47 глава

      Чтобы не потерять последнюю соломинку, коей для Акджан была Гюльбахар, девушка заткнула свою гордость, растоптала эго и, накрывшись одеялом, погрузилась поскорее в сон.       Пересушенный в комнате воздух поднял Акджан посреди ночи на ноги, и она наполнила стакан водой, окропив ею горло. Соседняя постель — постель Гюльбахар — была не заправлена, и без хозяйки. Ведомая любопытством, но больше недоумением, Акджан вышла в коридор особняка. За окном тихонько гудели не спавшие утки, а на столе кисла недоеденная похлебка. Все как-то не аристократично, как показалось девушке. Она стала разочаровываться в европейской жизни, сделав вывод по одному особняку.       Интуиция и чутье который раз не подвели Акджан: она направилась к комнате Эдди, и не прогадала. Из комнаты доносился знакомый глухой мужской лепет. А потом женский. Акджан навострила уши. Лепетал голос Гюльбахар. Акджан ума не прилагала, что Гюльбахар понадобилось в комнате посреди ночи у своего друга-приятеля.       — Я тоже соскучилась, — четко слышала от Гюльбахар за дверьми Акджан. Девушку окатила волна паники и покинутости. Настолько противнейшее чувство, что она не могла сдвинуться с места. Эдди восхвалял английскую королеву как зеницу божественную. Акджан стало невыносимо тяжело. Она уже собиралась ворваться в комнату и устроить Гюльбахар истерику: как же так можно? Они подруги, но Гюльбахар позволяет себе проводить время с мужчинами, а на Акджан никто не смотрит. Тем более такой милашка как Эдди. А где же та лютая ненависть к мужчинам, что прежде горела в глазах Гюльбахар? Акджан схватилась за ручку, но дверь лишь дрыгнула взад-вперед: комната заперта. И неудивительно: молодые влюбленные хотят отрезать себя от внешнего мира, дабы никто не мешал заниматься утехами. Чтобы не оконфузиться, Акджан отбежала от комнаты. Она заглянула во второй коридор. В уголке, близ главных дверей особняка, примостился верстак — основной предмет работы Эдди. Акджан гипнотизировала его гневливым взглядом. Смотрела так, словно хотела разломать верстак на мелкие куски. Разнервничавшись, девушка развернулась в обратном направлении и вернулась в свою с Гюльбахар комнату, стукнув за собой дверью.       По традиции утром полагалась трапеза. Все — Виолетта, Эдди, Самюэл и еще одна девушка-скромница по имени Мия — собрались за столом. Это не те круглые подносы, с которых следовало вкушать пищу с высоты мягкой подушки как в восточном мусульманском мире. То был широкий прямоугольный стол, сочным глянцем светивший поверхностью, с приставленным к нему стульями. Европа как-никак.       — Акджан еще не проснулась? — спросила Виолетта у Гюльбахар, наливая себе сок.       — Видимо, нет, — отстраненно отозвалась Гюльбахар, жеманно окропляя вилку с тефтелей бледно-розовыми губами.       Не успели вспомнить об Акджан, как она появилась в центральной комнате особняка.       — А что, ждете меня, что ли? — надменно и брезгливо произнесла девушка, вальяжно пройдя к столу. Если бы ее словарный запас изобиловал так же, как турецкий, она бы выразилась изощреннее.       Компания промолчала. Акджан была готова выесть пренебрежительным взглядом пробор на затылке у Эдди, пока Виолетта отодвигала стул для турецкой приятельницы.       — Я не буду, — фыркнула на еду Акджан. Да и тарелки не столь уж и аппетитно выглядели. Кроме того, в последнее время Акджан следила за своей фигурой, чтобы мать в очередной раз не кинула дочери: «Какая ты стала толстая». Слышать это отвратительно. Но что касается мамы, то воспоминания о ней согревали похолодевшее в Англии сердце Акджан.       — У нас так не принято, — возразил Эдди Акджан, — если не хочешь следовать правилам, тогда зачем ты здесь?       Акджан едва не лишилась речи, сваленная наповал дерзостью Эдди.       — Вот как? — вымолвила она с обиды. Гюльбахар и словом не удостоила турецкую подругу. Нутро Акджан закипало. Она, точно обгаженная с ног до головы, стояла и обтекала у стола сплоченной компании. «Зачем ты здесь?» — эти слова убили Акджан, да еще и сказанные таким очаровашкой как Эдди. Даже на английском это прозвучало жестоко.       — Насладился ночью с моей подругой и думаешь, что тебе все позволено? — с укором спросила Эдди Акджан. Приятели побросали от неожиданности ложки и вилки в тарелки. Их изумленные глаза уставились на Акджан, а Виолетта с Мией посмотрели на Гюльбахар, не то осуждая, не то потешаясь. Гюльбахар не выдержала позора.       — Что ты себе позволяешь, дурочка деревенская?! — выпалила Гюльбахар на Акджан, встав из-за стола.       — Деревенская?! — с налитыми на глаза слезами вскрикнула Акджан. Гюльбахар дышала гневом и злобой.       — Какая же ты мразь, — такими словами Акджан наградила Гюльбахар.       — И ты тоже! — крикнула она вдобавок в затылок Эдди.       — Так, перестаньте! — заявила Виолетта, не в силах видеть, как такой милый и замечательный союз рушится.       — Остановите ее кто-нибудь, — указал Эдди вилкой позади себя на Акджан, — иначе я за себя не ручаюсь.       — Ну конечно! — всхлипнула Акджан, — все мужчины такие, — заключила она, попутно вспомнив, как Фырат наградил ее синяком когда-то, — только и можете распускать руки, считая, что вам все позволено!       — Ну что ты говоришь? — предъявил Акджан приземистый парень Сэмюэл.       Эдди начал подниматься из-за стола. Перепугавшаяся Акджан отбежала подальше, не отрывая свирепого взгляда от Эдди.       — А-ха-ха! — заголосила кучерявая Виолетта, — да Акджан влюбилась в Эдди! Видно же.       — Бред, — прошептала себе под нос скованная Акджан.       Когда Акджан покинула особняк сразу после ссоры, не сообщив никому, куда и зачем направилась, Сэмюэл с Мией поскорее прибрали на столе (так как прислуге платить не хотели, и делали все сами), а потом по просьбе Эдди с Гюльбахар направилась в комнату к Эдди. Намечалось какое-то собрание. Но никто в доме не понимал, зачем и для чего.       Дождавшись Мию с Сэмюэлем, Эдди спросил товарищей, чувствуя себя неформальным лидером их компании:       — Мы с Гюльбахар пришли к общему выводу, — и он взял за руку бывшую королеву. Женщина наградила парня кроткой улыбкой.       — Мы считаем, что ей здесь больше нечего делать, — сообщил друзья Эдди.       — Кому? — уточнила Мия.       — Мы про Акджан, — пояснила Гюльбахар.       — Зря она так, — вздохнула Виолетта.       — Но обязательно ли ее выгонять? — засомневалась Мия.       — Она невыносимая, — взмахнула челкой Гюльбахар, — вы спросите, почему я тогда с ней так тесно общалась… Да я… просто не знала, насколько она желчная и высокомерная. После общения с ней я себя чувствовала такой разбитой. Я молчала. Но мне надоело.       А потом тихонько, более скованно, добавила:       — Она меня так взбесила, что я хотела ее задушить.       — А я согласна, — подхватила звонким голосом Виолетта насчет Акджан, — девушка перешла все границы.       По непонятным причинам у лондонской компании нашлись и защитники Акджан: Сэмюэл, а особенно, Мия, не считали необходимым выгонять Акджан. И Гюльбахар с Эдди пока не удалось переубедить упертых приятелей.       Тем временем Акджан металась, как швыряемая волнами дощечка, по улицам Лондона.       — Я понимаю, что спрашиваю бред, но вы не знаете, с какой стороны в город въедет армия султана Абдуллы? — спрашивала она у случайных прохожих. Дамы здесь, на улицах, действительно выглядели как дамы, не скрывая, как в Османской империи, а, напротив, подчеркивая свои визуальные достоинства — милые личика, телосложение, иные прелести.       В ответ на этот вопрос Акджан чуть ли не посылали к черту. Мало того, что откуда люди могут об этом знать, потрясенные военной угрозой, так еще девушка спрашивает про врага. Акджан и сама не понимала, почему она хочет пересечься с султаном. Это почти невыполнимая затея. Слишком много накладок со временем, местом, и цель четко не прослеживается. И Акджан, скрепя сердцем, направилась к особняку, домой.       Девушка нехотя подбиралась к жилищу, и нечто досаждающее — скрипучее и острое — мешалось у Акджан в боку платья. Девушка извлекла из-под пояса свернутый на четвертинки чистый лист бумаги. Она и позабыла, откуда у нее он. И тут Акджан осенило. Глаза запылали идеей. Девушка судорожно искала глазами торговую точку — хотя бы одну любую. Самая ближняя к дому лавка предлагала горячую выпечку. Акджан же кусок в горло не лез. Не выпечка ей была нужна. Она стояла истуканом на почти безлюдном переулке и всматривалась в складкой мешок, буревший в уголке лавки. Машинально она наклонилась к мешку и выдернула из его дырочки белесую палочку. И — вот чудо! Акджан вынула перо. Как она обрадовалась столь незамысловатой находке!       — Здравствуйте. У вас есть чернила?! — с энтузиазмом спросила она торговца пирожками.       Мужчина средних лет призадумался.       — У меня там, в комнате, — кивнул он позади.       — Можно воспользоваться? — загорелась Акджан, — мне очень надо!       С позволения девушка вошла внутрь. Она села на прохудившуюся постель и ударила кончиком пера в фарфоровый сосуд. Мысли хлынули потоком. Оно и неудивительно, когда таишь глубокую обиду. На бумаге Акджан выводила:       «Это Акджан. Гюзель-султан, я знаю, что вы не выносите Гюльбахар-хатун — эту чужеземку. Я тоже! Я на самом деле никакая ей не подруга, вы не думайте. Я не изменница. У меня просто выбора не было — вы так внезапно выслали меня. Я поэтому согласилась уехать с ней. Но я поняла, насколько это гадкая тварь. Умоляю, пришлите за мной карету в Лондон, к порту. Я хочу отсюда уехать. А еще, пожалуйста, сообщите султану Абдулле, что Гюльбахар никогда его не любила. Я с ней пообщалась и поняла, что это так. Она лгунья.»       — Что-то ты засела там, — сделал замечание с улицы Акджан торговец.       — Все-все! — крикнула Акджан и поставила почти опустошенный с чернилами сосуд на место.       Акджан на попутной карете отправилась в порт. Благо, деньги Гюльбахар помогали ей отвечать на запросы такого дорогого города как Лондон. Пока ехала, девушка и не надеялась, что письмо вообще попадет в руки Гюзель. А если и дойдет, то госпожа ей просто не поверит. Однако Акджан готова на все, чтобы Гюльбахар унизили, ведь девушке очень обидно. Она чувствовала себя преданной и растоптанной.       Заплатив уполномоченному на корабле причитающуюся сумму, Акджан вручила ему письмо для Гюзель-султан. Мужчина взмыл глаза — словно никогда не отправлял письма из Лондона в Стамбул.              Бурса.       Пробудившие Нериман-султан в пять утра проблески рассвета раскрасили комнату в тепло-желтые тона, и госпожа так больше и не сомкнула глаз. После стресса, что она испытала ночью, став свидетелем позора в хаммаме, мать султана и вовсе не рассчитывала, что заснет хотя бы на полчаса.       — Госпожа, — пришла Фахрие — няня султанзаде Орхана, — вы так ничего и не съели, — пропищала она, с досадой осматривая наваленный деликатесами поднос.       — Не хочу, — холодно отказалась Нериман, а потом не менее стальным голосом спросила:       — Как мой внук? Мать хоть иногда навещает его?       — Да, конечно! — покивала Фахрие, — султанзаде сейчас спит. Хотите я принесу мальчика?       Двери открылись. Когда в комнату пожаловали улыбчивые Шафак с Селимом, Нериман словно еще больше закрылась от внешнего мира, и поворотила взор от дочери с племянником.       — Матушка, доброе утро, — поприветствовала ее Шафак.       — Здравствуйте, — послышалось от Селима.       Прежде милое и теплое «здравствуй, моя птичка» сегодня сменилось на равнодушие и игнорирование. Шафак-султан впервые за последнее время видит такой мать.       — Мы не вовремя? — уточнила Шафак.       Нериман-султан гордо, демонстрируя обиду и горечь, молчала.       — Мы попозже зайдем, — Селим отвел за руку Шафак к дверям комнаты.       Валиде не покидала надежда, что и эти времена она переживет. Глубокий прерывистый вдох, вот-вот пропускавший плач, немного расслабил тело Нериман. А в целом никакие слова не смогут вернуть госпоже былой покой после увиденного ночью. У матери правителя в голове не укладывается, как двоюродный брат и сестра могут положить друг на друга глаз. Поцелуй между ними омерзителен!       В комнату вошел стражник.       — Отправил письмо моему сыну в лагерь? — спросила Валиде парня.       — Как вы и велели — еще рано утром, — поклонился Ага.       Нериман отослала слугу незамысловатым жестом кистью. Шафак-султан же до конца дня терзалась предположениями о состоянии мамы. От Валиде веяло безумным холодом.       Гюзель-султан и во сне бы страшном не приснилось то, о чем ей поведал сын. Шехзаде Коркут настолько впечатлился проделками своего младшего брата, что через неделю уже весь гарем трубил о том, что шехзаде Хасан переодевается в мамины платья и красит глаза ее тушью в то время как глаза мальчишка не красил, и Коркут попросту оклеветал ребенка. И лишь мать — Бейхан-султан — по особому стечению обстоятельств осталась в стороне от сплетен по поводу ее младшего сына. На то две причины: немая женщина все последние дни занята новорожденным шехзаде Мехметом, которого госпожа лишний раз даже личной служанке опасается доверять, а кроме того, Бейхан и не так часто выходит в гарем, поскольку служанка Разие и хазнедар Марьям успешно правят как бы вместо нее, просто исполняя указы госпожи.       Однако сегодня, когда мать двоих наследников возвращалась из хаммама в покои, она побелела камнем в пороге: девятилетний сын — Хасан — красуется у маминого зеркала, натягивая на хрупкие плечики громоздкое не по размерам платье Бейхан. Бейхан-султан взревела, причем так, что у шехзаде чуть сердце из груди не выпрыгнуло от ужаса. Едва заметив мать, Хасан пулей умчался в детскую, принявшись судорожно снимать с себя сережки и балетки. Бейхан оставила пеленки с младшим сыном Мехмедом на кровати и ворвалась в комнату к Хасану. Вместо тысячи нравоучений, которые госпожа никак не могла прочитать сыну, Бейхан, не совладав с собой, надавала Хасану по щекам, а потом докрасна отшлепала по рукам.       — Я ненавижу тебя! Зачем ты входишь без спроса?! — вырвавшись от матери, завопил наследник с красным, как ягода, лицом, а потом добавил:       — Я лучше с Муслимом-агой буду жить!       Хасан выбежал из покоев, глубоко травмированный тем, что сделала мать Бейхан.       Забавляясь, Гюзель-султан поразмыслила:       — Ну мужчина из него уже не вырастет, — имела она в виду шехзаде Хасана, делая выводы после рассказа сына.       — Значит и падишахом он стать не сможет? — уточняюще посмотрел на мать четырнадцатилетний Коркут.       «И действительно» — подумалось Гюзель, которая принялась осознавать, что не такая уж она и невезучая: ну родила Бейхан еще одного сына, а толку-то? От ее старшего шехзаде проку, как видно, не будет.       — Госпожа, письмо из Лондона, — заявился в комнату Насух-ага с бумажкой в пальцах.       — Откуда?! — насупилась от изумления Гюзель.       — Наверное, королева пишет, — предположил шехзаде Коркут.       Пока Гюзель внимала по строкам, какая Гюльбахар-Маргарита лгунья, Акджан — автор этого письма — тысячу десятков раз пожалела, что вернулась в особняк. Пожалела до боли в груди. Уж лучше бы она осталась прозябать на улицах Лондона и там искала какое-никакое пристанище.       — Откройте, ну, пожалуйста! — уставшая кричать Акджан перешла на мольбы, долбя горящими огнем ладонями по двери. Не успела она войти в комнату, как Гюльбахар воткнула в замочную скважину ключ, оставив бывшую подругу наедине с предрассудками и страхами.       Гюльбахар, Эдди и Сэмюэл возвращались к столу в главных покоях особняках. Закинувшая обе ноги на стол Виолетта, продолжая подпиливать ноготок, спросила подошедших приятелей:       — Когда там эта мусульманка получит по заслугам?       Судя по молчанию, Виолетта заподозрила, что Акджан заперли в комнате, чтобы просто заморить голодом, и на том занавес. Однако…       — Сегодня вечером, — пробасил кто-то слева.       Виолетта пульнула вверх глаза.       — Уф, — прижала она руку к груди. Огромная тень нависла над ней: упитанный высокий парень улыбался, обнажая яркие зубы, что четко контрастировали на фоне его шоколадной кожи.       — Томас нам поможет, — ответила Виолетте Гюльбахар, намекнув на чернокожего парня. Но кем был этот лысый толстогубый пухленький негр, не знала и сама Виолетта. Все так сдержанны, молчаливы. От Эдди, не так давно обиженным Акджан, уже второй день ничего не слышно. И только Акджан умоляющими воплями и жалобами разбивала подозрительное безмолвие в особняке.       — Вы откроете? — не умалялась в повторении Акджан, будучи за дверьми.       — Это она? — уточнил в ответ на услышанный голос чернокожий Томас.       — Угу-у, — протянула Гюльбахар.       Обернувшись к окну и облокотившись руками на подоконник, Акджан загорелась изнутри. Причем едва не в буквальном смысле: тело опутывалась волнами жара — даже вены вздулись на лбу.       — Какая же ты тварь! — с глубочайшим разочарованием заключила Акджан, вспоминая с досадой сцены их дружбы с Гюльбахар, — будь ты проклята. От всей души тебе желаю этого, гадюка иностранная. Будь ты проклята.       Акджан стиснула зубы и подошла к окну. Девушка уперлась пальцами в оконную раму. Она прожгла и просканировала насквозь цепким взором окно в комнате, но всякая попытка сдвинуть раму вверх терпела неудачу.       Паникующие глаза Акджан скакали по комнате в надежде найти хоть что-то, что помогло бы ей покинуть это страшное место.       Настал тот час, к которому армия султана и сам падишах Абдулла усердно готовились месяцами. Только теперь в глазах амбициозного правителя не горел тот огонек жажды возмездия и не бурлили потоки ненависти, готовые стереть с лица землю вражескую Европу. Причиной тому письма. С утра пораньше в военный лагерь в шатер к повелителю доставили из Стамбула сразу два письма: одно от Бейхан, второе от матери — Нериман-султан. Если из первого сообщения Абдуллу весьма раздосадовал тот факт, что Гюзель позволила себе выслать из столицы Акджан и Гюльбахар без чьего-либо разрешения в Лондон, то второе письмо и вовсе подавило волю и боевой настрой падишаха: Валиде-султан призналась сыну в постыдных чувствах, что питают друг к другу Шафак и Селим — двоюродные брат с сестрой. Поцелуй между молодыми людьми — отъявленное подтверждение словам госпожи.       — Повелитель, извините, но пора выдвигаться уже! — твердил и повторял в то утро за шатром голос Великого визиря Махмуда-паши, пока Абдулла переваривал сведения, полученные от родни. Сахир — брат Акджан — также присутствовал среди войск.       — Все хорошо, повелитель? — вошел в шатер к султану с вопросом Махмуд-паша.       Накрутив на бороде спираль, Абдулла отвечал:       — Акджан-хатун здесь.       Изумление Махмуда-паши не знало границ.       — В Лондоне?!       Абдулла закивал. Столько вопросов, и ни одного вразумительного ответа. Кроме того, нещадно поджимало время, а посему султанская армия отправилась в бой.       — Хочу, чтобы это письмо доставили лично в военный лагерь к повелителю, — распорядилась у темени Муслима-аги, что жевал арахис на скамеечке в углу коридора, роскошная Гюзель-султан. Евнух принял свободной рукой письмо от матери наследника.       — Как прикажете, — с набитым ртом пробормотал Муслим.       Гюзель-султан отнеслась к словам Акджан из письма отнюдь не скептически. Она поверила девушке. Помимо этого султанше было выгодно поверить: если Гюльбахар изменница, как и написала Акджан, об этом просто обязан знать Абдулла. Может хоть тогда он навсегда выкинет из головы идею о браке с этой чужеземкой. На это Гюзель и рассчитывала.              Сабли звенящим грохотом кружили в воздухе над головами османских и английских воинов. Посеребренные клинки с безжалостностью пронзали груди неверных, покидая их уже ярко-алыми, напившимися кровью. По левому флангу Исмаил-паша сносит с головы молодого англичанина шлем, который кубарем катится по протоптанной конями земле, по правому же флангу адмирал Доган Реис с азартом душит неверного, прижав левым рукавом доспеха грудь перепуганного врага. И только сноровка и бдительность Реиса помогли парню молниеносно обернуться вспять, чтобы отразить удар противника, жадная сабля которого чуть не впилась в спину Догана.       — Повелитель! — завибрировал на фоне грохота, гогота, топота и треска возглас Махмуда-паши.       Сориентировавшись первым, брат Акджан Сахир поразил чужеземца клинком, который бы вот-вот расшиб шею султана золоченой булавой. Но пока Сахир самоотверженно защищал султана, мужчину самого постигло страшное несчастье: вошедший во вкус англичанин один, второй, третий, четвертый разы ударил Сахира кинжалом в поясничную область. Брат Акджан свалился, обездвиженный, наземь. Мимо его бледного лица неслась лошадь, падала чья-то окровавленная сабля, корчился на коленях очередной османский янычар, но никто не думал приближаться к несчастному.       Тем временем особняк, в комнате которого заперта Акджан, степенно превращался для девушки в ад. На этот раз ее погубила излишняя доверчивость. Она услышала, как отмыкается дверь, и мгновенно расслабилась. Правда ни у кого из жителей особняка и в мыслях не было отпускать на вольные поля Акджан.       — Разберитесь с этой мусульманкой, — приказала за порогом комнаты Гюльбахар, а сама облокотилась левым плечом на стену, скрестив ноги и руки. Чернокожий упитанный парень по имени Томас надвигался ужасающей тенью на Акджан. За ним последовал второй, третий.       — Что вы хотите? — пересохшее горло Акджан едва вымолвило это. Томас подошел к девушке настолько близко, что она непроизвольно обернулась в другую сторону. Однако и тут над ее челом уставился высоченный, выше двух метров ростом, мужчина. Третий подошедший парень и вовсе заблокировал Акджан выход. Так безысходно она себя даже при встрече с Фыратом не чувствовала, что отделал ее кулаками. Это такой страх, что подобен смерти.       Темнокожий Томас вместе со своими товарищами принялся пихать девушку то к себе, то от себя, вертеть и дергать ее во всевозможных направлениях, играясь с несчастной как с игрушкой. Акджан истратила до последней все силы, чтобы искусным чудом вырваться из лапищ ужасающих дикарей, но на пороге комнаты предстала Гюльбахар: стальная леди, с неподкупным взглядом и непоколебимой волей. Акджан настолько ненавидела эту особу, что хотела отбить ей здесь и сейчас все органы. У нее в голове не укладывалось, как это чудовище по имени Маргарита могло быть ее подругой.       — Пусти меня! — Акджан ткнула обеими руками в предплечье англичанки, заградившее проход.       — А где же твоя улыбка? Ты же хотела мужчину. Так получай, не обижай моих друзей, — издевательски произнесла Гюльбахар, имея в виду трех здоровых лбов за спиной Акджан.       — Я ненавижу тебя, — со стиснутыми зубами прорычала Акджан, смотря в глаза англичанке, — пусти!       Маргарита отпихнула девушку. Сосредоточенный взгляд Акджан сию же секунду отыскал на трюмо нож, которыми она еще вчера разрезала фрукты. Девушка схватила предмет и с удовольствием взмахнула им. Лезвие прошлось по платью Гюльбахар, изорвав его близ груди.       Обезумевшая англичанка потеряла дар речи, с испугом изучая исполосованное платье, пока Акджан оттолкнула ее прочь, к самой стене, и поспешила по лестнице вниз.       — Схватите ее! — указала сверху Гюльбахар.       Следующей преградой для девушки выступил симпатяга Эдди. Он отрезал ей путь в гостевую. Больше всего Акджан было обидно за то, что она уважала всех этих людей, и даже симпатизировала Эдди.       — Только подойди ко мне — я порежу тебя на куски! — зверем уставилась на Эдди Акджан, люто ненавидя после всего произошедшего всякого в этом чужеземном логове. Кулак Виолетты, что притаилась за спиной Акджан, выбил из ее руки нож, и прижал запястья друг к другу. Акджан заерзала подобно змее. Она выворачивалась как могла. Она выбиралась из лап этих чудовищ до потери сознания и до остановки пульса…       — Ну, как тебе, нравится, гадина османская? — прошептала у уха Акджан скручивавшая ее Виолетта, пока Эдди с каменным ликом гипнотизировал раскрасневшееся лицо Акджан.       Заплакав от паники и безысходности, Акджан подобно горному потоку, с мощью развернулась на сто восемьдесят градусов и тем самым откинула от себя цепкие руки гадкой Виолетты.       — Что ты стоишь?! — вскрикнула на Эдди спустившаяся Гюльбахар. Акджан выбралась в коридор.       Почувствовав за спиной неладное, Акджан перевернула на пол тумбу с фигурками, смастеренными Эдди, и тем самым учинила Эдди препятствие на пути к ней. Девушка уносила ноги из этого места настолько быстро, насколько позволяло здоровье. Досталось даже курице, что путалась у Акджан под ногами, пока та неслась по заросшей тропинке вперед: девушка пнула от себя птицу.              Смеркалось. Несмотря на поздний час Акджан удалось выбраться в лондонский порт и отыскать там свободного лодочника. Оно и неудивительно: они с Гюльбахар гуляли по этим местам еще не так давно, когда жизнь казалась Акджан сказкой, а Лондон — волшебной страной.       — У меня есть деньги, я заплачу за дорогу. Только, пожалуйста, скорее, скорее же. Мне немедленно надо уехать из этого города, — настаивала Акджан у мужчины средних лет, который не отпускал из руки весло.       — Да говорю же, что не могу я. Завтра приходи. Или вон обратись к господину Бену, — посоветовал лодочник, указав рукой вперед, — он тебя так и вовсе по суше провезет.       Акджан с полными надеждой глазами посмотрела на этого человека: пожилой мужчина облокотился на дверку кареты, вероятно, чтобы попросту не свалиться наземь. С полуприкрытым взглядом он поздоровался с Акджан, а затем омерзительно икнул.       — Вы про него говорите? — с брезгливостью показала Акджан на Бена.       — Угу, — отвечал лодочник.       — Но он же не в себе. Он пьян, — возразила Акджан.       — Да ничего не будет, садись. У нас в порту на господина Бена еще никто не жаловался, — успокаивал Акджан лодочник, — да и денег много не берет. Отвезет тебя с ветерком туда, куда скажешь.       Эти слова словно заговорили Акджан. Несмотря на тяжелые предрассудки и опасения, она запрыгнула в карету, поскольку время скоротечно уносилось. Девушка по-прежнему по инерции оборачивалась вспять, как бы не застать рядом с собой безжалостное лицо Гюльбахар или омерзительную физиономию негра Томаса. Акджан отдала вознице Бену последние деньги, что у нее были, даже не удосужившись пересчитать, и отправилась в путь. Путь в Стамбул многоэтапный, путь сложный. Акджан не представляла, получится ли что-нибудь из этого, потому что Бен выглядел, мягко говоря, неважно. Вонь перегара стояла даже внутри кареты.       Карета неслась как бешеная. Лошади ржали, вероятно, от напора, с которым им приходилось скакать по ночным чащам и трущобам. Пни и камни, на которые находили колеса кареты, вздымали экипаж настолько, что Акджан подпрыгивала на сиденье. Да, она просила поторопиться, но не до такой же степени.       На крутом повороте налево вожжи отцепились от упряжки, и ржущие лошади, вздымая землю, поспешили вдаль, а карета сорвалась с оврага вниз. Акджан вписалась головой в фанерную стену. Карета перевернулась вверх колесами. Тело Акджан шлепнулось на пол. Карета кубарем катилась с оврага и, перевалившись через себя в четвертый раз, осталась прозябать в гуще кустарников и в тени деревьев вместе с находившейся там Акджан, потерявшей сознание. Колеса продолжали, как заговоренные, вращаться, а искрашенное ссадинами лицо Акджан с закрытыми глазами смотрело наверх, лежа на потолочной части помятой кареты.