И зараза бывает смышлёным?

Перебежкой лихого енота пронеслась пасмурно-серая, как и шёрстка этого зверька, неделя. Дела лекарские вновь втянули Миру в вихрь привычной ей неспешной суеты. С Кадзу девушка пересеклась пару раз, но всё в компании других синоби. Первый раз это произошло, когда они вместе с Сатоши отправились к Кими. Матушка её приятеля тогда перекинулась парой слов с синоби с колким взглядом, проходившим мимо. Неловкости не было, но было что-то не дающее покоя. Кадзу ждал. И Мира знала это. Вторая встреча произошла тогда, когда девушка по указу дедушки Чонгана занесла к Такао флакончик с элексиром и настойку череды. Дзёнин о чём-то беседовал с Кадзу, но прервался, стоило на пороге появиться Мире. Впрочем, тогда она довольно скоро ушла, не мешая мужчинам. За эту неделю случилось и кое-что действительно важное. По совету Такао, Сатоши успел сходить к порученному месту, где кицунэ должна была оставить заветный знак. Не зря… И теперь, сидя на узкой веранде дома Чонгана, Мира сжимала в руках то самое оби-домэ. Блёклый материал, из которого была сделана брошь в форме лисицы, до сих пор оставался для девушки загадкой. Осторожно проведя большим пальцем по жемчужным вкраплениям, напоминавшим перламутровые слёзки, Мира тяжело вздохнула. За такой пленительно красивой вещью наверняка скрывалась своя история. Какая? Кто же знал? Возможно, только сама кицунэ, а возможно… ещё и тот, кто подарил ей это оби-домэ. Если это вообще было подарком. — Здравствуй, задумчивая. Мира подняла голову на столь знакомый шелест спокойного голоса. — Здравствуй. До деревни нужной Мира должна была отправиться вместе с Кадзу. Решилось это быстро и как-то слишком просто, даже само собой. Сатоши ленился и возмущался о том, что ноги истёр, пока бегал туда-обратно, всё просил Хонга массаж сделать. Мира тогда хотела было как-нибудь пошутить, да только синоби с колким взглядом внезапно вызвался. Желание шутить отпало, замещаясь удивлением и комком чувств, смешавшим в себе волнение и комфорт, принятие и благодарность. Девушка поднялась и, подхватив свой дорожный узелок со стандартным для неё набором всего необходимого, двинулась вслед за Кадзу. Шли они не останавливаясь, негласно путь без передышек держали — да и говорить особо не о чем было, оттого оба молчали. Лес поигрывал листьями и ветвями, крошился камешками и корявыми корнями на земле без тропинок, путал редкой паутинкой и бесстыдными пересудами птиц, высматривал любопытством лесных духов и притаившихся ёкаев. Кроны деревьев часто скрывали небо, поэтому вечер присоединился третьим спутником совершенно естественно, почти незаметно заглушая светлые и сочные тона пространства. И когда уже начинало темнеть, Мира и Кадзу выбрались к деревне. Синоби сразу же повёл девушку к дому одного из знакомых клану людей, что держал лошадей. Этого поверенного Мира уже знала. Хозяин дома довольно быстро организовал скромный ужин для своих гостей. Ели Мира и Кадзу вместе с доверенным лицом клана и его старшим сыном, только что вернувшемся с полевых работ. Не евшая почти ничего целый день девушка была готова душу продать за миску тёплого риса. Но вежливая услужливость хозяина в добавок к прочему сподвигла поставить его на стол нарезанный редис. Овощ был аккуратно разложен на старой, покоцанной плошке, и Мира мигом догадалась об особом жесте жены хозяина дома. Даже такая простая еда показалась ей отчего-то очень вкусной. Но ужин закончился, и Кадзу сразу же предложил пройтись по деревне, чтобы не тянуть время. Мира кивнула, понимая: если кицунэ находилась где-то рядом, как и обещала, то лучше уж было не заставлять её ждать. Знакомые три улочки, сплетавшие дома поселения, лишь отдалённо шумели голосами, собравшимися за очагами, прятавшими себя за стенами, двориками и заборами участков. На улице людей было значительно меньше, ведь уже совсем стемнело. Они шли по улочке, прислушиваясь к вечерним звукам деревни. Где-то стукнула сёдзи, кто-то негромко перекликался через забор, доносился запах дыма и чего-то кислого. Сумерки сгущались, напитывая мир синевато-серыми тонами. Вдруг Кадзу замер, жестом руки останавливая и девушку подле себя. Мира невольно сделала шаг в сторону от синоби то ли с намерением не мешать, то ли оттого, что до сих пор чувствовала неловкость возле него. Колкий взгляд стал пристальным, цепким, — но, казалось, совсем не к ней, — и Мира невольно напрягла своё внимание, заталкивая глупые мысли подальше. — Смотри, — тихо произнёс он, кивнув в сторону небольшого курятника за плетнём одного из домов. Там, в сгущающейся темноте, что-то шевелилось. Неясный силуэт метнулся у самой земли, послышалось тревожное квохтанье кур и шорох соломы. Девушка оглянулась: людей поблизости не было, так что суматохи это копошение не наводило. — Собака? — так же тихо предположила Мира, прищуриваясь. Глаза ещё не привыкли к темноте, и она различала лишь движение. — Слишком тихо, — ответил Кадзу, не отводя взгляда, — И… ловко. И тут недавно взошедшая луна, выбравшись из-под облачного одеяльца, озарила дворик серебристым светом. Они увидели её. Это была лиса. Это была та самая лиса. Рыжая шёрстка в темноте казалась не типично ржавой, но гладко-блестящей, отливающей цветом яшмы. Живость манящих глаз бликовала умным, почти человеческим светом. Лисица замерла в грациозной позе — одна лапа всё ещё занесена то ли для прыжка, то ли для поимки курицы, — и посмотрела прямо на них, словно оценивая. Сердце Миры ёкнуло. Без тени сомнения она сделала шаг вперёд и мягко, почти шёпотом, позвала кицунэ. — Эй, плутовка… Иди сюда. Лисица на мгновение задержала на девушке взгляд — и Мире показалось, что в её тёмных капельках манящих глаз мелькнула насмешка. Затем животное разомкнуло пасть, будто усмехнулось, важно махнуло четырьмя пушистыми хвостами, развернулось и, оставив в покое перепуганных кур, грациозной рысцой направилось к ним. Она подошла почти вплотную, села на дорожную пыль и снова уставилась на них своими пронзительными глазами. Молча стоявшего Кадзу кицунэ окинула лишь скорым, скользящим взглядом, и всё своё внимание сосредоточила на Мире. Потом встала и, не оборачиваясь, пошла прочь от деревни, в сторону опушки леса: явно ожидая, что они последуют за ней. Кадзу и Мира переглянулись. Ни слова не сказав, они двинулись вслед за таинственной проводницей. Отошли от последних домов, углубились в прохладную тень высоких деревьев. Лиса остановилась на небольшой поляне, где лунный свет пробивался сквозь ветви, создавая причудливые узоры на местами пожухлой траве. И тогда произошло превращение… Воздух вокруг лисицы задрожал, заколебался, как вода в озере, стоило камень бросить. Её силуэт поплыл, вытянулся, обрёл новые очертания. Рыжая шерсть уступила место сумеречно-синему шёлку кимоно, расшитому призрачными серебряными узорами. На месте лисы теперь стояла женщина, всё той же невероятной, почти неестественной красоты. Длинные чёрные волосы, чуть запутавшиеся в концах, ниспадали ей на спину, а тёмные, раскосые глаза смотрели на них с по ночному бездонной, хитрой лукавостью. Она поправила рукав своего кимоно, и на её губах заиграла лёгкая, загадочная улыбка. — Ну что, — её бархатистый голос растёкся насмешливо-приветливым мёдом, и Мира тут же улыбнулась, — Здравствуй, хорошенькая. Вот мы и свиделись. — Здравствуй, — Мира невольно улыбнулась шире. Кадзу стоял молча, находя неуместным приветствовать незнакомую ему кицунэ. Он был серьёзно спокоен, на лице осело привычное выражение безразличия, но в глазах бликовала цепкая, почти острая внимательность. Мужчина почувствовал взгляд Миры и посмотрел на неё в ответ, но девушка тут же обратилась к кицунэ, отворачиваясь. — Как ты? Надеюсь, больше ранений не было. — Тех, что стоили бы твоего внимания, не было, — хмыкнула женщина, молча замечая взгляды обоих, переводя свой с Миры на Кадзу и обратно, — А ты, смотрю, всё с теми же любопытными и невоспитанными друзьями… Лучше бы со мной по лесу бегала. Лисица закатила глаза, но Кадзу никак не отреагировал на этот выпад. Мира вздохнула и решила перейти к делу. — Давно ждёшь? — С неделю, — коротко ответила кицунэ, пожав плечом, — Но мне не в тягость было. Здесь вкусных курочек держат. Думаю, напоследок ещё одну стащу. Мира тихо цокнула и едва заметно усмехнулась. Затем достала из своего узелка оби-домэ и протянула его кицунэ. Женщина взяла брошь, осторожно перебирая тонкими, бледными пальцами перламутровые вкрапления. Пара длинных чёрных прядей скользнула на её лицо, словно скрывая промелькнувшую тень грусти, которая, впрочем, тут же исчезла, сменившись прежней лукавой усмешкой. — Нашла, значит… — произнесла она, словно констатируя факт, а не задавая вопрос, — Что ж, спасибо, что бережно донесла. Женщина изящно заправила свободной рукой прядь распущенных волос за ухо, скользя тонким пальцем по шее. Затем она аккуратно прицепила оби-домэ обратно на законное место, и уголок её манящих губ плавно поднялся в удовлетворении. — Колдун готов к встрече, — кицунэ произнесла это легко, словно сообщала о погоде. Её пальцы с длинными изящными ногтями повертели в воздухе искрящийся узор. Мира вскинула брови, удивляясь и ответу, и магии кицунэ. Настоящее волшебство лисицы рассыпалось в мелких искристых блёстках забавы ради. — Но сейчас он занят, — продолжила женщина, прекращая играться, — Глупостями, конечно. Высчитывает, когда звёзды сложатся в удобную для него формацию. Он с картами звёздного неба воркует. Ждёт, когда духи леса станут более щедрыми на благость. Мира почувствовала, как внутри что-то сжалось, царапая сердце тянущим разочарованием. Она сделала шаг вперёд, и её тень под лунным светом легла на траву рядом с силуэтом кицунэ. — А когда он освободится? Когда я смогу прийти? — в голосе Миры прозвучала нетерпеливая нота, которую она сама же, пресекая беспокойство, и поймала словно сверчка в ладошку. Рядом Кадзу стоял неподвижно, но она чувствовала его внимание, тяжёлое и безмолвное, как валун возле пещеры. Женщина покачала головой, и её чёрные волосы отлили синевой, словно впитав в себя цвет кимоно. — Осенью. Не раньше, — она заметила, как лицо Миры омрачилось, и её хитрая улыбка стала чуть шире, — Что, хорошенькая, не терпится? Или кто-то тут уже строит планы на осень и без колдуна? Взгляд кицунэ скользнул в сторону Кадзу, стоявшего в тени, и в уголках её тёмных глаз заплясали весёлые, озорные искры. Мира ощутила, как тепло приливает к щекам. Да как эта лисица… Девушка не смотрела на Кадзу, но кожей чувствовала его молчаливое присутствие — напряжённое, как тетива. Впрочем, Мира сумела взять себя в руки, не бросив ни единого взгляда в сторону синоби. — Осенью я уже не буду здесь, — тихо сказала она, поднимая глаза на кицунэ, — Я буду в городе. У одной женщины, Акеми Ёсина… Торгует тканями, у неё своя мастерская. В городе её знают многие, так что найти дом не составит труда. Из тени послышался едва уловимый звук — Кадзу слегка изменил позу, перенеся вес тела. Мира не видела его лица, но представила: дёрнувшаяся щека, едва заметная царапина хмурости между бровей и лёгкое напряжение острых скул. А вот реакция кицунэ была нескрытой, почти громкой в своей мимике: она скривила рот, будто откусила что-то кислое. — Город… — произнесла лисица с явным пренебрежением и фыркнула, — Дым, грязь, чужие запахи, чужие взгляды. Не лучшее место для такой как ты, хорошенькая. Там душа чахнет… И даже звёзды пахнут иначе, — она сделала паузу, бесстрастно изучая Миру, потом бросила взгляд в сторону молчаливого синоби, — Хотя… некоторые ароматы того стоят, да, хорошенькая? — она игриво подмигнула Мире, явно наслаждаясь ситуацией, и продолжила, мигом оборвав едва зародившееся возражение девушки на свои слова, — Но раз уж ты выбрала каменные стены… Я найду тебя. Запомнила. Акеми Ёсина. Мира кивнула, чувствуя смесь облегчения и тревоги. На мгновение она встретилась взглядом с Кадзу. Его выражение не изменилось, но в глубине тёмных глаз что-то шевельнулось — что-то острое, внимательное, задумчивое. В этот момент Кадзу сделал едва заметное движение — его пальцы слегка сжались, но он тут же расслабил руку. Мира поймала этот жест. Его молчаливое присутствие стало вдруг очень весомым. —Я буду ждать. Спасибо, — твёрдо сказала Мира, возвращаясь к разговору. И тут она вспомнила о другом. Развязав вновь свой узелок, девушка достала небольшой холщовый мешочек и три маленькие баночки. — Это для тебя, — протянула она кицунэ, — Успокаивающий сбор. Заваривай по щепотке, пей перед сном. И мазь — для ран. Кицунэ приняла дары с грациозным кивком, но в живых глазах, под длинными ресницами, плескалось лукавое любопытство. Она приоткрыла одну из баночек, принюхалась и удовлетворённо улыбнулась. — О, хорошенькая! Ты хорошенькая ещё и руками, — её глаза снова весело сощурились. Она бросила взгляд на Кадзу, потом на Миру, и на её губах играла понимающая улыбка, — Береги эту, — сказала она уже скорее в сторону Кадзу, хотя обращалась к Мире, — Редкие травки попадаются. И не только в лесу. Прежде чем Мира успела что-то ответить, фигура кицунэ задрожала, поплыла — и на месте женщины снова оказалась лиса. Она махнула четырьмя хвостами, словно прощаясь, и скрылась в ночной чаще. Мира долго смотрела в ту сторону, куда она исчезла, чувствуя, как ночной воздух становится холоднее. Потом обернулась к Кадзу. Лёгкая неловкость витала в воздухе ночной пылью, и причин для неё, казалось, было предостаточно… Синоби смотрел на неё, и в его глазах читалось нечто большее, чем просто молчаливое наблюдение. На его, казалось бы, безразличном лице не было ни осуждения, ни вопросов — было лишь что-то твёрдое, невысказанное и… резкое. — Пойдём, — наконец отрывисто сказал он, и его голос прозвучал в тишине громче, чем обычно, — Прохлада руки ест. Он невзначай бросил взгляд на пальцы Миры, нервно сжимавшие узелок, и двинулся было в сторону деревни, намереваясь пройти мимо неё. Но что-то в этом недозаботливом жесте было чужое, неприятно горькое, что заставило девушку обеспокоиться. — Осень в городе… — тихо произнесла она, не как вопрос, а как торопливое объяснение, и Кадзу остановился прямо возле неё. Он склонил голову, ловя беспокойный взгляд Миры, невольно стоявшей совсем близко. Девушка чуть приподняла голову и слегка прикусила губу в хмуром волнении. Кадзу взглядом, точно кистью, провёл по её лицу, вырисовав узор цепкого внимания. Затем задержался на её глазах, прикрыл свои и вздохнул. Его дыхание лёгким отголоском коснулось кожи Миры, но она была слишком обеспокоена, чтобы обратить на это внимание. Казалось, в этот момент мужчина скрыл за веками то самое невысказанное резкое, остроту которого ему пришлось невольно притупить. — Успеем, — коротко, но мягче ответил Кадзу. Он на мгновение коснулся её локтя — легко, почти невесомо, — и Мира почувствовала, как большой палец его руки с почти нежным нажимом огладил ткань, — Нам туда. За мной иди — темно. Смятение рассыпалось под кожей совсем невидимым в ночи румянцем. Успеем? Успеем что? Что он хотел сказать этим? Суть слов синоби с колким взглядом осталась для неё скрытой в тени деревьев. Мотнув головой, девушка крепче сжала в руках узелок и поторопилась за Кадзу, оставляя за спиной тёмный лес и тайну, что согласилась подождать до осени. А между ними висело невысказанное слово — город — и обещание, которое, возможно, придётся нарушить… . . . В домике поверенного лица спало уже почти всё семейство, лишь хозяин дожидался своих гостей с ночной прогулки. Никаких вопросов, ничего лишнего — просто предложение чего-нибудь горячего на ночь и не более того. Кадзу тогда обернулся на Миру, молча спрашивая её мнение. Она также молча кивнула, проходя в отведённую комнатку и откидывая несколько опустевший узелок к расстеленной ветхой постели. Синоби вошёл следом и сдвинул сёдзи, замыкая тишину маленького помещения. В этот раз хозяин выделил лишь одну комнату для гостей: другая была занята то ли путником, то ли дальним родственником — подробности выпрашивать было неприлично. Впрочем, главное, что было место для ночлега, остальное неудобствами навряд ли можно было бы назвать. Вздохнув, Мира устало опустилась на постель, протягивая ноги вперёд и разминая мягкими массирующими движениями шею. Осень. Вот, чего теперь Мира должна была ждать с придыханием. И если колдун действительно был связан с человеком из её мира… Девушка нахмурилась, спотыкаясь о другую мысль. Что, если эта встреча ей ничего не даст? Ей совсем не хотелось бы, чтобы обретённая надежда — первая за второе лето в этом мире столь плавная и обоснованная, — растаяла в жгучей насмешке судьбы. Руки скользнули от шеи к ногам, собираясь вместе. Блуждая в неспокойных размышлениях, Мира принялась потирать большим пальцем одной руки косточки пальцев другой. Взгляд рассеял мутность где-то между щелями в полу. — Дождёшься. Там сладится. Кадзу, внезапно, подавший голос, присел на свою постель, расстеленную недалеко от той, на которой сидела сама Мира. Он подогнул одну ногу, опираясь на неё локтём для удобства. Девушка подняла к нему свой взгляд, разрывая в клочья полотно тревожных мыслей, и позволила удивлению осесть на своём лице. В полумраке комнаты Кадзу методично и спокойно ослаблял ремешки на руках, которыми крепились маленькие ножны. Так спокойно, словно только что не уловил ход её мыслей. Пускай и не совсем точно, но всё же… Вздохнув украдкой, Мира вскинула бровь, продолжая наблюдать за мужчиной. — О чём ты? — девушка издала короткий смешок, словно могла умело спрятать прежнюю тревогу. Кадзу замер, прервав прежнее занятие и достав ножны с оружием, поднял взгляд на Миру. Едва ощутимо прикусив губу она продолжала смотреть на синоби с удивлением. На эту игру Кадзу скептично вскинул бровь и встретил глаза девушки лукаво-понимающим взглядом, казавшимся в полумраке комнаты излишне дерзким, уверенным в себе. Хмыкнув, он отвёл взгляд к своему оружию, проверяя клинок скорым взглядом. На мгновение синоби задержал взгляд на лезвии, прежде чем вновь поднять колкие глаза на неё. В полумраке его лицо было трудно читать. — О чём думала, — произнёс он просто, без упрёка. Констатация. Мира почувствовала лёгкий укол где-то в грудной клетке. Она отвела взгляд на свои руки. В тишине комнаты вновь послышалось лёгкое шуршание ремешков и рукавов одежды Кадзу. Подумав, девушка всё же озвучила мылси. — Осень. Колдун. Вдруг это всё зря… — Не зря, — его ответ прозвучал сразу, твёрдо. Он вернул клинок в ножны с тихим щелчком, — Сомнения — зря. — У тебя всё просто, Кадзу, — в её голосе прозвучала лёгкая усталость. Мира вздохнула, чуть шевеля ступнями, — Увидел цель — иди. А если дорог несколько? И каждая ведёт в никуда? — Выбирай одну, — он пожал плечами, как если бы речь шла о тропинке в лесу, — Или стой на месте. Метаться кисло. В его словах не было злости, лишь привычная прямолинейность, которая сейчас отчего-то была неприятнее, чем упрёк. Мира ощутила, как внутри закопошилось раздражение. — Я не мечусь. Я просто пытаюсь всё обдумать. Это называется ответственность. Мира прикусила губу, хмурясь на собственную несдержанность. Кадзу несколько секунд молча смотрел на неё, его лицо в полумраке было непроницаемым. Девушка мотнула головой, гоня прочь ненужный настрой. Усталость навалилась на тело и разум точно тяжёлый валун, и Мира решила, что лучше уж лечь спать, чем продолжать разговор в не самом лучшем расположении духа. Однако её намерение прервалось шершавой галькой голоса синоби. — Сегодня. После разговора с той, хвостатой, — произнёс он ровно. Без упрёка. Словно просто указал на упавший листик, — Стала дальше. На два шага. Мира вздрогнула, резко подняв взгляд на синоби и тут же его опустив. Она почувствовала, как сжалось сердце. Он заметил. Конечно, заметил. Как она инстинктивно увеличила дистанцию между ними, когда они шли обратно после встречи с кицунэ. Девушка ощутила, как по спине пробежали мурашки: до этого она надеялась, что он не заметил мимолётного, почти рефлекторного движения у курятника, причину которого она сама толком объяснить не могла. — Просто задумалась, — пробормотала она, снова глядя на свои руки, — О многом нужно было подумать. — Всегда есть о чём подумать, — его голос прозвучал приглушённо. Он отложил ножны в сторону, — Но отдаляешься только после пары вещей. Тишина повисла густая, как смола, только чёрная, точно тени в углах этой маленькой комнатки. Мира не находила слов. Он был прав, и от этой правды становилось невыносимо неприятно. — Может, мне просто нужно время? — наконец выдохнула она, и в её голосе прозвучала мольба, которую она сама ненавидела, — Всё так быстро… И сложно. — Время дано, — парировал он так же тихо, но неумолимо, — Его используют. Или тратят впустую. Ты что делаешь? Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный, как клинок, который прежде проверял Кадзу. Мира подняла на него взгляд, и увидела не злость, не привычное обманчивое безразличие, а что-то худшее — холодность раздражения. — Это моё дело. — Моё — твои шаги, — отрезал Кадзу, и в его голосе впервые зазвенел холодная сталь, словно два клинка ударили друг о друга, — То вперёд, то назад. Как в танце, которому не учили. Устал следить. Мира невольно вскипела: словно за отваром эмоций, стоявшим на огне, не уследили, и тот булькающим шипением полез за края. Усталость от долгого пути, нервное напряжение от встречи с кицунэ, неясность отношений — всё это вылилось в что-то смешанное, неприятное, сумбурное, чем-то похожее на обиду. — А я разве просила тебя следить? Может, тебе просто перестать это делать? Или ты решил, что я твоя обязанность, раз однажды помогла тебе? Она сразу же пожалела о сказанном. Воздух в комнате вымер. Кадзу замер. Тишина повисла густая, тяжёлая, словно болотистая вязь оплела тело прямо с головой. Мира не хотела, чтобы это прозвучало так резко, но усталость и напряжение взяли верх. Мужчина медленно поднялся: в его движениях не было ни единого лишнего жеста, только сжатая, опасная энергия. Его тень коснулась её ног. — Я не это хотела… — Обязанность? — он повторил слово тихо, и оно прозвучало страшнее крика, — Лукавая, не юли, — в голосе синоби девушка с горечью отметила грубую раздражённость, — Играть со мной не стоит. Терпеть не стану. Жизнь мутить будешь, смотреть не буду, что спасла. Мира нахмурилась, прикусив губу: слова, отсечённые злым тоном, царапали сердце похлеще боевого клинка. Дышать стало немного тяжелее, и девушка почувствовала, как внутри сильнее начинает бурлить варево эмоций. Его едкий пар пробирался к голове, оставляя осадок обиды. Таким она Кадзу ещё не видела. Мира сжала руки в кулаки, пряча те в рукавах кимоно; промелькнула мысль о том, что нужно встать и уйти прочь. Она играла с ним? Не посмела бы. Понимала ли она, чего хочет? Путалась в обстоятельствах. Мире было обидно от того, что Кадзу отчасти был прав: она не должна стремиться искать встреч с ним, сближения, разговоров, взглядов, если не настроена развивать отношения. Иначе это означало бы, что она просто пользуется человеком. И всё же, было обидно. А обиды терпеть Мира не любила. Если она и решилась бы сблизиться с Кадзу, осмелилась бы открыться ему, что делать с остальным? И без того сложные отношения с Азуми сотрутся в порошок, сметаемый вихрем гнева куноити. Она не могла так поступить с этой девушкой, ведь сама искала в ней приятельницу. А что на счёт того, что Мира родом из другого мира? Вдруг, она всё-таки сможет отыскать способ вернуться? Девушка боялась представить, как будет разрываться её трепетная душа, ведь выбор будет стоять между большими потерями с обеих сторон. А какую боль она может причинить человеку, которому станет важна?.. Мурашки вцепились в кожу, и девушка почувствовала, как челюсти сжались, а ресницы готовы были затрепетать осиновыми листами на ветру. Желание запереться в небольшой комнате с приоткрытым окном и отчаянно обнимать саму себя, прячась от разъедающего хаоса, разгоралось всё сильнее. Злые, колкие глаза, смотревшие сверху вниз, вцепились в Миру, подобно хищным клыкам, ожидая ответа, чёткого решения. А решения она найти не могла… — Зачем ты так груб? — девушка попыталась сказать это уверенно, пряча дрожь голоса за серьёзным взглядом, — Я не играю с тобой, Кадзу. — Не груб. Честен, — всё тот же резкий тон хлестнул своей серьёзностью. Следом злая ирония неприятно кольнула сердце, — Или не так? Укажешь, где соврал? Мира нахмурилась, ловя себя на противоречивой мысли: ей определённо очень не нравилось, что он говорил с ней так. Но она понимала, что злиться Кадзу всё же было на что. Ей бы тоже было неприятно метаться в непостоянстве. Он продолжил: — Не слепой, Мира. Вижу, как смотришь на меня… — Смотрю. Да, смотрю, — резко прервала его девушка, поднимаясь на ноги, хмуря брови и не скрывая возмущения, — Но разговаривать со мной ты так не будешь. Я тоже терпеть не стану, —поджав губы, девушка резко выдохнула и опустила взгляд вниз. Но тут же подняла его и решительно посмотрела на Кадзу, — Понимаю. Твоё возмущение справедливо… Девушка заметила, как синоби сжал челюсти, а в его глазах бликом от лезвия ножа мелькнул что-то тихое и совсем неприятное. Кадзу хотел было что-то сказать, но не успел — оборвал самого себя. Он сжал рукой переносицу, слегка потирая прикрытые глаза, и глубоко вдохнул. — Не возмущаюсь, понятливая, — прервал тишину синоби. Он резко выдохнул, точно насильно удерживая себя от большей резкости, — Уяснить хочу. Ты то подбираешься, смотришь, то прячешься и отступаешь назад. Думал, тебе время надо. Себя понять, решить. А ты продолжаешь. Не играешь — чего хочешь? После этих слов Мире захотелось просто рассмеяться: душа кипела, разбрызгиваясь в каплях бурных эмоций, вороша все чувства и мысли, не давая покоя. С неприятным привкусом горечи внутри девушка пришла к выводу: скрывать свои чувства и мысли ей было гораздо проще. Кажется, она в который раз уже готова была утаить часть правды. Но глядя в глубокую гладь тёмных колких глаз, Мира понимала, что она срывается, вот-вот упадёт. Разум старательно давал ей подзатыльники, напоминая о простой истине: все проблемы нужно обговаривать, обсуждать. — Я не знаю… — на выдохе тихо призналась девушка, и плечи её опустились. Она даже не поняла, когда успела так сильно напрячься. Было обидно за себя, но в то же время жутко стыдно. Стыдно за свою нерешительность, за то, что заставляла Кадзу сомневаться. Она знала, что он заслуживал большего, чем её туманные ответы и уклончивые взгляды. Однако следом слова смешались с мыслями в единый поток, прорываясь наружу бурной рекой. — Я не знаю. Боюсь, что сблизившись с тобой, раню и Азуми, и тебя. Эта непростая связь меня пугает. Не могу. Ну, не могу я определиться. Потому что внутри всё мечется… И я не хочу причинить кому-то боль. И знаю, что многое позже может поменяться. И тогда просто не смогу оставаться рядом. Понимаешь? Да нет, ты не понимаешь. Мира тяжко вздохнула, сжимая губы и хмурясь. Повернув голову в сторону, она продолжила также торопливо, волнительно. — Без понятия, как тебе это объяснить, просто никому не говорила прежде. И не намеревалась, если быть честной… Определённые обстоятельства могут поломать всё то, что я здесь построила. И я не про вашу деревню, — Мира нахмурилась сильнее, на её лицо тенью опустилась глубокая серьёзность, — Мои лекарские дела. Выезды к приятельнице в город. Дружба с Сатоши… Чонган, Азуми, Чио… Ты… — на мгновение девушка прикусила губу, но заставила себя продолжить, — Но эти же обстоятельства могут вернуть мне ту жизнь, что была у меня прежде. И мне это важно. Мира подняла взгляд на синоби перед собой, чувствуя, как грудную клетку плотно сдавливает нечто каменное. — И отказываться, если всё получится, я не собираюсь, — произнесла девушка, смотря прямо в тёмные глаза мужчины напротив, — Поэтому часто сомневаюсь во всём, что здесь делаю. Стоит ли сближаться с людьми, если потом исчезну? А исчезну ли? Правильный выбор делаю? Есть ли в этом всём смысл? Внезапно Мира замолчала. Осознание единственной мысли явилось мелькнувшей птицей среди ветвей плетистых размышлений. Получается, она боялась боли? Вздохнуть нормально больше не получалось, дышала она поверхностно: ещё чуть-чуть и что-то внутри точно раскрошилось бы. Мира опустила взгляд к ногам, прикусив губу и сжав кулаки. Стержень самообладания, за который отчаянно цеплялась девушка, внезапно превратился в хрупкую ветвь, готовую переломиться от одного лишь касания. Слова боязливо вылетели, но легче Мире не стало: воздух точно стал густым, и его вот-вот разрубит лезвие острой катаны. Девушка не смела смотреть на синоби, терпя то, как тревога и безысходность сдавливают грудную клетку всё сильнее. Казалось, любое решение Кадзу сейчас могло принести девушке лишь горечь и сожаление. Стук. Этот глухой звук ударов о сёдзи раздался внезапно, прерывая напряжённую тишину между Кадзу и Мирой. Синоби нахмурился и посмотрел в сторону шума. — Что? — коротко, резко и раздражённо обозначил он, явно недовольный тем, что их прервали. Из-за отодвинутой в сторону сёдзи показался хозяин дома. Мужчина наскоро поклонился и ступил в комнату. — Как просили, господин, — сообщил он, держа в руках старый чайник. Голос его был грубоват и плотен, словно мешки с рисом, которые он всю жизнь таскал на спине. Мужчина внёс чайник с горячей водой и поставил его на низенький столик, — казалось, чуть ли не единственный в этом доме. Чуть поклонившись, он извинился и вышел, задвигая за собой сёдзи. Если бы Мира не была объята тревогой и бурным варевом расплескавшихся эмоций — наверняка бы подумала о том, что это было неловко. Кадзу вздохнул и помассировал переносицу, точно собирая прежние мысли воедино. — Если ближе быть хочешь, говори, — голос синоби, обращённый к Мире, прошелестел спокойнее. Казалось, он был несколько удивлён сумбурным потоком её слов. Но несмотря на это, в его голосе Мира не слышала холодность, гнев — лишь решительность, такую же глубокую и мерную, как воды в глубоком озере. — Не бери не свою ответственность. Сказал прежде. Что касается меня и Азуми, — продолжил он, — … позади. Вопрос, когда она сможет отпустить. Ты не обязана себе во вред уступать, беспокойная. Мира покачала головой, не смотря на мужчину, и горько усмехнулась. Разве можно вот так просто закрыть на это глаза? Девушка прикусила губу: очень многое о ней оставалось для него неизвестным. — Слишком много тайн, Кадзу… — подавляя жуткую тоску и вину, Мира вздохнула, не поднимая взгляда, и продолжила, ощущая внутри уже только усталость от изматывающих волнений, — В каждом воспоминании, что пытаюсь скрыть ото всех… От тебя. В каждом из них кроется страх, что ты меня не поймёшь. А последнее, что я хочу увидеть в твоих глазах — разочарование. Слишком много времени прошло, слишком долго я молчала, я… Девушка резко прервалась. Её руки, крепко сжатой в кулак, коснулись пальцы мужчины. Прикрыв глаза и прерывисто вдохнув, Мира замотала опущенной головой, абсолютно уставшая от того, как она сама себя выматывала. В этот же момент она ощутила, как Кадзу сжал уже обе её руки — смелее и крепче. Она не могла дать волю тоске, не могла просто разбиться на острые, блеклые куски прямо перед ним. Мира понимала, что легко могла поддаться словам синоби с колким взглядом. Она могла без задней мысли отпустить ответственность, эгоистично отдавшись тому комфортному спокойствию, той заботе, которую ей предлагал Кадзу. Но что потом? Разве будут иметь эти отношения будущее, если она всё же найдёт способ вернуться в родной мир? Кадзу молчал, но его руки крепко сжимающие её ладони, говорили больше слов. Мира чувствовала, как его тепло проникает сквозь кожу, настойчиво растворяя часть её страхов. Она всё ещё боялась поднять взгляд, опасаясь увидеть в его колких глазах то, что могло разрушить её окончательно. Но поборов несобравшиеся слёзы, девушка встретила его тёмные глаза, в которых читалась не только решимость, но и что-то неуловимо мягкое. Та самая ненавязчивая теплота очага в его доме — уютная, свободная, правильная. — Не бойся, — его голос был тихим, но твёрдым, — Не одна. И не обязана всё нести на себе. Хочешь говорить — говори. Нет — молчи. Но не прячься. Мира сжала губы и наконец глубоко вдохнула, чувствуя лёгкую мутность от несобравшихся слёз. Она хотела верить ему, но страх перед будущим, перед неизвестностью, сковывал её. Что, если она действительно сможет вернуться? Что, если всё это окажется лишь временным утешением? — Я боюсь, что всё это будет напрасно, — прошептала она, едва слышно. — Ничто не напрасно, — Кадзу слегка наклонился к ней, его дыхание коснулось её щеки, а следом — рука. Его пальцы едва уловимо огладили её скулу, — Даже если всё закончится, будет значить что-то. Для нас обоих. Мира закрыла глаза, чувствуя, как её сердце бьётся всё быстрее. Она не знала, что будет дальше, но в этот момент ей хотелось просто довериться ему, пусть даже на мгновение. Она сама потянулась к нему, обнимая крепко — так, как обнимают подушку в бессонные ночи, как кутаются в одеяло, ища уюта. Кадзу ответил тем же. Его глубокий выдох, спрятанный где-то в растрëпанных волосах, огрел теплом макушку. Вновь вдохнув глубоко и размеренно, утыкаясь лицом в его грудь, Мира просто позволила себе замереть в этом нежном мгновении, растянувшемся во времени. Кадзу был прав. Она действительно была глупой. В этом мире Мира успела собрать в корзинку своего пути столько горестей и тревог, что руки испачкались в ярком соке ноющей боли — не отмоешь. И она привыкла. Привыкла всегда опасаться, всегда сомневаться, всегда быть осторожной даже там, где стоило быть решительнее. Правильно Сатоши сказал ещё тогда, когда Мира только-только явилась в деревне синоби: подумав — решайся, а решившись — не думай. Уголок губ непроизвольно дёрнулся в незаметной улыбке. Надо же, и этот зараза бывает смышлёным… Кадзу медленно отпустил её, но остался рядом. Мира тоже отстранилась, открыла глаза, чувствуя, как его тёмный взгляд проникает в самую глубину её души. Она хотела сказать что-то, но слова совсем не желали соскакивать с губ. Вместо этого Мира лишь кивнула: едва заметно, но этого было достаточно. — Здесь, — произнёс он, и его слова прозвучали как обещание, которое он не мог нарушить. Девушка глубоко вдохнула, пытаясь успокоить дрожь в груди. Она знала, что её страхи не исчезнут в одно мгновение, но его присутствие, его уверенность давали ей опору. Мира протянула руку, коснувшись его ладони, и почувствовала, как их пальцы сплетаются в тихом согласии. — Спасибо, — прошептала она. В её голосе прозвучала не только благодарность, но и надежда. Кадзу улыбнулся, и в этой улыбке было столько приглушëнного тепла, что Мира на мгновение забыла о том, что их путь может быть недолгим. — Чай будешь, беспокойная? Вымученная улыбка появилась на лице девушки, как сорванный цветок в вазе — прежде было больно, но теперь застывшим цветением та тихо радовала глаза. — Угу, — кивнула Мира и тяжко вздохнула, гоня из лёгких густоту тревоги. Этот ночной чай был сделан наспех, из случайных трав, которые она чудом с собой захватила, и кипятка, совсем невовремя принесённого хозяином дома. В крестьянской избе навряд ли бы нашёлся хороший чай, это Мира прекрасно понимала. Однако было что-то в тепле ароматного молчания, разделённого на двоих, особенно вкусное — для сердца.