизнь, пересмотри, пожалуйста, все ли в своей жизни ты делаешь правильно. Любящая тебя Валиде-султан.»       Абдулла откинул бумажку на стол. Свободной рукой он протер лицо, чтобы никому не показывать хлынувшие из глаз горькие слезы. Слова матери кинжалом вонзились в душу и так-и вывернули ее наизнанку.       — Махмуд-паша! — немного совладав с собой, воскликнул султан Абдулла.             По приказу правителя великому визирю надлежало отправить в Бурсу своих личных лекарей. Кроме того эти лекари обязаны ежедневно отчитываться падишаху о состоянии здоровья матери. На вопрос Махмуда «Не желаете ли вернуть из ссылки Валиде-султан?» Абдулла промолчал.       Когда Гюльбахар с Акджан преодолели Черное море, им предстояла довольно долгая сухопутная дорога в Англию.       — Посмотришь почти всю Европу, — заинтриговала Акджан Гюльбахар, пока граф Брайан и Гарри старательно гребли весла. Бывшую королеву не смущало ни то, что она правоверная мусульманка, ни угрозы со стороны дяди.       — Садитесь в карету! — позвал к повозке женщин Брайан.       — Я очень устала, дядя. Позволь мы сбегаем с Акджан купить нам что-нибудь попить? — сказала Маргарита, заприметив неподалеку небольшой постоялый двор в порту.       — Только быстро! — поторопил племянницу Брайан, а сам с изумлением заметил:       — Она никогда у меня ни на что не просила позволения. Странная.       Граф обратился к приземистому мужичку — Гарри:       — А ты что же, больше не служишь Маргарите?       — А она больше и не королева, — так аргументировал свое решение некогда подхалим Гюльбахар.       Через пять минут Гюльбахар с Акджан вернулись с посеребренными стаканчиками в руках.       — Это что? — поморщился на посудину Брайан.       — Айран, — пояснила Гюльбахар.       — Ой, не люблю я эту турецкую похлебку, — отказался граф.       Акджан, конечно, было тяжеловато понимать малознакомый ей язык. Английский она знала так себе. В очередной раз девушка пожалела о том, что в свое время вместо того, чтобы искать признания от мальчиков, лучше бы больше времени уделяла обучению.       — Он жажду утоляет, — похвалила айран дяде Гюльбахар, — не так ли, Акджан? — переспросила она на турецком.       — Да, — ответила по-английски Акджан.       Брайан покосился на Акджан, но сделал первый глоток.       Гюльбахар не стала унижаться и подходить к Гарри после того, как дерзко он позволил себе обращаться с бывшей королевой.       — Этот пусть тоже выпьет. А то сил не будет, — намекнула Гюльбахар на Гарри.       — Чего мы ждем-то? — стуча опустелым стаканом по колену, спросил Гюльбахар с Акджан граф Брайан, будучи в карете.       Девушки переглянулись.       — Скоро поедем, — изрядно взволнованная, произнесла Гюльбахар, надеясь выиграть еще хоть немного времени. Акджан же устала играть мимикой, чтобы тем самым чувствовать себя живой и уверенной. Причиной тому — языковой барьер.       Граф Брайан немного покряхтел. У Гюльбахар задрожали ступни. Акджан устремилась взором на стакан Гарри — прислужник не особо-то жаловал айран, судя по наполовину наполненной посудине.       — Ну-ка откройте двери, — повелел Брайан, сцепив в пальцах тряпичный воротник, чтобы обдуть себя. Дядя англичанки вышел из кареты. Гюльбахар направилась вслед.       — Все нормально? — спросила она у Брайана. Граф повертел дряблыми пальцами, а потом принялся звонко и муторно кашлять себе в кулак.       Акджан слышала эти мерзкие звуки, и на ее лице рисовалась улыбка.       — Твоих рук дело? — заподозрил в неладном племянницу граф, измученный вопиющим удушьем. Гюльбахар молчала — она наблюдала.       Красная капля стекла с мизинца Брайана и капнула на дощатую поверхность.       — Проститутка! — выпалил граф на племянницу.       Акджан выглянула из кареты.       — Держи его! — Гюльбахар указала пальцем Акджан, имея в виду Гарри, пока возилась с дядей.             — Sit! — крикнула Акджан на английском «сидеть!», ухватив Гарри за запястье. Но девушка немного переоценила себя. Приземистый простодырый на вид мужичок принялся вырываться.       — Сидеть, я сказала! — гаркнула по-турецки Акджан, почувствовав вкус к жизни, а после сцепила руки Гарри со всех сил. На месте Гарри она нарисовала лицо Ирека. Отсюда у нее такая страсть к издевкам над этим прислужником.       — Отравила меня, ну тварь! — шипел на Гюльбахар Брайан, развалившийся у колес кареты во весь рост.       — Прости, — улыбнулось ему издевательское лицо племянницы.       — Стюарты тебе этого не простят! — пригрозил на издыхании Брайан.       — Гюльбахар, помоги! — послышалось от Акджан из кареты.       Суматоху близ кареты отлично считали двое арабских скакунов в упряжке. Кони заржали. Кучер поднапрягся, но поднять зад и посмотреть, что происходит у него за спиной, мужчина не решился.       — Ну-ка повтори мне в лицо то, что ты говорил еще во дворце султана! — насела над Гарри Маргарита, сдавив ладонями его хрупкие плечи.       — Выпустите меня! — заерзал Гарри. Гюльбахар заехала кулаком по лбу своей услужливой собачки, а Акджан с восхищением засмотрелась на английскую подругу.       — Пошел прочь отсюда! — с этими словами Гюльбахар пнула в зад Гарри. Мужчина свалился с подножья кареты и перекрутился по земле, расшибив себе локти и колени.       — А это тебе королевское почтение! — добавила Маргарита, пнув Гарри в висок. Ошарашенная Акджан неволей засмеялась — сразу и от шока, и от гордости за приятельницу.       — Великолепно! — с замирающим духом похвалила Акджан Гюльбахар. — Граф мертв? — уточнила она с легкой опаской.       — Да они оба больше ни на что способны, даже если и выживут, — покосилась на дверки кареты Гюльбахар, а после крикнула вперед:       — Трогайся!       — Я немного в шоке. Он твой дядя, — не могла не возразить Акджан, хотя и поддерживала действия подруги: в противном бы случае они не спаслись, и обеих ждала бы незавидная участь.       — Я не видела лица этого дяди вплоть до тридцати лет, — с претензией объяснила Гюльбахар.       — А-а-а…       — Дядя… — фыркнула Гюльбахар, обиженная на то, что так долго слыла бастардом при дворе покойного мужа — короля Генриха. Если вспомнить все эти события, королева ни о чем не жалеет.       — Как у нас ловко это все получилось. Я не могу поверить! — радовалась Акджан, — и все-таки откуда у тебя был с собой этот яд?       — Маленькая хитрость, — оставила без ответа подругу Гюльбахар, лишь многообещающе ухмыльнувшись.       Акджан в какой-то момент испугалась этой женщины: вдруг этот яд предназначался для султана Абдуллы, и Гюльбахар с этой целью прибыла в Стамбул, а не вовсе ради никяха? Но свои скромные догадки Акджан оставила при себе, чтобы не портить с таким надежным человеком отношения. Впереди ее ждет Лондон. И что девушке принесет этот город, Акджан и не старалась даже предполагать — все равно не угадает.       — Получается, нам больше ничего не угрожает? — спросила Акджан Гюльбахар.       — Надеюсь, что нет, — сказала, как есть, англичанка.       Закинув теперь левую ногу на правую, Гюзель, облокотившись на кухонный стол, протянула:       — Значит Шафак-султан и Селим…       — Угу, — поддакнула сидящая рядом Сара, уплетая за обе щеки фундук.       — Двоюродные брат и сестра… — поразмыслила Гюзель, а потом вдруг предалась сомнению, спросив калфу:       — Но ты мне не врешь?       — Аллах мне свидетель. Я сама их позавчера поздно вечером видела во дворцовом саду, когда тушила факелы. Они так терлись друг к другу, что я дурным делом и подумала чего не то… А может и правда что есть… Но, право. госпожа, Шафак-султан чуть ли не поцеловала этого мужчину в губы, — рассказала Сара-калфа.       — Кто кого не поцеловал в губы?! — с возмущением заявился на кухню Муслим-ага, распахнув и без того открытую настежь дверь.       Гюзель-султан ангельским ликом поморгала евнуху.       — Госпожа-а-а, — сразу же, тотчас растаял в широченной улыбке Муслим, как только заметил на кухне и саму мать наследника.       Судя по мимике Гюзель Сара поняла, что пока стоит держать рот на замке и никому о том, что она видела ночью, не рассказывать.       Поздним вечером, по согласованию с евнухом дворца — Муслимом — Ирек-эфенди тайком оставил султанский дворец, переодевшись в янычара. Явившаяся во дворец любовница Ирека настолько утомила за весь день своими причудами жителей гарема, что Муслим разрешил ей встретиться с любимым. Но ни в коем случае не в гареме. Потому-то арабский чистокровный пышногривый конь уже отправил на себе Ирека прямиком в мраморный павильон, где и безопаснее, и спокойнее. Канан-хатун (так звали белоснежную красотку Ирека) уже успокоили вестями о том, что Гюльбахар уехала из дворца. И уехала не куда-нибудь, а прямиком в Англию, а потому соперница девушке больше не помозолит глаза. Да и сами Гюльбахар с Иреком понимали, что пара встреч в саду — это развлечение, но точно не любовь.       Слуги открыли двери припоздавшему Иреку.       — Ты здесь! — осветила своим лучезарным обликом эфенди Канан, опутав ангельскими рукавами шею крепкого мужчины. Это при том, что нрав и характер девушки были далеко не ангельскими, как ее наряд и образ. Акджан это поняла сразу, как только девушка продемонстрировала в покоях Гюльбахар свою стервозность.       — Как ты меня нашла? — уже считая минуты до конца встречи, спросил давнюю любовницу Ирек.       — Я очень долго тебя искала, любимый. А как именно — да это и неважно, — снимая с мужчины плащ, ответила Канан.       — Ты же прекрасно знаешь, что я к тебе ничего не испытываю. Опять будешь плакать. Снова начнешь убиваться по мне. Найди уже себе мужчину, — предложил красотке с дымчатым блондом Ирек.       — Если бы ты не любил, ты бы не встречался со мной в закутках вашей с родителями мыловарни, — кокетливо предъявила эфенди Канан.       — Нашла, что вспомнить, — усмехнулся Ирек, — давай быстрее. У меня мало времени.       — Останься со мной на ночь, — включила роль капризного ребенка девушка в белом.       — Хм, — Ирек призадумался, — то есть ты только ради этого…?       — Нет, — широко закивала Канан, поскольку нуждалась вовсе не в одной животной похоти, а в глубоких взаимных чувствах, ведь для нее Ирек — эталон для подражания. А с годами он, как поняла Канан, подобно вину, стал только слаще.       — Останешься? — умоляла бывшего шейха блондинка. И причем эти мольбы выглядели не как жалоба, а как уникальное заманчивое предложение, от которого здравому мужчине было тяжело отказаться. Он так устал от дворцовых рабочих будней.       — Ладно, — согласился Ирек.       Конь пожевывал травку близ мраморного павильона, пока полночи там, внутри, прыгали туда-сюда свечные огни, видевшие страстную ночь двух влюбленных людей. Бицепсы Ирека окутывали талию верещащей Канан, готовой отдаться в руки сильного и желанного мужчины.       Практически всю дорогу, почти все долгие и приятно томительные два месяца путешествия Акджан стерпела стойко, с воодушевлением и мечтами о необъятном будущем, которое манило, пленило, интриговало. Но не без приступов паники: иной раз девушке хотелось вернуться домой. Причиной тому страх неизвестности. Пару раз путешественницам приходилось искать и лазареты, так как ночная зубная боль настолько издевательски насмехалась над Акджан, что девушке было трудно даже дышать. И вот теперь, когда Акджан с Гюльбахар ожидал последний рейс, когда им вновь повстречался кучер Мурат, с которым девушки неплохо подружились, у Акджан что-то заскрипело в груди.       — Странно так, — рассуждала Акджан, пока Гюльбахар обдувалась веером напротив девушки, — я сорвалась в эту внезапную поездку, а маме ничего не сообщила. Я понятия не имею, что она скажет, когда узнает, что ее дочь в Лондоне. С ума сойти!       — Ну-у-у… Можем же отправить письмо, — медленнее, чем обычно, проговорила подруге уставшая Гюльбахар.       — Да, но все равно это немного необычно. У меня голова кругом, — пожаловалась Акджан. Она считала, что непременно должна заплатить за столь резкий поворот в жизни, потому что слишком уж как-то запросто девушке досталось все, о чем она не мечтала. Эти мысли сковывали Акджан.       — Это Лондон? — с недоверием и опаской спросила Гюльбахар Акджан, выйдя из кареты.       — Он самый. Столица Англии, — улыбчиво познакомила с родными землями подругу англичанка.       Акджан посмотрела вдаль: панорама города открылась перед девушкой как свежая книга: храмы в готическом стиле, своими острыми куполами протыкающими перьевые облака; их бесцветные и безжизненные окна разговаривали с воображением Акджан на холодном чужом языке; побеленные края каменной башни высвечивало на себе полуденное солнце, а решетчатые окна умело таили за своими непроглядными стеклами сцены жизни там, внутри.       — Взгляни: перед нами Белая Башня. Она построена в 1078 году по приказу Вильгельма Завоевателя — это самая старая постройка города, — Гюльбахар указала Акджан на здание в километре от них.       — Да-да, — опомнилась Акджан, — я изучала это по истории.       Голос дрожал. Не оттого ли, что девушка вновь ударилась с головой в горько-милые воспоминания об обучении? Будь такая возможность, она бы снова была не прочь записаться в медресе, отнесшись к обучению разумнее, нежели в прошлый раз.       — Невообразимо, — заметила Акджан, плавно произнося каждую букву, — это же совсем другой мир!       Гюльбахар покивала девушке, а потом добавила:       — То же самое я тогда сказала, когда вышла на Стамбульском порту — иной мир, иная реальность.       — Даже не знаю, как я буду здесь жить, — с пугающе-увлеченным взором заключила Акджан, сторонясь прохожих, словно это не люди, а заведенные механизмы. Либо же она снова, как и свою жизнь, гнушалась своего внешнего вида и прически.       — В чем проблема? — не поняла Гюльбахар.       — Я даже английского языка толком не знаю, — пожаловалась Акджан, убирая волосы за ухо, а потом поправилась:       — Но я готова его выучить! Я же тебе говорила, что обожаю узнавать что-то новое. Для меня это настоящая отдушина в жизни.       — На крайний случай мы можем нанять переводчика, — успокоила мнительную подругу бывшая королева.       Грохочущие по бетонной выстилке колеса кареты оставили Акджан с Гюльбахар в масштабах английской столицы, скрываясь в тени лондонских садов. Сейчас девушки предоставлены в полчища сердца Европы — места, где люди не боятся говорить, что думают, и где религия и догматы не запрещают самовыражаться, чего Акджан не могла сказать о Турции, где любое неосторожное слово могло стоить жизни. Акджан с Гюльбахар в тех землях, где родился Уильям Шекспир, и романтические произведения которого пылились на полках библиотеки покойного мужа Шафак-султан. Так и не удалось Акджан от начала и до конца осилить шекспировскую трагедию и прочувствовать грозу отчаяния, что нависла над самоотверженным Ромео и до гроба преданной Джульеттой.       — Куда мы теперь? — поспевала за высокой в плане роста подругой Акджан.             — Ты не против навестить Церковь Всех Святых? — посмотрел на заполошную Акджан стальной облик Гюльбахар.       — Конечно, нет. А потом куда? Где будем жить? Во дворце покойного короля? — задавалась вопросами Акджан, а молчание подруги рождало ощущение стыда и придурковатости перед ней. Акджан молча ступала за Гюльбахар, дыша как подраненный воробышек. Если на базарах Стамбула Акджан вкушала ароматы благовоний, то кварталы Лондона веяли ромом, отчего неволей девушка эротизировала город, потому что спиртное с пошлостью для нее шли рука об руку.       Но любопытство мусульманской скиталицы приятельница удовлетворила: ни в какой дворец короля Гюльбахар не намерена даже заглядывать, поскольку свита ее, как она считала, уже покойного дяди Брайана, выкинет королеву в тюремный подвал: надо же понести наказание за отравление мужа-монарха.       — Мы останемся у моих хороших друзей на первое время, — сообщила Акджан Гюльбахар.       Как говорится, свято место пусто не бывает. А чем английский престол не таков? Если Гюльбахар-Маргарита своим жестким поступком оставила королевство без правителя, это не значит, что государство не должно никак управляться. Как только нависла угроза со стороны армии султана Абдуллы, что выступил в поход два с лишним месяца назад, венгерский король Джозеф мобилизовал все силы для того, чтобы как можно скорее посадить на английский трон своего родственника — троюродного племянника по материнской линии. Этот шаг изрядно обострил отношения между османами и англичанами, ведь Венгерское королевство издавна — злейший враг падишахов. Обо всех этих аспектах Гюльбахар уведомила подругу, чтобы она была начеку, и что под лощеной оберткой Лондона уже буреет почва. Бдительность никогда не помешает. Акджан из всего услышанного сделала незамысловатый для себя вывод: Гюльбахар опаснее оставаться в Англии, чем в Турции. Это говорит о том, что надлежит быть крайне осторожными.       — Я еще никогда не была в католическом храме, — поделилась эмоциями Акджан у плеча Гюльбахар.       — Тщ-щ-щ, — донесла до нее сквозь гул молитвы англичанка.       Тридцать лет назад Церковь Святых горела. И выгорела она почти дотла. По истечении стольких лет здесь по-прежнему, невзирая на сакральность богослужений, шпатлевали стены храма прислужники, которые Акджан отдаленно напомнили евнуха Муслима-агу — смуглые, вспотевшие, уставшие. Ах, как бы Акджан хотелось понимать, о чем так мелодично щебечут все эти люди. Лучше бы она так усердно учила английский в свое время, нежели испанский, которым владела относительно хорошо. Свечи храма — и те, заметила Акджан, не такие как в Стамбульских мечетях — тонкие, высокие, сочно-желтые. Рассеченный барельеф Иисуса Христа, вознесенный прямо над головой дьякона, отпевавшего Евангелие, нашел взволнованные глаза Акджан. Девушка сглотнула при виде Бога. Все в католическом храме было для Акджан в диковинку. Однажды она предприняла попытку выучить основы христианской антропологии, почитать Ветхий и Новый Завет, однако так и не сложилось. Эту идею Акджан взяла себе на заметку, чтобы было чем заняться в чужом городе.       Друзья Гюльбахар проживали далеко не в роскоши и не купались в море фунтаов стерлингов, как прежде полагала Акджан. Неприметный двухэтажный особняк с мини-садиком и журчащими ручейками, с премилыми уточками и хрюкающими свинками — вот тот пейзаж, который открылся Акджан, когда она познакомилась с будущими сожителями. Но, пожалуй, сильнее всего девушку порадовал подарок, который ей вручили чуть ли не в первый день проживания в чужой стране — англо-турецкий словарь.       — Thank you! — поблагодарила Акджан кучерявую взбитую, как пышка, девушку, вручившую ей книгу.       На удивление Акджан, приятели Гюльбахар (их было четыре человека) приняли новую знакомую с благочестием. Королевских аристократских почестей, бесспорно, не предвиделось, но Акджан и не рассчитывала особо на это.              Бурса. 1695 год. Валиде Нериман-султан не противилась решению дочери и племянника остаться у них — напротив, она встретила такое решение с восторгом. Вечера теперь будут не такими одинокими и пустыми, а времени на дурные и черные помыслы практически не останется. Иной раз, одолеваемая беспричинной тревожностью, Валиде-султан испытывала такое вопиющее одиночество и страх покинутости, что выбегала во дворцовый коридор и искала глазами хоть одну живую душу. Дежуривший Ага у покоев уже привык к специфике поведения госпожи, и больше не метал на мать султана свой изумленный взгляд.       Однажды Нериман-султан привиделся ночной кошмар, о котором султанша предпочла никому не рассказывать (потому что и некому было), но на который она намекнула дочери — Шафак. Она описала ночное видение как вселенскую катастрофу, как конец света. Что там такое приснилось матери, Шафак с Селимом оставалось только гадать.       Звенящее затишье в комнатах Валиде-султан погрузило султаншу в сон. Опущенная на ладонь голова госпожи не слышала ничего и никого в округе. Ни с того, ни с сего госпожа одергивает голову.       — Шафак? — судорожно ищет она глазами дочь, пускаясь растерянными глазами по бездушным комнатам с догоравшими по стенам лампадам.       — Дочка? — повторила Нериман. Султанша накинула шаль и вышла в коридор.       — Не угодно ли чего, Валиде-султан? — спросил мать империи Ага у дверей. Нериман-султан отослала парня. Женщина обернулась на висевшее слева от нее скромное зеркало. Стянутая у нижних век кожа, подвисавшие уже у скул складки и носогубные складки не столько печалили, сколько наводили панику. Нериман отправилась к хаммаму.       Журчащий поток воды сквозь приоткрытую дверь бани остановил госпожу. Валиде предположила, что моется дочь. Либо, возможно, Селим решил принять водные процедуры. И, конечно, госпожа не хотела никому мешать. Хаммам ей нужен для личных вопросов, своего рода интимных. Посторонних быть не должно. Пальцы Нериман-султан проскочили сквозь каштановые локоны, а левый зрачок намертво закрепился на какой-то точке. Госпожа развернулась, попросту боясь потерять увиденное из поля зрения.       Пенный комочек сползал с предплечья Селима-эфенди, и Шафак-султан обдала тело двоюродного брата порцией горячей воды. Пар из медной миски поднялся вверх, укрывая под собой полуобнаженное тело Селима. Пышноволосая, у которой и лица толком не было видно, Шафак, положила ладони на плечи кузена. Тонкие пальцы опускались к ключицам, имитируя массажные движения. Селим моргнул, и больше не размыкал век, балдеющий от ласковых касаний. Мужчина прихлопнул двоюродную сестру по запястью. Шафак обогнула торс Селима и опустилась к лицу брата. Молодой человек закинул пушистую угольную прядь за ухо, а сам потянулся к младенческому личику сестры. Нижняя губа Шафак робко повстречалась с верхней губой Селима.       Нериман отвернула взор прочь от хаммама. Изумрудный перстень на ее руке прижался к левой груди. Учащенно задышав, Нериман-султан поспешила вернуться в коридор, словно хотела, но не могла ускориться.       — Госпожа, все хорошо? — с опаской уточнил слуга, видя, как Валиде не отпускает руки от сердца.       Нериман посмотрела на парня. Ее глаза были полны страха.       — Не говори дочери и племяннику, что я выходила этим вечером, — попросила по-человечески Нериман.       — Как прикажете, — с неким недопониманием согласился слуга, а затем предложил Валиде сеанс терапии от личного лекаря сына — султана Абдуллы. Нериман отмахнулась.       По возвращении в покои госпожа поторопилась к комоду, чтобы воспользоваться чистым листком бумаги и калемом. Подрагивающие пальцы женщины прижали белый лист к скошенной тумбе, чтобы он не улетел.       Англия. Лондон.       Уже третью неделю Акджан метается по европейской столице, то тревожась по каждой мелочи, то успокаиваясь голосом и манерами Гюльбахар, у которой ответ на все один: «Ты привыкнешь». Почему-то с каждым последующим днем Акджан верила этому все меньше. Но были и приятные новости — Акджан практически овладела в должном объеме английским лексиконом. Что еще ей было делать в особняке, когда каждый из друзей королевы, считавший Лондом своим теплым родным гнездышком, занимался своим привычным делом, если не учить язык?       — Доброе утро, Акджан! — поприветствовала сожительницу самая отзывчивая девушка жилища — Виолетта.       — Доброе, — ответила, разумеется, по-английски, Акджан, ступая по коридору к комнате любимой подруги — Гюльбахар.       — Доброе утро! — подхватил за Виолеттой спешивший мимо Эдди — высокий парень с всегда стойкой укладкой — «умелец на все руки», как его называли друзья. По профессии был столяром.       — Доброе утро! — широко улыбнулась Эдди Акджан, и чуть не вписалась носом в дверь Гюльбахар, поздно опомнившись, пока шла.       Надевая дорожную накидку, бывшая королева предложила турецкой подруге:       — Сегодня поедем в восточную часть города — посмотрим на выступления акробатов, полакомимся фирменным жаркое, которым угощают в заведениях Лондона, а заодно присмотрим тебе работу.       — Работу? — переспросила Акджан.       — Ты же хотела? — участливо отозвалась Гюльбахар.       — Да, — неуверенно протянула Акджан, а потом подошла к спине приятельницы.       — Сейчас помогу, — предложила Акджан, застегивая на шее Гюльбахар колье, а после неволей обернулась на зеркало и улыбнулась ему. Благодаря Гюльбахар все-таки воплотилась одна их давних мечт Акджан, хоть даже и не в полной мере — девушка, в конце концов, смогла позволить себе выглядеть изящно — так, чтобы перестать, наконец, поддевать всех в округе, стараясь унизить только потому, что сама собой не довольна. У Акджан теперь три новых платья, которые она комбинирует с жакетами. На пятый день проживания в городе известный лондонский стилист посоветовал Акджан воспользоваться нарядами из ткани грубого пошива, так как они подойдут типу фигуры Акджан: подчеркнут достоинства и скроют недостатки. Реакция Акджан была ожидаема: девушка чуть ли не верещала от радости, когда, посмотрев в отражение, наконец-таки полюбила его. Полюбила хотя бы отчасти. И вот, что заметила Акджан: как только она понравилась сама себе, сам мир и люди стали чуточку добрее, светлее. Родилось желание помогать и совершенствовать этот мир, а не разрушаться и не разрушать все вокруг.       — А мы можем сходить к цирюльнику? — попросилась у Гюльбахар Акджан.       — Конечно! — радостно подхватила собеседница.       — Хотела бы себе что-нибудь на голове более интересное придумать, — объяснила Акджан, указывая на пряди рукой.       Уже собравшись оставить особняк, Акджан задержала Гюльбахар вопросом:       — Эдди с нами случайно не хочет пойти?       Гюльбахар словно ждала разъяснения.       -… Прогуляться, — добавила с ужимкой Акджан.       — Почему спросила? — с хитрой улыбкой уточнила Гюльбахар.       — Да ладно, — отмахнулась Акджан.              Прогуливаясь по проспекту, Акджан неожиданно для приятельницы заявила:       — Я все-таки благодарна Лондону.       — Да? — посмотрела на нее с интересом с высоты своего роста Гюльбахар, — почему?       — Мне приходится так много ходить, что я даже похудела, — смущенно объяснила Акджан.       Гюльбахар посмеялась.       — Вот бы еще зуб никогда больше не давал о себе знать, — пожаловалась Акджан, вспоминая, как покалывало в десне позапрошлой ночью.              Новые платья, стильные браслеты, другая прическа — все теперь было у Акджан, кроме улыбки на лице. Радость моментально сползла с чела, когда Эдди проигнорировал девушку.       — Не пойдешь? — переспросила парня Акджан, предлагая потрапезничать ему вместе с ней и Гюльбахар в покоях. Девушки немного устали от прогулок и городской суеты.       Засучивши рукава, Эдди заносил в особняк дрова. Для Акджан было странным, почему ее не слышит человек в каких-то паре метров от нее. Приземистый полноватый Сэмюэл — еще один парень в особняке — чертил что-то за столом в главных комнатах. Однако он особо не привлекал внимания Акджан.       — Какие же мужчины все-таки самовлюбленные существа, — с таким выводом Акджан вернулась в комнату к Гюльбахар поздно вечером, перед самым сном. Девушка надеялась, что англичанка поддержит подругу, потому что сама когда-то глубоко обиделась на мужчин, иначе бы не решилась на отравление мужа.       Гюльбахар снимала с лица уходовую маску — безмолвно и безучастно к собеседнице.       — Правда же? — со страхом потерять контакт уточнила у Гюльбахар Акджан.       — Акджан, — развернулась к ней Гюльбахар, подбирая волочившийся по полу халат, — я устала. Давай спать.       Акджан-то надеялась, что они смогут по душам побеседовать — покритиковать, подшутить и обсмеять мужчин, в итоге придя к излюбленному выводу: женщина может и без мужчины. На этот раз Гюльбахар не смогла удовлетворить потребность Акджан. Девушка затаила обиду. И она зашла с другой стороны, сказав:       — Все-таки ты правильно сделала, что отравила своего покойного мужа-короля. Жаль только, что он не помучился перед смертью!       Гюльбахар кинула недоуменный взгляд на подругу: откуда такая жестокость?       — Сколько бы я ни приводила себя в порядок, что бы ни делала, как бы ни украшала себя — все равно я не буду никому нужна. На меня никто не обращает внимания, — пожаловалась, растопырив на кровати ноги, Акджан.       Помолчав с минуту, Гюльбахар добавила:       — Сэмюэл сказал, что в городе неспокойно. Войска султана Абдуллы вторглись в Лондон.       Акджан метнулась на подругу.       — Кстати, — подумала она, — ты не жалеешь о том, что не вышла замуж за Абдуллу? Ты же хотела.       — Не знаю. Если он меня призовет, если не сможет без меня жить — так и быть, я повинуюсь ему, — ответила Гюльбахар.       Акджан чувствовала предательство по отношению к себе. Девушка полагала, что Гюльбахар завсегда оставила эту затею. Как вообще можно разменивать свою жизнь то на одного, то на второго, то на третьего?       — Я совсем тебя не понимаю. Мы же начать новую жизнь, — на ломаном английском сказала Акджан, — а ты готова все бросить и прыгнуть в постель к Абдулле, который пошел войной на твой город?       — Что за претензии, я не понимаю? — насупилась на подругу Гюльбахар, ложась в кровать.       Акджан отвернулась, зажмурившись.