Пора бежать от стоячей мутности воды.

Жизнь Миры в этом мире свивалась не только из нитей грубой ткани, трав, солнечных лучей, протоптанных тропинок и спутанных волос, которые она из раза в раз небрежно собирала либо в низкий хвост, либо в неряшливую гульку пучка, покоящегося возле шеи и неизменно быстро расплетающегося. Как ни странно, в эту спокойную жизнь уже не первый год занятным узором вплетались местные праздники. Прежде Мира справляла их в обществе Норико или Акеми — если на время празднества удавалось прибыть в город. Теперь она, пусть и ненадолго, но осела в деревне синоби. Люди другие, но праздники те же. За несколько дней до О-Бона деревня наполнилась особым волнением. Подготовления к этому празднику велись ни один вечер, да и само торжество было продолжительным: духов нужно было встретить, а затем проводить; традиции предписывали ряд подношений и ритуалов. Воздух в деревне клана пах свежесрубленным бамбуком, сладковатым вихристым дымком благовоний и ароматом рисовых лепёшек, которые пекли в каждом доме. Так-то по случаю Мира, к собственному удивлению, и узнала, что Хонг поразительно хорош в готовке. Однако он тщательно это скрывал, чтобы — как выразился сам Хонг, — Сатоши не сел ему на шею. А Сатоши мог, Мира понимала это, как никто другой… Дедушка Чонган, несмотря на своё вечное ворчание, оказался знатоком старинных обрядов. В его хижине уже стояли готовые бумажные фонарики, но старик решил, что этого мало. Оттого Мира с самого утра с увлечением прерывалась от будничных лекарских дел и возвращалась к праздничным приготовлениям. День был пасмурным, но ветер лихо обещал совсем скоро увести дождь подальше, куда-нибудь за горы. Нужно было лишь подождать. — Кхе-кхе… Если уж делать, то по-настоящему! — довольно пробурчал Чонган, вываливая перед Мирой кучу сушёных трав и кореньев, — Духи предков не простят небрежности. Особенно наши. Мира, привыкшая к его причудам, только улыбнулась и принялась связывать пучки полыни и шалфея для очищающих окуриваний. В доме было приятно свежо, после долгого утреннего проветривания, а запах трав, впитавшийся и в стены, и в одежду, лишь успокаивал. Девушка сидела на циновке возле очага, на котором медленно томился отвар. Чонган тем временем тоже уселся на циновку возле очага и принялся вырезать из дерева таблички с именами усопших — для алтаря. Его старческие пальцы, покрытые сетью прожилок и шрамов, двигались с удивительной точностью. В этих чётких движениях чувствовалось мастерство не только умудрённого опытом лекаря, но и настоящего ниндзя. Каждый завиток иероглифа, казалось, дышал историей, памятью о тех, кого больше не было рядом. Мира вздохнула: жаль, она не знала здешней письменности, оттого ни читать, ни писать совсем не могла… Мира наблюдала за его работой, погружённая в неспешные размышления. Её пальцы двигались сами по себе — перебирали стебли полыни, связывали их в аккуратные пучки. Воздух, напоённый терпким ароматом сонного шалфея и сладковатым дымком благовоний, навевал радостную дрёму. Праздничные запахи уже успели пропитать крышу и стены этого старого дома. Внезапно девушка вспомнила, как год назад в это же время она помогала Норико готовить подобные связки. Старушка всё ворчала, что Мира слишком туго завязывает узелки, и поправляла её руки своими дрожащими, но твёрдыми рабочими пальцами. Теперь эти движения стали её собственными, привычными, почти медитативными. За окном в мгновение зашуршал дождик: сначала редкие капли, потом ровный, убаюкивающий стук по крыше. Ветер принёс запах мокрой земли и свежести, который быстро смешался с травяным уютом дома. Мира отложила готовый пучок трав в сторону и потянулась, чувствуя, как приятно устали плечи. Она встала и подошла к окну, раздвинув створки. Деревня тонула в едва уловимой серебристой дымке, крыши домов блестели от влаги, а по улице бежали радостные дети, подхваченные предпраздничной суетой. Мира улыбнулась. Вот так, постепенно, это место становилось для неё чем-то большим, чем временным пристанищем. Эти люди, их привычки, их праздники — всё это сплеталось в узор, который она уже совсем не хотела рвать. Она вернулась к очагу, где на углях томился травяной отвар. Аромат стал глубже, насыщеннее — значит, скоро можно будет снимать. Мира присела на циновку, подмечая, что старичок заранее подготовил бумажные фонарики и краски. Сквозь оконце пробивался тусклый свет, и в полумраке комнаты силуэты высушенных трав на полках и стенах казались застывшими тенями. В этой тишине, под шепот лёгкого дождя и потрескивание углей, время текло иначе — медленно, вязко, как густой мёд. Не было нужды куда-то спешить, что-то решать. Только этот миг — запахи, звуки, тепло очага и чувство, что именно здесь, в этой простоте, и скрывается что-то настоящее… — А можно мне тоже помочь? — раздался звонкий голосок, заставивший Миру обернуться в сторону двери. Там стояла только что вошедшая Чио, размахивая веткой с мокрыми бумажными лентами. Это цветное чудо удивительно гармонично смотрелось в руках маленькой резвой девочки. — Оботрись мигом! — резво проворчал Чонган, бросив взгляд на вошедшую, — Наследишь тут ещё, неугомонная… — Ты опять убежала от брата? — прищурилась Мира, продолжая ложечкой помешивать остывающий отвар, отложив очередной пучок трав в сторону. — Юма сказал, что я мешаю! — надула щёки девочка, снимая обувь и рукавом вытирая лицо. Но она тут же оживилась, стоило ей увидеть фонарики, — Ой, а можно я разрисую один? Я умею красиво! Чонган фыркнул, но молча протянул ей кисть и краски. Вскоре Чио, усевшись рядом с Мирой, старательно выводила на бумаге забавных дракончиков и цветы. Было что-то умилительное в этих наивных, по-детски неряшливых рисунках. Оставив отвар в покое, Мира тоже принялась разрисовывать фонарик, который ей подал старичок. — Это для моего дедушки! — серьёзно пояснила Чио, вертя в своих руках бумажное изделие, — Он тоже был синоби. Но теперь он… ну, там. Мира погладила её по голове, а Чонган, знающе зорко посмотрев на вещицу в руках девочки, неожиданно сказал своё слово: — Хороший фонарь. Кхе-кхе… Духи оценят. И это, казалось, было высшей похвалой. Взяв в руки кисть, Мира посмотрела на фонарик стоявший возле циновки задумчивым взглядом. — А это для Норико. Она мне почти как бабушка была… В голосе девушки тихим эхом мелькнули печаль и тоска, слившиеся с течением нежной памяти. Она никогда не забудет, как вместе с Норико они готовили скромный праздничный стол подношений для духов предков. Или иной раз, когда они с ворчливой старушкой оставались на период О-Бона в мастерской Акеми. В голове красочным всплеском теплится воспоминание о том, как они ходили на шумные народные гуляния, пестревшие своим буйством. Помнила Мира, и как Иоши прошлым летом свёз её в один из ближайших храмов, чтобы сделать подношение уже там. Это сулило защиту рода на долгие года… Сжав кисть в пальцах чуть крепче, Мира взяла в свободную руку фонарик. Ворс, напитанный краской, заскользил по шершавой бумаге. И в этот момент девушка поняла, что боль, сидящая внутри не режет. Она не жгла, не давила, не съедала, — нет. Она тихо ныла, едва заметно перебирая ветви её цветущей души, будто ветер, протяжно медленно тревожащий плакучую иву… . . . К вечеру вся деревня собралась у просторного здания, где-то в центре деревни, неподалёку от тренировочного зала. Внутри пол заранее устлали свежими циновками, в центре возвышался алтарь с табличками предков, фруктами, ритуальными блюдами и чашами сакэ. Первым делом на улице зажгли мукаэби — огни, призывающие духов. Мире всегда особенно нравилась эта часть праздника. Крестьяне в деревне, где она жила вместе с Норико, тоже зажигали эти огоньки, но делали это возле большой реки. А в деревне синоби девушка смогла по-настоящему удивиться… Огни привычно зажгли возле домов, у берега маленькой речушки, озорной лентой проскользнувшей в деревне. Но особенно чарующими были магические огни, созданные Такао. Дзёнин изловчился и придал им мудрёную витиеватость: огоньки, парящие в воздухе стали голубыми змейками, печатями, бутонами цветов и причудливыми зверьками. Они трепетно подрагивали под лёгкое дуновение ветра сумерек. Пламя заплясало в десятках фонарей, и даже самые суровые синоби на мгновение замолчали, глядя на мерцающие огоньки. Особое благоговение, тишайшее душевное принятие и родство рассеялось в воздухе с едва ощутимой прохладой вечера. — Ну что, духи с нами, теперь можно и повеселиться! — громко объявил Сатоши, хлопая Хонга по плечу. Многие синоби оглянулись на молодого человека и с усмешками покачали головой. Нестройный ряд жителей деревни синоби стал шумно медленно вливаться внутрь зала. Дети резво пронеслись вперёд, однако пропустили старших, нетерпеливо топчась возле входа. Молодые люди — кто общался, кто смеялся, кто слегка дурачился. Синоби в возрасте были спокойнее, но также воодушевлены. Было что-то трогающее, что-то до самой сути трепетное в этом общем единении. Обычно в деревне синоби никто никого не трогал без лишней нужды, да в чужие дела не лез — просто потому, что уважали друг друга. А Мире определённо нравилось быть не просто наблюдателем, но полноценным участником празднества. — Ты бы хоть минуту постоял смирно, — вздохнула мать Сатоши, но в её глазах светилась улыбка. Она же отразилась на лице девушки, идущей под руку с дедушкой Чонганом. Откопав в своих вещах давний подарок Акеми, — кимоно цвета давленных ягод вишни, бликующих в солнечном свете, расшитом золотистыми узорами, — Мира принарядилась к празднеству. Волосы девушка оставила распущенными, собрав пару прядей сзади красивым гребнем. Скудный набор косметики оживил краски лица: губы расцвели в оттенке краснеющей камелии, ресницы стали темнее в своём порхании, а глаза —выразительно длинными с хвостиками чёрных стрелок. Было что-то особенно приятное в этой простой, давно забытой радости макияжа и нарядности. . . . Воздух в большом зале был густым и сладковатым от запаха зажжённых благовоний, томлёного риса и фруктовых сладостей. Десятки бумажных фонариков, развешанных под балками, отбрасывали на стены причудливые танцующие тени, а в центре возвышался установленный алтарь, уставленный табличками с именами предков, сверкающий рисовыми лепёшками и чашами с сакэ. Духи, призванные огнями мукаэби, незримо витали среди живых, и это чувствовалось в почтительном, но тёплом настроении собравшихся. Мира, стоя у входа, чувствовала, как её охватывает волна чего-то большого и светлого. Зал гудел от голосов — смеха детей, сдержанных бесед старших, шуток молодых синоби. Тут девушка увидела Чио: та, одетая в яркое летнее кимоно с узором из синих бабочек, с визгом носилась между взрослыми. Её маленькая фигурка мелькала то тут, то там, пока Юма с усталой улыбкой пытался её успокоить. Сердце Миры сжалось от нежности. Чонган приметил направление взгляда девушки и добродушно посмеялся. — Ей что дом, что лес — всё одно, где носиться. — Её искренний восторг радует, — ответила Мира с улыбкой, всё также держа старичка под руку. — В дом, где смеются, приходит счастье. Вот и эта непоседа его притягивает, — со знающей улыбкой и мудро-хитрым взглядом проговорил Чонган. Затем он отпустил руку девушки и похлопал её по спине, — Ну, будет со стариком носиться. Кхе-кхе… Иди, повеселись. Кивнув Чонгану с благодарной улыбкой, Мира сделала шаг вглубь праздничного водоворота. Воздух звенел от смеха и музыки: где-то заиграла флейта, её чистый звук поплыл над головами, переплетаясь с чуткими звуками сямисэна. И тут внимание девушки привлёк возглас Чио. Девочка тащила за руку смущённого Юму к столу со сладостями. — Братик, хочу вон ту, с орешком! Нет, вон ту, красную! — она тыкала пальчиком во все угощения подряд. Юма, краснея под одобрительными взглядами стоявших неподалёку взрослых синоби, пытался её урезонить. — Чио, нельзя всё сразу. Выбери одну. — Но они все красивые! — заныла девочка, и её губы привычно надулись в обиде. Мира не выдержала и подошла. — А давай так, — сказала она, присаживаясь на корточки рядом с Чио и привлекая её внимание, — Сначала съешь вот эту белую, как снежок. А если понравится, потом возьмём красную. Договорились? Чио, впечатлённая таким дипломатическим подходом, серьёзно кивнула и послушно взяла предложенную сладость. Юма с облегчением вздохнул и бросил Мире благодарный взгляд. — Мира, ты тоже возьми, — девочка высыпала в ладонь девушки горстку круглых сладостей, подобных конфеткам. — Спасибо, — девушка погладила малышку по голове и улыбнулась. В этот момент к столу подошли Сатоши и Хонг. Сатоши сразу же потянулся к самым большим рисовым пирожкам. — О, а это я люблю! Смотри, Хонг, как хорошо в этом году постарались! Хонг фыркнул, скрестив руки на груди и вскину бровь. — Только ты можешь на празднике духов думать о еде… Я уже говорил, что в душе ты тануки? Тот самый с жёлудем, о котором Кими рассказывала. — А что? Духам, наверное, тоже приятно, когда о их угощениях хорошо отзываются! — парировал Сатоши, уже набивая рот. Прожевав он добавил, — Может, и мне тогда повезёт в следующей жизни быть таким же румяным и вкусным! Мира рассмеялась, не сдержавшись. Сатоши, заметив её, подмигнул. — А, Мира! Красный тебе очень идёт. Вот кстати, ты как раз и подтверди. Разве не вкусно? — Вкусно, — улыбнулась она, — Но, знаешь, Хонг прав. Теперь не могу развидеть в тебе тануки. — А его всё устраивает. Что тануки, что жёлудь, — с едва скрываемой улыбкой проговорил Хонг. — А должно не устраивать? — вскинул бровь Сатоши и скрестил руки на груди, — Желудь — это достойно. Из него дуб вырастает! — Сатоши повернулся к Хонгу, — Вот. Буду, этим, как его… Духом Могучих Дубов. Буду являться ленивым ниндзя и стучать по голове желудями, чтобы тренировались. Хонг покачал головой, но в уголках его глаз заплясали смешинки. Сатоши потянулся к тарелке и взял себе ещё два пирожка. — Прямо твоё призвание. Уже сейчас неплохо получается, — с усмешкой подметила Мира, отнимая у Сатоши один рисовый пирожок. — Да-да. Потому что сам отлынивает, — тут же добавил Хонг и забрал из рук молодого человека второй пирожок. — Да вы наглеете! — возмутившись, Сатоши придвинул широкую тарелку с рисовыми пирожками к себе и принялся методично их уничтожать. Пока они шутили, Мира заметила, как на другом конце зала Кадзу коротко перекинулся парой фраз с Такао. Дзёнин что-то сказал, кивнув в сторону общих танцев, но Кадзу лишь отрицательно мотнул головой и отпил из чаши. Его взгляд на мгновение скользнул по их весёлой компании у стола, задержался на Мире. Девушка замерла, чувствуя как что-то смутно приятное и неловкое заворочалось внутри. Взгляд тёмных глаз замер на ней не с упрёком, а с лёгкой, почти невидимой улыбкой, притаившейся в бликах от праздничных фонарей. Но мгновение спустя его взгляд вернулся к Такао. Казалось, он не стремился присоединиться, предпочитая роль наблюдателя. И в этом не было обиды — лишь смутное ожидание и внимание. Наговорившись со своим приятелем и Хонгом, Мира улыбнулась и направилась к углу, где за низким столиком сидел Чонган и беседовал с Мамору — отцом Чио. Но по пути её взгляд наткнулся на Азуми. Та стояла в кругу других куноити, её поза была, как всегда, безупречно прямой, но в уголках губ таилась непривычная весёлость. Однако, когда их взгляды встретились, всё мягкое испарилось, сменившись мгновенным, ледяным щитом. Азуми отвела глаза, сделав вид, что не заметила Миру. Горсть сладостей в руке вдруг стала липкой и ненужной. Вздохнув, девушка направилась в сторону Чонгана. Не зацикливаться на плохом. Сегодня уж точно не стоит. Позже, когда начался общий танец Бон-одори, Мира оставила Чонгана и Мамору, нашла Кими и решила понаблюдать за ритуальным развлечением в её компании. Мать Сатоши с улыбкой кивнула и похвалила наряд девушки. Стоило Мире усесться на циновку за столик, женщина пододвинула к ней миску с жареной лапшой в соусе — якисобу, — и пустую чашечку, тут же наполняя её сладким фруктовым алкоголем. Музыканты заиграли мелодию на сямисэне и флейте, но уже другую — ритмичную и завораживающую, окаймлённую глухими ударами барабанов тайко. Участники начали танцевать в кругу, их движения были плавными, словно колышущиеся на ветру стебли риса. И, казалось, сами духи предков пели под мощные удары барабанов… Краем глаза Мира заметила знакомую фигуру у колонны. Кадзу. Он стоял в тени, слегка прислонившись к дереву, и смотрел прямо на неё. Его взгляд был цепким, пристальным, безошибочно находившим её в толпе. Мира потупилась, сделав вид, что очень внимательно слушает слова Кими о чудности танца. Она чувствовала его взгляд на себе, как прикосновение, уверенное и нежное. Когда она рискнула снова поднять глаза, он всё так же смотрел на неё, и в уголке его губ играла едва заметная усмешка — казалось, он понял её манёвр. Но подходить не стал. Лишь слегка кивнул, когда она на секунду встретилась с ним взглядом, и отошёл вглубь зала, растворившись в толпе. — Мира, отчего не попробуешь поучаствовать? — поинтересовалась Кими, делая глоток умэсю из небольшой чашечки. Девушка резко повернулась в её сторону, отрываясь от мыслей о Кадзу, и пожала плечами. — Да что вы, — ответила Мира с улыбкой, — Я, пожалуй, лучше посмотрю. Женщина бросила быстрый взгляд к тому месту, куда так напряжённо смотрела Мира пару мгновений назад. В глазах матери Сатоши девушка почти без ошибки уловила блик знающей улыбки. Неужели она заметила? Но Кими довольно быстро вернула взгляд к Мире и мягко улыбнулась. — Тогда ешь лапшу. Не стесняйся, добавку можешь смело брать. Не то робость совсем без вкусностей оставит, — Кими подмигнула девушке и тут же с невозмутимой улыбкой подлила себе и ей умэсю. Мира уткнулась в свою миску с лапшой, решив, что молчаливое поедание избавит её от лишней потребности в словах. Когда музыка стихла и круг распался, Мира, поймав на себе ещё один короткий, колкий взгляд Азуми, поняла, что лучший способ пережить этот вечер — просто раствориться в толпе, стать незаметной и позволить себе прочувствовать праздник. Чашечка умэсю, выпитая залпом, стала будто печатью в собственном мысленном решении. Алкоголь пробудил забытое веселье, и задорная беззаботность принялась разноситься по телу, вторгаясь в мысли. Внезапно на горизонте появился Сатоши, уже изрядно повеселевший от количества еды и качественного сакэ. Он кивнул матери, плюхнулся рядом с девушкой и хлопнул ту по плечу, едва не заставив расплескать чашечку с умэсю, которую она держала. — Ты так все ноги просидишь. Или решила познать праздник через еду? — Сатоши ловко пододвинул миску из-под лапши к себе, но тут же разочарованно выдохнул. Она была пуста… — Следую твоему примеру, — усмехнулась Мира, слабо толкая друга в плечо. — Это правильно, — молодой человек проигнорировал её дружескую вредность и продолжил как ни в чём не бывало, — Хороший пример достоин подражания. К тому же, праздник для того и дан, чтобы радоваться! А еда — это одна из главных радостей жизни. Кими протянула свою чашечку с умэсю к Мире, и они чокнулись, без слов соглашаясь с молодым человеком. Сатоши шутливо нахмурился и принялся осматривать ближайшие столы в поисках чего-нибудь съестного. Его взгляд остановился на тарелке с данго, и он, недолго думая, стащил одну палочку. — Эх… — вздохнул Сатоши, жуя лакомство, — А где Хонг? Надо же, чтоб он оценил мою философию. — Конечно, уж он-то оценит твои мудрые слова, — подметила Кими с по-матерински доброй насмешкой, подливая алкоголь себе и Мире. В ответ Сатоши фыркнул, потянувшись за чашечкой с умэсю, стоявшей возле руки его матери. Кими легонько, но хлёстко треснула сына по руке, и тот зашипел, потирая тыльную сторону ладони. — Да Хонг ворчит, просто потому что завидует моей способности наслаждаться моментом. — Конечно, куда ему… Только учиться и учиться у тебя, — подхватила Мира, усмехаясь над приятелем и кидая хитрый взгляд на его мать. — Сговорились, значит, — вздохнул Сатоши и покачал головой. — Мира, будь добра, принеси миску этому дуралею, — внезапно попросила Кими, — И захвати себе моти. Те, что с персиком и дыней, делала я и ещё одна добрая женщина. Тебе понравится. Мира улыбнулась, встала и направилась за лакомством, оставляя ворчащего на несправедливость Сатоши позади. Шум и яркость смешивались с ароматами и музыкой в вечернем вихре особого празднества. Девушка довольно быстро отыскала чистую миску, подхватила деревянный поднос с моти и направилась обратно. Но вдруг она вновь почувствовала его. Взгляд. Оглянувшись, девушка к своему удивлению, быстро нашла его в толпе. Кадзу стоял с противоположной стороны зала, колкий взгляд его тёмных глаз, тёплых и немного насмешливых, без труда нашёл её. Он сделал едва заметный жест рукой — будто подзывая, приглашая к себе. Но Мира, вспомнив ледяной взгляд Азуми, прикусила губу и неловко улыбнулась. На этот раз его лицо стало серьёзнее. Он не настаивал, не подошёл. Он просто продолжил смотреть на неё, но теперь в его взгляде читался не просто интерес, а вопрос. Глубокий, невысказанный вопрос, который висел между ними тяжелее праздничных гирлянд… Мира поспешила вернуться к компании Кими и Сатоши. Она прошла мимо стола, за которым разместилась компания довольно взрослых синоби. Один из них бурно и порывисто рассказывал о случае с задания, рисуя пальцем на столе невидимые схемы. Чашечка с сакэ опасно стояла на краю стола, но увлечённый мужчина, казалось, вовсе не замечал этого. Отовсюду слышались беседы, весёлые речи и добрые шутки, смех… Всё затягивало в свой бурный поток и вымывало сладким алкоголем камешки волнения. . . . Когда огни стали гаснуть, а жители деревни расходиться, Мира вышла во двор, где тишина ночи смешивалась с остатками праздничного шума. Небо искрило безбрежной звёздностью, той самой, что так свойственна последнему месяцу лета. Алкогольная беззаботность отчего-то убедила, что звёзды сегодня сияли ярче. Дорожки деревни расходились витиеватыми лучами темного сборища камней, вдавленных в землю, намечая пути для каждого. Мира вдохнула глубоко, и ночной воздух показался сладким. Взгляд скользнул дальше, от хилого, совсем молоденького деревца пихты к старому клёну. Под ним стоял Кадзу. Мира вскинула брови, отмечая фигуру синоби: казалось, он то ли думал о своём, то ли ждал чего-то. Внезапно его колкий взгляд с точностью зацепился за Миру — пару мгновений они молча смотрели друг на друга, но после мужчина мотнул головой и двинулся к девушке. — Сегодня почти не смотрела, — сказал он без предисловий, вставая возле неё. Причём, довольно близко. Его взгляд прошёлся по Мире то ли любуясь, то ли внимательно ожидая реакции. И она упорно тушила в себе опасно-манящее желание верить в правдивость первого предположения… Вырываясь из смущающих мыслей, Мира замерла, не совсем улавливая, о чём именно говорил синоби. Но нечто беспокойное внутри проворчало, и она поняла. Говорил о себе самом. Мира едва заметно прикусила губу, переводя взгляд на ночное небо. Лёгкий жар заполз под скулы, пряча в полумраке лёгкий румянец. Значит, заметил… — Было много дел, — ответила девушка спокойно. — Врёшь. Она хотела возразить, но в этот момент из здания вышла Азуми. Азуми. Мира резко отстранилась, будто обожглась: она успела лишь заметить, как Кадзу нахмурился, но ничего не сказал. Куноити прошла мимо, даже не оглянувшись на них, но напряжение в воздухе стало плотным, как туман перед грозой. Сейчас девушка торопливо перебирала тревожные мысли: где больше она обожглась, отстранившись от Кадзу? Казалось бы, что такого, что Азуми видела их вместе, верно? Да и видела ли вообще? К тому же, сама Мира решила для себя, что желала бы пресечь наконец весь путанный комок недосказанности. Но её тело отреагировало быстрее, чем пришло осознание. Смотреть в глаза Кадзу отчего теперь совсем не хотелось. Неприятное, вяжущее чувство засело внутри, растекаясь горечью по грудной клетке. Она противоречила сделанным прежде действиям. Она противоречила принятым прежде решениям. Едкость разочарования в самой себе неприятно засела внутри скрежещущим ощущением. — Мира. Голос Кадзу был тих, но не так, как привычно. Мира чувствовала в нём не шелест листьев, но вкрадчивость шуршащей серьёзности. Вздохнув, она всё же не посмотрела в его сторону, опустила взгляд и ответила односложно, собираясь уйти. Пусть праздник закончится хорошо, а завтра… Вот завтра она точно поговорит с ним. — Не сейчас. Шаг. Он схватил её за запястье, но она почти рефлекторно дёрнула руку в попытке вырвать. Замерев, Мира всё же обернулась, встречая взгляд Кадзу. Цепкий, слегка прищуренный, он внимательно вглядывался в её лицо. О чём он думал? Девушка вполне могла догадаться. Кадзу не отпускал взгляд Миры. Его шершавые пальцы всё ещё сжимали её запястье — не больно, но так, чтобы она не убежала. В свете угасающих фонарей — янтарно-рыжих и эфирно-голубых — его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах тлела искра чего-то острого, почти порывистого. — Неуверенная, — произнёс он тихо, и слово повисло между ними, как приговор. Нахмурившись, Мира попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась. — Отпусти. — Почему отстранилась? — его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение, — Боишься её? Или себя? Она замолчала, сжав губы. Да, боялась. Боялась этого хаоса внутри, который поднимался всякий раз, когда рядом были они оба — он и Азуми. Боялась, что один неверный шаг снова всё разрушит. — Не её, — наконец выдохнула Мира, ругая себя. Она знала ответ на этот вопрос и без Кадзу, а потому и злилась, — Себя. Себя боюсь. Кадзу медленно кивнул, словно уже знал ответ. Лёгкий ветер едва заметно колыхнул его волосы, и одна прядь, выбиваясь, скользнула по его острой скуле. Неловкая и ненужная мысль о том, чтобы поправить эту прядь блеснула в голове светом фонарика. Мира прикусила губу и нахмурилась, чувствуя, как тот же ветерок перебирает волосы уже на её спине. В глубине его тёмных глаз при робком свете огней она увидела своё лицо — искажённое тревогой и смятением, маленькое и потерянное. Но помимо её отражения, в его тёмных глазах, подсвеченных дрожащим светом, она разглядела не просто упрёк. Это была целая гамма: усталая понятливость человека, который давно разгадал её игру в прятки с самой собой; острая горечь от её постоянного отступления; и, странным образом, — терпеливая нежность, похожая на ту, с какой держат птицу с подбитым крылом: крепко, чтобы не улетела раньше времени, но осторожно, чтобы не поранить окончательно. Это была не просто искра — это был целый очаг, в котором тлели все их невысказанные слова, все оборванные взгляды и все те моменты, когда она предпочитала отступить. И самое пугающее заключалось в том, что в этом глубинном, тёплом свете его тёмного взгляда не было осуждения. Было понимание. И от этого её собственная неуверенность становилась ещё более невыносимой. Не сейчас. Не сейчас… Мира мотнула головой и проморгалась, глубоко вдыхая свежий воздух. Навязчивое волнение принялось есть мысли, и она подняла взгляд обратно к его лицу. Но в колких глазах прежнюю гамму будто смыло. Словно Мире всё только показалось, словно она сама себя обманула. — Глупая, — это прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта. Мира возмущённо выдохнула и вскинула бровь, — Бежишь от того, что уже выбрала. — Я ничего не выбирала! — голос Миры дрогнул. Девушка нахмурилась и вновь дёрнула руку, но Кадзу всё ещё удерживал её. Её волнение, смешанное с мутностью мыслей и ощущений, отразилось в голосе, — Вернее, выбирала, но… Пойми, я не могу так сразу. Я же толком… Ты… ты просто влетел в мою жизнь, как стрела. А она… А она была той, с кем Мире отчаянно хотелось сблизиться. Девушка замолчала, хмурясь сильнее. Ей безумно импонировала Азуми и, порой, она даже сама не понимала отчего именно. В какой-то степени характерная куноити вдохновляла Миру, сама того не замечая. Удивительное упорство и неутомимое стремление к работе над собой — вот, что восхищало девушку; вот, что она искренне уважала в Азуми. Куноити всегда знала, чего она хочет и никогда не сбивалась с собственного пути. Просто брала и делала по-своему. Да, Азуми была вредной и резкой, эмоциональной и раздражительной. Но в этой резкости была странная, почти пугающая чистота, подобная капле утренней росы стремительно падающей на землю и напрочь разбивающейся о неё. Она никогда не лгала, не притворялась, не надевала масок. Её молчание было громче крика, а крик — острее лезвия. Редкие улыбки были значительно искреннее, чем частая и такая привычная вежливость других. Мира вспоминала, как видела её на тренировках — собранную, точную, выжимающую из себя всё до последней капли пота. Никаких жалоб, никаких оправданий. Только цель и движение к ней. В этом была суровая красота, которую Мира не могла не признать. Именно эта сила притягивала и пугала одновременно. Азуми не искала лёгких путей. Она была как отполированный клинок — прекрасный, смертоносный и абсолютно независимый. Или… зависимый? От собственных целей, от жажды достижений? Мира нахмурилась сильнее, прикусив губу. Они действительно были разными с Азуми, возможно, даже слишком. Где Азуми рубила с плеча, Мира искала компромисс. Где одна уверенно шла по краю, другая колебалась, взвешивая каждое «за» и «против». Мысли об Азуми кружились в голове, создавая сложный, противоречивый узор. Но Мира невольно хотела бы быть похожей на неё. Хотя бы в её решительности. Уж Азуми-то от своего не отказалась бы… — Она — прошлое, — резко закончил Кадзу за Миру, прерывая её мысли, — Моё. Не твоё. Он отпустил руку девушки, и её кожа тут же похолодела без его прикосновения. Мира легким движением руки потёрла то место, где пару мгновений назад касались его пальцы. Странно и глупо. Перед Мирой стоял человек, к которому её очевидно тянуло, а она думала о девушке, гордо прошедшей мимо них в своём направлении. — Решишься — знаешь, где живу. Устанешь прятаться… — Кадзу окинул девушку долгим взглядом. Мира встретила этот взгляд и замерла. Мурашки, рассыпались по коже, как бусинки по шёлку. За рёбрами всполошилось что-то отчаянно мягкое и трепетное. Его взгляд, словно приглушённый луч лунного света, скользнул по её телу и спрятался в тени. Не злой, нет… Тёплый. — … приходи на чай. С этими словами он развернулся и исчез в темноте, оставив её одну с гудящим в ушах молчанием и странным душисто-горьким послевкусием его слов. Словно травы для отвара растёрла: пахнет до лёгкого блаженства приятно, но на вкус горчит. Закутанная в мурашки, Мира стояла, не двигаясь, пока где-то вдали не раздался смех Чио — чистый, беззаботный, порхающий по цветам резвости и радости. Словно ничего и не произошло. Девочка бежала по дорожке, таща за руку Юму, и её бумажный фонарик взмывал в небо, как огненная птица. Контраст был таким резким, что у Миры перехватило дыхание. Праздник продолжался, этот мир вращался дальше, а она застряла где-то между страхом и желанием сделать шаг вперёд. Она и без слов Кадзу знала, где пряталась её слабость. В ней самой. Может, оттого её так тянуло к Азуми? К силе и упорству куноити, бесконечно стоящей на своём, упрямо следующей к собственным целям. Какими бы они не были. Мира не бралась судить о том, сколь категорична была Азуми, где она переходила границы. Вместо этого девушка признавала свою слабость. Нужно уметь исполнять обещания, данные самой себе. Доверие. Вот чего ей не хватало. Безмолвное знание собственной способности, спокойная убеждённость в собственных решениях и неуклончивость в поступках. Девушка вздохнула, окидывая ночное небо рассеянным взглядом. Пространство вечной, далёкой темноты было усеяно звёздами, и на мгновение Мире показалось, что небо тоже покрылось мурашками. Завораживающе красивыми. Сперва Мира думала, что ей пора перестать бежать. От себя, от людей, от чувств, от боли, от ответственности… Сейчас же, наблюдая за таинственно-пограничным танцем янтарных и лазурных огней, она вдруг поняла кое-что другое. Переставать бежать — не то решение, которое ей следовало принять. Бежать надо, и надо несмотря ни на что, вопреки трудностям, бежать до конца, до цели, до ясности. Её сила крылась в постоянном движении: беспрерывно, замедляясь, отчаянно несясь, осторожно переступая, выныривая и спускаясь, взлетая и спотыкаясь. Стоячая вода становится мутной, тухлой, так и мысли в бездействии — пачкают уверенность, оставляя илистый осадок сомнений и тревог. И теперь пора было учиться бежать, вспомнить, каково это — ощущать текучесть разума и тела, отдавшись переливчатому потоку действий, больших и малых. Но сегодня… Ветер скользнул по разгоряченному лицу — игра смущения или алкоголя? Мира усмехнулась. Да какая разница? Сегодня она просто смотрела, как огни уплывают в ночь, унося с собой её сомнения — но пока не разрешая их.