48 глава

      «Я кричу Вам из темницы, в которую превратился для меня мир. На этот раз я провалилась бесследно глубоко — в бездну. Вы знаете способ выкарабкаться из бездонного колодца? Я — нет. Мой голос не слышен. Мои руки недвижимы, а губы безгласны. Я — Акджан. Я — проклятая на века скиталица, тщетно ищущая пристанище на тленной земле. Может быть не в дремучих соснах, и не в позолоченных дворцах мое убежище, а там — в жерле обугленного от страданий сердца? Может в нем средоточие зримых ответов на гнетущие меня вопросы? Иначе как объяснить всю ту горечь, которая выжгла мне горло и заставила проклинать собственную судьбу?»       Лондон. Деревушка близ Церкви Святой Бригитты.       Поморщенные от возраста, но блестящие от сапфировых колец руки оправили подушку. Девушка с загипсованной рукой опустила затылок на посвежевшую постель. Комната изобиловала нотками жареного арахиса.       — Дорогой, у тебя все горит! — спохватилась немолодая, зато очень ухоженная, пожилого возраста женщина, как только унюхала гарь с кухни. Дама поспешила в соседнее помещение, а Акджан, погладив тонкими пальчиками гипс, насупилась в пространство.       «Я — Акджан. Мне даже неприятно молвить это имя, излагать эту последовательность букв — А к д ж а н. Мерзость… Уродка с переломанной ключицей и с перешибленной головой достойна того, чтобы сгнить в Богом забытой чащобе в усадьбе английского лорда и его прекрасной хозяюшки-жены, которая возится со мной вот уже почти месяц, как с дитем. Отвратительно… Что произошло, от чего я попала в эту тюрьму? Я вот уже месяц словно во сне. Иногда мне кажется, что лучше бы меня не подобрала добросердечная англичанка, лучше бы не проходила мимо кареты и не открыла в нее двери, увидев мое скрюченное бездвижное тело внутри».       — Акджан, дочка, давай к столу! — кликала девушку с кухни пятидесятилетняя на вид англичанка, попутно наполняя тарелку супом для своего супруга — словно ворвавшегося из средневековья в современность лорда. Акджан незамедлительно объявилась у порога кухни как минимум, чтобы очередной раз полюбоваться батистовым дымчатым кафтаном, органично облегающим туловище графа Вильгельма — супруга хозяйки дома. Мода европейцев вдыхала в Акджан потоки амбициозности и стремления к жизни. Акджан в мыслях считала, который день она уже сожительствует в незнакомом ей уголке фактически чужой страны, а сама здоровой рукой уплетала похлебку. Отобедав больше для вида, девушка оставила супружескую пару, извечно молчащую в присутствии Акджан, над которой они сжалились, и ушла в комнату читать молитвы. Хазнедар Марьям-хатун тоже отчитывала двадцать третью суру Корана прямо у чела Валиде Нериман-султан во дворце в Бурсе. Не то времена сменились, и над землей повисли грозовые тучи, не то настал судный день, а мать падишаха, мать империи, как слылось в народе, вот уже четвертый день не поднимает головы с постели.       — Бисмиляхи Рахмани Р-рахи-и-м, — только и слышала эти тихие, ласковые и дотошные напевы от Марьям ослабленная Валиде Нериман. Госпожу поразило сердце. Внутрь него будто вонзили саблю, и женщина рухнула в толщу подушек, не в силах подняться самой. Лекари и прежде сулили султанше неутешительные прогнозы в отношении сердечно-сосудистой системы, а теперь же все опасения вползли в суровую реальность. Как только Шафак-султан доложили о состоянии матери, она больше не вспомнила, чем занималась минувшую неделю — настолько госпожа потряслась услышанным. Она не в силах и не в том ресурсе, чтобы сейчас хоронить родную мать. Никто больше на этой планете не пропоет на ушко «Ну как ты, моя птичка?».       Шафак-султан выбили из колеи все эти сентиментальные мысли, и она расплакалась прямо в карете, напротив двоюродного брата — Селима. Спешившая в Бурсу госпожа прихватила с собой и тайного возлюбленного. Но прежде, чем пуститься в путь, Шафак-султан отправила сообщение в военный поход — в шатер султана Абдуллы Хана. Пышногривая госпожа, вероятно, впервые в жизни поговорила с повелителем не как с султаном, но как с братом. В строках она настаивала, она вымаливала Абдуллу о том, чтобы тот простил уже мать, и позволил Валиде-султан вернуться в гарем. Не оттого ли госпожа слегла?       — Шафак-султан, Селим-эфенди, Валиде-султан ожидает вас в последней комнате дворца, — встретил у ворот дворца в Бурсе госпожу и ее кузена стражник.       — Она встала? — возрадовалась Шафак, не оставив между собой и стражником и сантиметра.       — Увы, госпожа. Но Валиде-султан доложили о вашем визите, — объяснился стражник.       Селим потупил взор, поскольку тоже надеялся на выздоровление тети.       — Что это у тебя? — полюбопытствовала Шафак. Глаза султанши допытывались до тубуса в руках Аги.       — Это надо передать Марьям-хатун, — указал на футляр с письмом стражник.       — То есть это письмо? От кого? — спросила Шафак.       — От повелителя из военного лагеря, для вашей матушки.       — Позволь, — сказала Шафак, и вынула из белесых пальцев охранника пенал для писем. Ее будто магнитом притянуло к письму.       Селим-эфенди хотел бы возразить, что не стоим им с Шафак читать чужую переписку, но было уже поздно. Шафак-султан будто бы зависла в углу дворцового коридора, не поднимая уже несколько минут голову и упершись в развернутую бумагу.       — Селим, — напрягши губы, Шафак-султан вернулась к брату. Мужчина насупил и без того пушистые массивные брови.       — Я… Мне… — замялась султанская сестра, словно в письме сообщили о гибели падишаха.       — Госпожа!       Шафак с Селимом обернулись. Звонкий голос Марьям-хатун и ее активные жестикуляция приглашали к Валиде-султан в покои. Ухватив свободные полминутки, Шафак-султан выдала в ухо Селиму звонким шепотом:       — Повелитель меня за Ирека замуж выдает!       — Как? Почему? — изумился Селим, спеша параллельно с двоюродной сестрой.       — Мама все знает! — дрожащим голосом вымолвила Шафак. Стыд окружал и сдавливал, атаковал со всех сторон Селима и Шафак.       — Мамочка, — застенчиво поклонилась постели Нериман-султан Шафак, поклонилась матери. Сама же Шафак все еще прокручивала слова Абдуллы в письме к Валиде: «Если вы убеждены, что Шафак и мой кузен Селим проявляют друг к другу недозволенные чувства, есть способ это пресечь. Вы только не волнуйтесь. Селима можно отослать. Однако, учитывая неспокойное положение в Эдирне, разумно выделить ему особняк в пригороде — пусть живет там. Что касается моей сестры, то я настаиваю на браке. Я не хочу, чтобы красавица-сестра Шафак с сыном на руках чахла в стенах Топкапы до самой старости. Считаю разумным женить мою Шафак на Иреке-эфенди. Неважно, что было в прошлом, матушка. Ирек — умный, благородный и умелый господин. Вам даже лучше меня известно о его достоинствах, мама, не так ли?..»       — Что замолчала? Язык проглотила? — с отталкивающей холодностью спросила болезненным голосом дочку Нериман.       — Прежде всего желаю вам здоровья, тетушка, — ответил за спиной Шафак Селим.       — Аминь, — тяжко проговорила Валиде-султан.       — Вам письмо от Абдуллы, мамочка — стражник передал у ворот.       Шафак вручила записку в прохладные ладони Валиде-султан, а затем поинтересовалась у Марьям, как часто лекари навещают мать. Почему Валиде в таком плачевном состоянии, а рядом ни одного врача? Хазнедар Марьям соскочила с места, сообразившая, что от нее требуется, а Нериман-султан засветилась улыбкой, невзирая на блеклые одеяла, что окутывали ее и на которые становилось тошно смотреть.       — Сын обещает сразу же после похода приехать за мной сюда, в Бурсу, и забрать вместе с собой в Стамбул, во дворец, — сообщила из письма Нериман, обрадовавшись как ребенок.       — Правда? — изобразила счастье Шафак, словно впервые узнала о решении султана, — вот видите! Повелитель смилостивился над вами. Совесть не позволила ему оставлять вас в ссылке, когда вам так нездоровится.       — Кхм, — напряглась Нериман, хотя не прошло и полминуты с тех пор, как женщина ликовала. Внезапный сухой кашель свалился комом на голову Валиде-султан.       — Принесите воды, — Шафак-султан кивнула на подошедшую вместе с лекарем Марьям.       Однако Валиде-султан не понадобился ни лекарь, ни стакан с чистой родниковой водой — султанша отослала посторонних прочь из комнаты. Оставила только премилую дочь рядом со своим ложе.       — Что вас так взволновало? — перепуганными глазами указав на письмо в руках матери, спросила Шафак.       — Моя девочка, — ласково пропела Нериман. Чем больше нежилась и мягчилась Валиде-султан, тем строже и подозрительнее к маме становилась Шафак.       — Я все знаю, — призналась Нериман.       Ее дочь тоже далеко не глупа — чета Валиде. Можно догадаться, что скрывается за ангельским ликом больной матери. Если ей известно о том, чего больше всего опасается Шафак, последняя готова прямо в покоях проваливаться сквозь доски…       — Знаю про вас с Селимом… — закончила Нериман. Дочь опустила голову и припрятала мечущийся взгляд и дрогнувшие губы взвинченными черными, как уголь, лохмами.       — Ой, Аллах… За что мне эта боль? — ударилась в самобичевание Нериман-султан, гипнотизируя взглядом потолок, — может именно это так подкосило мое здоровье? Ты сведешь мать в могилу.       — Кхм, — старалась взять себя в руки Шафак, снова подняв голову, — мы не виноваты ни в чем. Вы не можете нас ни в чем упрекать, ведь потому что…       — Она еще оправдывает свой позор!.. — с усилием воли напрягла голосовые связки Валиде-султан.       — Да что это за напасть? — всхлипнула Шафак, растоптанная стыдом, а потом воскликнула:       — Селим!       Двоюродный брат госпожи вошел в спальню.       — Объясни госпоже, что ни меня, ни тебя ей не в чем упрекнуть, — обратилась к кузену Шафак, на что невысокий мужчина вопросительно уставился. Шафак распахнула вовсю глаза и кивнула на постель мамы — подала ему своеобразный знак. И Селим, кажется, догадался.       — Тетя, мне очень неловко поднимать эту тему, но мы любим друг друга с Шафак, — замявшись, изъяснил Селим. Изумленная дочь Нериман метнула полные претензией глаза на кузена.       — Любим как брат и сестра, — добавил племянник Валиде, чем успокоил Шафак.       — И что же тогда значат ваши тайные встречи, поцелуи в уголках дворца? Меня с самого начала смутило, почему мой сын-повелитель не взял тебя, Селим, в поход. Я начала догадываться… Ты сам его попросил? Да и потом я давно почувствовала неладное. Еще во время восстания во дворце в Эдирне я подозревать начала вот это все, — рассказала сухим тембром Валиде Нериман.       — Мы прекратим это все, я клянусь вам! — заявил Селим-эфенди. Шафак же улыбнулась кузену: и уже не как возлюбленному, а как смышленому брату, у которого подвязан язык и работает голова.       — А еще сын-повелитель принял в отношении тебя решение, — подобралась к самому болезненному из письма вопросу Нериман, обратившись к дочери, — хочет женить тебя на Иреке.       — Что? — Шафак-султан состроила вид, будто впервые слышит, — матушка, я против.       — Не переживай, — успокоила любимую дочь Валиде, — я поговорю с Абдуллой, когда он приедет, предложу пересмотреть это решение. Это же безумство.       — Мамочка! Большое спасибо! — Шафак ринулась в постель к Нериман-султан, обхватив ее плечи и поцеловав в щеку.       Однако чернокудрая госпожа призадумалась: почему Валиде столь предубеждена к кандидатуре Ирека-эфенди? И ответ не заставил себя ждать. Прошлое не сотрешь из памяти, как безуспешные отношения матери правителя и бывшего шейха. Весь Стамбул гудел о связи Нериман-султан с Иреком. А теперь же свечного мастера сватают к дочке госпожи. Шафак-султан тоже находила эту затею нелепой, словно заставляют примерить чужое нижнее белье.       — На самом деле вопрос не в Иреке, — помотала головой Шафак, — я просто в принципе не хочу замуж. И я бы очень не хотела, чтобы вы подбирали мне мужа только для того, чтобы я не была одинока. Поверьте, мама, когда я почувствую, что готова, я сама…       — Главное, чтобы ты была счастлива, моя птичка, — сказала Нериман-султан, — и если ты сознательно не желаешь семью, я подожду, я не буду настаивать.       — Благодарю, — порадовалась Шафак, — я пойду посмотрю, как там мой Орхан.       Высокий стройный стан султанши несся по коридору до тех пор, пока за спиной женщины не появился Селим, ее кузен.       — Шафак! Шафак!       Нехотя, но госпожа обернулась.       — Шафак, я люблю тебя. Я хочу тебя обнять, я хочу тебя целовать, — безостановочно принялся изливать чувства Селим, тянувшийся пальцами к плечам двоюродной сестры.       Шафак тяжко вздохнула: где-то здесь в коридоре расхаживала Марьям-хатун, которой достаточно увидеть брата с сестрой вместе и после тотчас же побежать докладывать Валиде-султан, что голубки вновь воркуют.       — Я знаю, — ответила на признания Селиму Шафак, — но это правда нужно прекращать. Аллах да поможет тебе.       И дочь Валиде поспешила к сыну.       Лондон.       Приусадебный участок графа Вильгельма и его супруги графини Рикарды должен бы, казалось, воодушевлять своими солнечными головками нарциссов, горящим багрянцем и пурпуром примул и бусами рассыпавшихся ландышей. Акджан-хатун, теребя гипс, очерчивала взором с высоты койки эти картинки из полуоткрытых ставен, и не находила в цветастости сада ничего, кроме показушности, выпендрежа и боли.       — Да, мой любимый, — в очередной раз добралось до ушей Акджан из кухни дома от графини Рикарды, — я еще черешню оставила на подоконнике — господин Эдди должен пожаловать. Взвесим ему, сколько пожелает.       — Конечно, дорогая, так и надо, — поддакнул супруге Вильгельм.       «Эдди…» — призадумалась Акджан, приподнявшись с постели. Грешным делом девушка помыслила о той самовлюбленной твари в проклятом особняке, где Акджан чувствовала себя последним изгоем. В том особняке тоже проживал Эдди — любимчик и ухажер Маргариты-Гюльбахар. Имя Гюльбахар и вовсе взрывало нервную систему Акджан. Девушка жаждет отмщения. И не просто отмщения, а вечных мук и страданий своей обидчице.       Тупя взгляд в угол комнаты, Акджан бессознательно продолжала подслушивать милейшую беседу супругов. Здоровая (левая) рука девушка сначала коснулась лба, на котором еще неделю назад выглядывала вопиющая шишка, а потом прошлась по загипсованной правой руке. Акджан пропустила на лицо горькую усмешку: чем больше девушка стремится наладить контакт с самой собой, тем больше и больше, хлеще и хлеще она получает нагоняй от стрел Всевышнего. С претензией, с озлобленным лицом Акджан подняла голову в потолок и стиснула челюсть. Девушка скомкала в три погибели одеяло, из которой никак не могла выпутаться, и заскочила в гостиную.       — Акджан, как дела? — спросила свою постоянную гостью Рикарда, ставящая корзинку на комод.       Акджан усмехнулась.       — А как у меня могут быть дела, вы считаете? — упрекнула хозяев Акджан, — я калека. Я в чужом доме. Я в чужой стране. Что меня теперь ждет? Я не понимаю, как мне дальше жить. Я не понимаю, зачем жить и что делать. Я хочу к маме.       Рикарда сглотнула. Ее супруг Вильгельм словно боялся оставить в покое мешки, с которым возился и продолжает возиться. Что касается Акджан, то владей она английским языком в идеале, знай она самые хитросплетенные метафоры, она бы такого здесь наговорила, так бы излила кипящую внутри боль, что Рикарда бы разрыдалась, а Вильгельм бы отпрянул от барахла.       — Вы меня не слушаете?! — предъявила сорокавосьмилетнему мужчине Акджан.       — Ну что там опять? — вытерев пот со лба, Вильгельм развернулся к Акджан, — опять нытье?       — Нытье? — обидчиво переспросила пострадавшая со сломанной ключицей.       — Тебя приютили, обеспечили кровом и пищей, заботились как о родной дочке, а ты стоишь и открываешь свой рот для таких слов! Знаешь, что бы с тобой было, не найди тебя Рикарда в той брошенной карете? Стала бы кормом для червей! — выругался на Акджан Вильгельм.       «Мужчина…» — горько-сладко произнесла себе в мыслях Акджан, ничуть не удивленная услышанным. Девушка почти уверена, что ей по жизни суждено привлекать к себе унижения и оскорбления от сильного пола. Она словно магнит, прицепляющий к себе подобные речи.       Воспользовавшись морально убитым видом Акджан, граф Вильгельм продолжил излагать на своем родном отточенном английском:       — Если тебя что-то не устраивает — дверь всегда к вашим услугам! — мужчина указал рукой к выходу из дома, — в городе война. Ваши турки режут головы налево и направо. Мы могли вообще, как только узнали о твоих корнях, выставить тебя за порог. Но мы этого не сделали, потому что душа у нас добрая!       Акджан окончательно разочаровалась в этом представительном солидном мужчине. Она обнадеженно посмотрела в глаза Рикарде.       — Ну правда, — согласилась пятидесятилетняя супруга графа, — мы можем дать тебе немного денег — на дорогу хватит. Вернешься в свой Стамбул и будешь счастлива. Встретишь маму.       Акджан усмехнулась: ну да, конечно, будет счастлива… Девушка не верила этому.       — Я позову лекаршу: вдруг гипс уже можно снять, — решила Рикарда, однако Акджан обратилась к другой теме:       — А я полагала, что я разделю с вами ваше хозяйство, займусь финансами, буду получать деньги наряду с вами за ведение участка, — мечтательно вспомнила Акджан все то, что обещала ей Рикарда в первую неделю проживания у себя Акджан. Супруги переглянулись. Акджан же поняла, что эта идея бессмысленна. Мысль о ведении хозяйства просто подогревала самооценку девушки. Ведь так отрадно чувствовать себя собственником земли, а не простой рабыней.       — В общем я поняла, — обиделась Акджан и оставила кухню.       — Ты куда? — громогласно спросила Рикарда.       Акджан-хатун прикрыла за собой левой рукой дверь дома и облокотилась на нее спиной — девушка выбралась на улицу, а если быть точнее — в маленький Рай на земле. Но только все эти ландыши и нарциссы близ дома веяли духотой и фальшью, невзирая на внешнюю привлекательность.       — Аллах, спаси меня, — зашептала на родном турецком Акджан, приподняв взор: сгущались тучки, — это же невыносимо. Почему так происходит? Почему я ни с кем не могу найти общий язык? Это правда невыносимо… Я так не могу больше…       Впереди бурела чащоба: густая, непроглядная, с вычерченными путниками тропинками, давно поросшими бузиной и крапивой. И Акджан, смахнув с лица соленую каплю, ринулась навстречу природной стихии. Девушка настолько устала от людей, что дубовые ветви одним только видом обезболивали нервную систему. Муравей, что взбирается по листочку, никогда не возразит и не поднимет голос, а каркающая из глубины ворона лишь покосится на человеческую голову, принимая гостей в лесу с отрадой. Носки Акджан наступали на нестиранное две недели платье, подол которого изрядно испачкался грязью, а измаранные влажной землей листья только способствовали этому. Сама же Акджан с распростертой грудью вдыхала ауру чащи, только и успевая уворачиваться от паутин. Будто не лес, а чародейская страна. И на фоне столь сладкой мечтательности Акджан не приметила под носом корягу, и споткнулась о нее. Девушка приземлилась на колени, непроизвольно облокотившись на землю гипсом. Боязливый взгляд Акджан метнулся на руку, чтобы посмотреть, все ли в порядке с гипсом, и убедилась в его целостности.       — М-м-м! — рвя горло, всхлипнула Акджан, — ты издеваешься?! Ты меня убить хочешь, или что?!       Девушка посмотрела ввысь, в черневшее от дождливых туч небо.       — Ты долго будешь надо мной издеваться, я тебя спрашиваю?! Ответь мне, Всевышний! Что ты хочешь? Чтобы я окончательно возненавидела все вокруг?! А-а?! Сколько можно? — и Акджан застучала здоровой рукой в грудь, — сколько уже можно-о?!       Не стесняясь в оборотах и выражениях, Акджан выкричалась в небо. Голос — и тот — обрел иную тональность. Это нелепейшее падение о корягу разъярило девушку, словно кто-то подстроил ей вопиющую подлость, словно кто-то рад ее лишний рад поддеть. Под пояском платья некий объект впивался в бок Акджан. Она полезла в закрома платья и извлекла оттуда льющийся бликами камень — черный турмалин. Когда-то провидица Ширин-хатун пророчила Акджан душевное равновесие, если она будет всегда носить этот камень с собой. Акджан так и делала, и никогда не забывала про амулет: ни когда переезжала учиться в медресе, ни когда сорвалась с Гюльбахар в Лондон, ни когда переодевалась в доме у графа с графиней. Акджан осмотрела камень, а потом с выкриком «От тебя все равно нет никакого толку!» махнула рукой и выпустила амулет. Камень потерялся среди колокольчиков. И тотчас же наступила пора отчаяния: девушка принялась корить себя за то, что поддалась воле гнева. Ей стало стыдно перед провидицей за ее подарок.       Бурая грубая субстанция приземлилась Акджан в темя, отлетев в сторону. Девушка тут же сменилась в настроении. Среди кудреватых лилий она нащупала сосновую шишку. Она и плюхнулась Акджан на голову. Скиталица взяла шишку, и в очередной раз взглянула в небо, испускавшее глухое грохотанье.       — Это ты так поговорил со мной? — с кротким послушным голосом (почти писком) вопрошала Акджан у неба, — ты слышишь меня, значит?       Закрапывал дождь. В сознании всплыли сцены из домашнего очага: мама Фелиде возится с посудой, кошка Ласка носится по комнатам, а брат Сахир сидит за книгами. Акджан настолько соскучилась по родным, что была готова все богатства мира обменять на встречу с ними.       С горем пополам девушка встала с земли. Следовало спешить домой, чтобы не промокнуть. Акджан помогла тыльной частью ладони вытереть себе с щек и висков плюхающуюся воду, и кардинально переменилась в убеждениях.       — Довольно. Хватит, — притормозила себя Акджан, — иногда нужно отступить вместо того, чтобы пускаться в жерло вулкана.       Так говорил один человек, которого Акджан неволей и процитировала. И этим человеком была Маргарита-Гюльбахар. Как ни скверно, но именно Гюльбахар вспомнила Акджан, так как Гюльбахар восхищала своим характером и мудростью Акджан. Оттого-то девушка так глубоко обижена на бывшую королеву — потому что с безумным желанием прочила себе в подруги Гюльбахар. Оттого-то Акджан и в сто крат горше, что человек, которым она восхищалась, хладнокровно всадил нож в спину и натравил своих сподвижников.       Ступая к дому приютивших ее графа с графиней Акджан осознала, что дальше ее бунтарства только более суровые наказания за неповиновение. Авария с каретой четко подсветила этот вывод девушке.       — Я склоню голову и смирюсь с судьбой, — решила Акджан в монологе с собой, торопясь к усадьбе. Но Акджан отнюдь не разменивала свою судьбу на не пойми что: девушка торговалась. Если за ее смирение продолжат сыпаться несчастья и бедствия, тогда-то никакая сила не заставит девушку молчать. В этом она поклялась Аллаху, когда переступала порог дома графов.       Военный лагерь в окрестностях Лондона разбили за считанные часы.       Косматый стражник со всей учтивостью преподносит к трону султана Абдуллы Хана влажный от фисташкового сиропа кусок халвы. Не взирая на прислугу, падишах откусывает символический кусочек от десерта. Паши и беи так же не отказались от лакомства. Как-никак, каждый из них внес тот или иной вклад в то, чтобы это «вкусное» собрание сегодня состоялось.             — Благодаря неподкупной вере и храбрости бравых воинов Всемогущий Аллах даровал нам победу, — заключил Абдулла, — с чем я Вас и поздравляю.       Подхватив позитивный настрой за повелителем, ряд с сановниками в унисон друг другу склонил головы.       — Особым словом хотелось бы удостоить адмирала Догана Реиса, — добавил Абдулла, пока прожевывал халву.       Молодой человек с амбициозным извечно горящим взглядом учинил низкий поклон.       — Доган Реис, ты своей отвагой на поле боя убедил меня в том, что достоин носить титул адмирала. Дай тебе Всевышний долгих лет жизни и успехов в военном деле, — поблагодарил парня султан Абдулла.       — Клянусь, что не подведу вас, мой повелитель, — пообещал Доган.       — Все хочу спросить, но никак не доходит время: что у тебя на сердце? Есть хатун на примете? А может быть ты женат, а от нас скрываешь? — по-дружески поинтересовался у адмирала Абдулла.             Исмаил-паша пульнул взгляд на Догана. Парень застенчиво заулыбался.       — Никого у меня нет, мой повелитель. Вот как-то так сложилось. Не до этого, — беспечно отозвался Доган Реис.       — Ничего, — покивал Абдулла, — будет тебе достойная жена. Я тебе помогу.       Сказанное султаном не только адмирала, но и остальных сановников изрядно заинтриговало: кто та счастливица, которую прочит в жены адмиралу повелитель?       — Повелитель, отметьте еще Силахатдина-агу, — предложил Абдулле Исмаил-паша, указав станом на двадцатиоднолетнего янычара, — если бы не помощь с провизией, я бы ни за что не перебрался через реку Уэндл. В Англии реки более полноводные, чем у нас в Стамбуле.       — Силахатдин-ага, подойди ко мне после заседания — обговорим повышение твоего жалования, — обратился к янычару государь.       — Хорошо! — засветился от счастья молодой воин.       — Если бы только Хасан Акари был с нами в лагере, но эта его болезнь… Жалко, что он не остался с нами до конца похода и экстренно вернулся в столицу, — огорчился Абдулла, вспомнив о духовном наставнике и главном улеме империи.       — Пусть не он сам, зато его молитвы всегда с нами в лагере, повелитель — ими пронизана аура шатра, — заметил престарелый визирь за Исмаилом-пашой.       — Осталось дождаться Махмуда-пашу с Али-беем. Посмотрим, сколько англичан сдастся на милость нашей веры. И все-таки нам повезло: государственная смута, которую учинила в Англии Гюльбахар-хатун, то есть королева Маргарита, открыла нам путь к победе. Страной правит безграмотная кучка аристократов, которая ничего не смыслит в политике, а у Гюльбахар и ее покойного супруга Генриха нет наследников. Прекрасное стечение обстоятельств, — порассуждал султан Абдулла.       — Кстати, скоро же ваша свадьба с Гюльбахар-хатун. Девушка стала мусульманкой. Надеюсь, во дворце уже начали готовиться к никяху, — сказал с надеждой Исмаил-паша, — не так ли, повелитель?       Абдулла возразил:       — Не спеши, паша. Есть один вопрос, который мне необходимо решить в отношении этой госпожи. Гюльбахар-хатун может быть политическим засланцом.       Сомнения у падишаха возникли не из воздуха — их заронило письмо от Гюзель-султан Абдулле, которая, в свою очередь, набралась смелости обвинить во всех грехах Гюльбахар от письма Акджан-хатун.       Визири словно бы даже огорчились, что вопрос со свадьбой не решен. Абдулла тягостно вздохнул, спросив:             — Сахиру-аге лучше? Как его состояние?       Больше всего в битве с англичанами пострадал брат Акджан Сахир. Вот уже месяц он восстанавливается.       — Лекари не отходят от его постели ни днем, ни ночью, — доложил Исмаил-паша, — и потом я сам видел его раны — это ужас. По словам лекарей кинжал задел жизненно важные органы. Сахир-ага не в состоянии даже по нужде самостоятельно сходить. Но лекари делают все возможное. Ему, конечно, не намного лучше, но и не хуже.       — Ой… — еще тяжелее выдохнул султан-правитель, — Аллах, помоги же ему.       — Аминь, — подхватили сановники.       Стражник распахнул штору в шатер и поклонился Абдулле.       — Что такое, Идрис-ага?       — Повелитель, Сахир-ага, — начал явившийся страж с круглыми опустелыми глазами, — он скончался. Только что…       Силахтадин-ага повесил голову; Доган Реис с Исмалом горестно шмыгнули, а вот Абдулла поник настолько, что будто впал в транс от полученных вестей. Он смотрел на зеркалившую его лицо вазу на тумбе, и видел в ней плачущее лицо Акджан-хатун — как она убивается над телом родного брата, как она стенает.       — Да примет его, — через силу промолвил Абдулла, — Аллах на небе…       — Аминь, — вторили визири.       — Это был солдат, который сначала, казалось, предал империю, а затем со всей полнотой доказал нам свою верность, — вспоминал престарелый визирь в заключении ряда.       — Оставьте-ка меня одного, оставьте.       Окончательно растерявшись, Абдулла прогнал из шатра чиновников. Задержал только Исмаила-пашу на пороге, сообщив ему о желании похоронить Сахира-агу со всеми почестями. Кроме прочего личному писарю султана Абдуллы было дано поручение: написать и отправить в столицу к матери — Фелиде — сообщение о геройской гибели ее сына, положившего голову на благо родины.              Стамбул.       Алтынджак-хатун обождала, пока Гёлистан рассчитается с клиенткой, а потом вошла к ней в лавку, приподняв за собой ткань у входа.       — Здравствуйте! — задорно поприветствовала женщину торговка и бывшая подруга мамы Акджан.       — Извините, но я не за покупками, — смутилась Алтынджак. Гёлистан с заинтригованным и недоумевающим лицом требовала продолжения.       — Помните, мы как-то заглядывали к вам вместе с одной женщиной — Фелиде-хатун? — спросила Алтынджак.       — Помню вас! Конечно! — не задумываясь, отвечала Гёлистан. Алтынджак долго решалась озвучить цель своего визита. Мялась до тех пор, пока Гёлистан не поторопила женщину.       — Ваш племянник здесь? — осторожно уточнила Алтынджак.       — М-м-м, — догадливо подняла голову Гёлистан, — да-а. Теркан, дорогой! — звонким голосом позвала его чернобровая женщина. Алтынджак засмущалась.       — А что? Ты надумала замуж? — исподлобья спросила у посетительницы Гёлистан.       Алтынджак робко пропускала на лицо улыбку. Ее не смущало, что она замужем за братом Акджан, который сегодня на войне. Не успели женщины оглянуться, как явившийся Тёркан уже беспрестанно отбрасывал тонкими пальцами пряди-шторки то на левую, то на правую, то вновь на левую сторону лица. Алтынджак припустила взгляд и позволила улыбке просквозить на своем лице. По лощеному молодому человеку так и не скажешь, что он днями и ночами напролет отгружает увесистые мешки с зерном на рынок.       — Зачем звали, тетя? — потерявшись, проблеял у уха чернобровой Гёлистан Теркан.       — Ая-яй-яй! — пришлепнула себя по щеке Гёлистан, разбив тишину громогласным криком, — совсем забыла! Я ж к подруге зайти должна.       — Для чего? — еще пуще перепугался парень.       — Надо мне, надо! — покрутила сложенной в лодочку рукой у чела Теркана Гёлистан, а сама оставила лавку.       Кто растерялся больше — Алтынджак или Теркан — оставалось только гадать, взирая на их пугливые лица. Теркан не выдержал и начал с вопроса:       — Что-то хотели купить?       Алтынджак сделала вывод: парень далеко не так заинтересован в построении семейной жизни, как ему пророчит назойливая тетя. Да и потом совесть молодой женщины вопила как ненормальная: ведь есть супруг, есть Сахир, брат Акджан, пусть и не любимый, пусть и не желанный.       — Нет, — ответила Алтынджак на вопрос о покупке.       — Вы не слушайте тетю, — с вежливым радушием посоветовал Алтынджак Теркан со спрятанным под прядью левым глазом, — она, полагаю, вас тоже сватала ко мне? И молодой человек ввиду неловкости не сдержал ухмылки. Алтынджак же было не до смеха. Ветер разочарования прошелся по ней.       — Да? Я не знала, — покивала Алтынджак, и, кажется, приняла решение оставить столь пустую затею. Всем известно, что насильно мил не будешь.       — До свидания, — кротко поулыбалась Алтынджак, как тут же в лавку нагрянула громогласная Гёлистан.       — Куда-куда-куда?! — нависла над Алтынджак инициативная дама, — а как же мои плюшки? Алтынджак, пойдем к нам в дом — угощу тебя своими плюшками. Пальчики оближешь!       — Товары поступили, — указал Теркан на мешки в углу с прыгнувшими по лицу «шторками», тем самым возвращая романтичную тетю в пучину реальности.       — У меня обед! — отмахнулась Гёлистан, а потом положила справную руку на плечо Алтынджак, добавив:       — Пойдем-пойдем!       Молодая женщина не стала противиться.       Гюльбахар-Маргарита не могла не отблагодарить Эдди с Виолеттой и негра Томаса: несмотря на то что Акджан вырвалась и убежала прочь, англичанка не поскупилась на ста пятидесяти фунтов стерлингов для своих друзей.       — Куда ты теперь? — переживая за любовницу спрашивал у порога особняка Эдди.       — Как я и говорила — времени ждать больше нет. Стамбул ждет меня, — триумфально произнесла Гюльбахар, но Эдди тут же протянул к ней вздутую венами от работы руку, остановив женщину.       — Тебя же выслали оттуда. Как ты вернешься в Стамбул? — не понимал Эдди.       — Султан Абдулла пообещал жениться на мне. Нас ждет турецкая свадьба — никях называется. И мне плевать на его гарем, и что думают обо мне его султанши. Слово султана Абдуллы — закон, — уверенно заявила Гюльбахар, учтиво освобождаясь от руки заботливого приятеля.       — Господь с тобой, — с чувством тревоги пожелал благ Гюльбахар Эдди.       — Аллах, — поправила Эдди бывшая королева.              Гюльбахар, не скупящаяся никогда на самых дорогих тарифах, отыскала в лондонском порту красивейшее судно. Моряки с мушкетами на фоне гитарного оркестра на палубе блюли порядок: даже ворона не должна пролететь над кораблем, не говоря уже об османских посланниках. Несмотря на шик судна, Гюльбахар вкусила атмосферу приглушенной паники, и более всего женщину впечатлял факт того, что она сама же и повинна во всем этом: не отрави она короля Генриха, не знало бы государство Смуты и не осмелели бы османские воины, дерзнувшие проникнуть в столицу.       — Когда следующий рейс до Стамбула? — обратилась к бортпроводнику Гюльбахар. Перед угрюмым щурящимся мужчиной предстала жарко-ледяная красавица: нежные шелковистые русые локоны болтались воздухом на остром лице англичанки, придавая Гюльбахар женственности.       — Королева Маргарита? — спустя минуту размышлений спросил ее бортпроводник.       Гюльбахар посмотрела налево, потом — направо. Всюду суета. Гитары и скрипки щекочут по нервам, но не расслабляют.       — Да, — смело ответила Гюльбахар.       — Господин! — откуда ни возьмись, появился заполошный парень, вероятно, моряк, поскольку сжал в руке мушкет, — прибыла делегация во главе с русским послом. Русский царь со дня на день прибудет с экспедицией в Лондон, — доложил моряк бортпроводнику.       Мужчина еще пуще сморщился, пробормотав:       — Все поспешили съехаться в сердце Европы…       Но он быстро вернулся к разговору с Гюльбахар.       — Что до вас, Ваше Высочество, вам запрещается покидать город. Это во-первых. Во-вторых поступил приказ доставить вас во дворец — в резиденцию короля, — шокировал своим сообщением Гюльбахар бортпроводник.       — Что ты несешь? На каком основании? Тебе жить надоело? — разозлилась Гюльбахар.       — Не гневайтесь. Поступил приказ от вашего дяди — графа Брайана.       Гюльбахар почувствовала, словно ей свалили на голову снежный ком. Она не могла и не скрывала своего изумления по поводу дяди. Женщина поняла, что не зря ее терзали сомнения по поводу отравления Брайана. Еще и Акджан спрашивала, уверена ли Гюльбахар в том, что ее дядя отравится и умрет.       — А я слышала, вроде бы, что граф скончался, — сообщила мужчине на корабле Гюльбахар.       — Если бы вы подлили еще больше яда родному дяде, то так и было бы. Но, Слава Богу, господин жив, — поддел Гюльбахар бортпроводник, вспомнив, о чем ему рассказал неделями ранее личный помощник Брайана. Англичанка усмехнулась.       — Откуда такие известия? Уж не один ли маленький сутулый гаденыш доложил? — уточнила Гюльбахар, подозревая, что выжила и ее услужливая собачка по имени Гарри. Но бортпроводник ничего вразумительного не ответил. У него не было времени болтать.       — Схватить королеву, — скомандовал мужчина. Двое моряков отлипли от привычных мест, но поймали, разве что, только воздух. Их мушкеты вонзились друг другу в курки.       — Быстрее! — топнул ногой бортпроводник, выслеживая траекторию побега Гюльбахар: женщина расталкивала скрипачей и не заметила, как оставила на полпути мешочек с личными вещами. Моряки двинулись по ее следу, уворачиваясь меж музыкантами.              Бейхан-султан не в силах выносить бедствие, которое обрушил на ее голову старший сын. Немая султанша все-все изложила в письме своей служанке Разие-хатун и няне своего младшего недавно рожденного шехзаде — о том, как шехзаде Хасан красит губы, о том, что он переодевается в платья госпожи и так далее. А хатун и так все знала: весь гарем уже судачит о причудливом поведении и дурости шехзаде Хасана — Сара-калфа постаралась, и, подобно сороке, помогла распространить весть по гарему. Разумеется, Сара действовала по поручению Гюзель-султан.       Служанка Разие вняла беспокойствам Бейхан-султан и провела с наследником воспитательную беседу. Мать же скрылась в детской, тайком подслушивая диалог ребенка и прислужницы.       — Не хочу! — только и повторял без конца шехзаде Хасан: ни военный лагерь, ни мечи, ни булавы, ни янычарский корпус, куда предлагала ему сходить Разие, — ничего не интересовало наследника.       Бейхан-султан убаюкивала шехзаде Мехмета и молилась о том, чтобы Аллах помог ей.       Лощеная рука Гюзель-султан надавила на шелковый мешочек в ладони Насуха-аги. Мешочек заманчиво и аппетитно зазвенел монетами.       — И что бы я без тебя и Сары делала, — похвалила двухметрового Агу Гюзель-султан, — если вы всегда так будете мне преданы, мы покончим с властью Бейхан в гареме.       — Благодарю вас, госпожа, — засветился Насух.       — Ну-у! — Гюзель присела, закинув ногу на ногу и элегантно оправила апельсиново-розовый подол платья, — рассказывай, что там у тебя за важное известие.       Насух состроил лыбящееся лицо, и Гюзель сразу же смекнула, что у слуги появилась новая порция сплетен. Он всегда так себя ведет, когда что-то и где-то случайно услышит.       — На базаре говорят, что в городе появился прорицатель, — изложил Насух.       — А-а? — вытаращила шею и любопытные глаза Гюзель.       — Гадает по свечному дыму, по жемчужным бусам, даже по закату, говорят! — с энтузиазмом сообщил Насух.       Гюзель сплющила губы, не то дивясь, не то смущаясь, но глава госпожи смеялись.       — И как его найти? — спросила она.       — Поговаривают, что он в мраморном павильоне ошивается, — вспомнил Насух.       — Замечательно. Хоть не во дворце. Больше я такой глупости, как было когда-то с Ширин-хатун, не допущу. Ни Бейхан, ни даже Валиде-султан не должны ничего знать об этом прорицателе.       — Так ведь молва идет на весь свет — может уже и слышали, — засомневался Насух-ага.       — Познакомься с ним поближе. Спроси его, наводит ли он порчу. Если да, то это то, что мне нужно! — приказала Насуху Гюзель.       — Как прикажете.       — Как Шафак-султан поживает? — скользко поинтересовалась Гюзель.       — Они по-прежнему с двоюродным братом Селимом в Бурсе у Валиде-султан, — уведомил Насух.       — Тх! С Селимом!.. — высмеяла любовников Гюзель, — неужто Валиде еще ни о чем не знает? Может написать ей, а? как считаешь? Шафак-султан горазда раздавать пощечины, считая, что ей все позволено. Так пусть знает, что я тоже не пустое место в гареме, — поделилась намерениями Гюзель, по-прежнему обиженная на Шафак, а затем добавила:       — И я надеюсь, что после моего письма повелитель передумает жениться на Гюльбахар. О, Аллах, как же муторно сидеть во дворце целыми днями, не зная, что творится там.       — Будьте покойны, госпожа. Все будет хорошо, — взбодрил султаншу Насух, нежничая только с ней одной, если не считать покойной Зехры-хатун. Гарем же сторонится долговязого Насуха.       Клавесин капал писклявыми высокими тонами на фон скачущих мотивов виолончели. Супруги граф Вильгельм и графиня Рикарда подобно малым детям, заслушивались приглашенным домой оркестром, а Акджан же, казалось бы, не жившая по таким традициям ни дня, измоталась. Она лишь имитировала вид заинтересованности, а сама подергивала русую прядь, намотав симпатичный локон на палец. Скорее не сама убогая музыка наскучивала Акджан, а добивал образ жизни супругов: вот бы и она так же жила — имела свое хозяйство, не работала бы, нанимала бы на дом виолончелистов, поэтов, художников…       Акджан смотрела в спину парня за клавесином, долбившим по инструменту пальцами, и заметила, что эта композиция не идет ни в какое сравнение с тем, на что способна флейта. Но нет худа без добра: Акджан убедилась, что культура Европы, лоск Лондона — не ее стезя.       Как бы мило ни продолжалась идиллия, но в один момент рука виолончелиста содрогнулась: смычок выпрыгнул из рук. Неизвестные распахнули двери. Вибрация заставила кувшинчик по полке рухнуть на пол вдребезги.       — Дорогой! Дорогой, что это?! — услышав неладное, графиня Рикарда вцепилась в ворот Вильгельма.       — Да погоди ты! — отшил ее супруг, стараясь разобраться, что произошло.       Акджан же раньше всех узрела, что тут произошло: стража носится по кухне, и еще секунда, и парни будут в комнате.       — Вы кто такие?! — уставился на незнакомцев ошеломленный граф, хозяин усадьбы.       — Я не понимаю вас! — выразил по-турецки мужчина в соболином плаще с чалмой на голове. Акджан метнулась в его стороне, и чуть не обомлела. Угольная борода визиря Махмуда-паши! Это она!       — Ты ли это, Акджан-хатун? — завис на девушке облик великого визиря Махмуда-паши, пока его стража разбиралась с графом и графиней.       — Я! — кивнула с круглыми, как яблоко глазами, Акджан, — а… а как это вы так? Как вы здесь оказались?       Не успев ни доспросить, ни ответ получить, Акджан застопорилась на человеке за спиной визиря: фигура сняла капюшон, обнажив белесое лицо и впалые щеки.             — О, Али-бей тоже здесь?! — возрадовалась Акджан.             — Вот так неожиданность, — заметил Махмуд-паша, критически внешний вид Акджан, — что с рукой?              — Пустите меня! — раздалось на английском от графини Рикарды, когда двое стражников схватили ее под руку, — вы не смеете!       — Что происходит? — спросила Акджан у смотрящих на нее Махмуда-паши и Али.