22

И вот прошёл уже целый год с того злополучного дня, когда ты убежала от отца и разорвала отношения с ним, освободившись от его влияния. Никто из вас не нарушал молчание и не пытался взаимодействовать со второй стороной. Вы оба понимали, что это почти лишено смысла. Злость, отчаяние и некоторого рода ненависть улеглись в твоей душе, ты стала спокойнее. Не забыла всего случившегося, но была готова пойти навстречу, если бы отец пожелал измениться и исправить своё отношение к тебе. Ты, наверное, даже смогла бы простить его, скажи он тебе, что хочет быть именно твоим отцом, а не любовником. Тебе уже двадцать два года, а воспоминания о детстве живы до сих пор, как самое светлое и чистое напоминание об истинной родительской любви, что была между тобой и отцом когда-то. В тот день ярко светило солнце, а с моря тянулся влажный воздух, пока кричали чайки. Отец вёл тебя по той же самой дороге, по которой ты шла сейчас, за руку, а ты отпросилась у него, чтобы сорвать любимые глазурные лилии, и потом подарить ему. Сердце затрепетало в ностальгии, это воспоминание было таким яблочно-сладким, успокаивающим и приятным, что даже не верилось: то ужасное, что делал отец, и те невероятно тёплые дни рядом с Чжун Ли — абсолютно всё это происходило по воле одного и того же человека. Почему он одновременно и восхищался тобой, и подвергал таким мучениям? Неужели с любимыми всегда поступают таким образом? Неужели и тебя рано или поздно подстрелит за углом эрозия, заставив потерять рассудок? А возможно ли противостоять ей? Твоя душа томилась в неясном ожидании какого-то чуда. Может быть, ты надеялась, что отец, всё осознав за столько времени, сам придёт к тебе с извинениями или что ты каким-то другим образом узнаешь, что с ним происходило. Но ни одной вести от него, ни одной строчки письма, и ты никогда не думала, что будешь ждать хотя бы чего-то от него, но получила в очередной раз лишь разочарование. Жертвой в сложившейся ситуации была, скорее, именно ты, но виноватой иногда считала себя. Вдруг надо было просто как-то иначе общаться с отцом, и тогда всё оказалось бы нормально? Вдруг можно было избежать того происшествия? Эти неразрешимые вопросы временами мучили тебя до такой степени, что в итоге ты решилась на действия. Спустя год ты вернулась домой, чтобы всё-таки узнать, что произошло с отцом. Ты… очень переживала за него на самом деле, хотя за всё время и не написала ни одного письма. Правильнее сказать, впрочем, так: не отправила ни одного письма. У отца точно должен быть выходной, и ты, зная об этом, направилась к вашему дому. Сад немного опустел, но, кажется, Чжун Ли всё равно пытался ухаживать за растениями, по крайней мере за глазурными лилиями, от калитки отсыпалась устаревшая краска. Была уже середина дня, но шторы на всех окнах не давали заглянуть внутрь комнат. Видимо, Чжун Ли даже не пытался посмотреть на солнечный свет, когда оставался наедине с собой. Потрескавшиеся камни на тропинке к дому показались тебе символом того, что происходило с душой отца. Ты вдруг подумала о том, что тебе хотелось обнять его. Но в итоге безэмоционально постучала в знакомую с детства дверь. Несколько минут Чжун Ли не открывал. Ты стучала с разной периодичностью, но не уходила. Кажется, он не хотел тебя видеть. Но, наконец, отец вышел из дома спустя определённое количество твоих попыток в прямом и переносном смыслах достучаться до него. Он выглядел уставшим, замученным собственными мыслями и противоречивыми желаниями, но родным. Ты знала, что Чжун Ли носил серьгу слева, как лежали его волосы обычно, что у него необычной формы зрачки и что он подводит глаза. Знала его привычки, его любимые фразы, знала его всего, как и он тебя. Ваша нить судьбы была красной и покрытой золотом, обвивала сердца, сдавливая их тоской. Кажется, у вас обоих что-то оборвалось внутри, когда вы увидели друг друга. — Привет, — тихо проговорила ты, смотря в глаза отцу. Чжун Ли молчал, рассматривая тебя. Ты почти не изменилась за год, но синяки под твоими глазами, которые ты отчаянно скрывала привезённой подругами косметикой из Сумеру, разглядеть он оказался в состоянии. Хорошо ли ты себя чувствовала? Было ли тебе спокойно без него? — Привет, родная. Что-то произошло? Этот вопрос прозвучал так непринуждённо, словно бы ничего действительно и не случилось. Но по меланхоличному голосу отца ты всё равно поняла, что тоска разъедала его изнутри. — Произошло: мы перестали общаться. Чжун Ли опустил взгляд. — Разве так не было лучше? — Для кого? — Для тебя. — Было, но… Чжун Ли молча отошёл, давая тебе пройти в дом. Вряд ли кто-то с улицы мог наблюдать за вами, но разговаривать на такие сложные темы лучше не на пороге. — Тогда почему ты вернулась? — спросил Чжун Ли низким голосом, от которого у тебя как будто кровь застыла в сосудах. Внутри всё сжалось, тебе хотелось закрыть лицо и тело руками, как бы защититься от его каменности. — Я… хотела поговорить, — подрагивающим голосом ответила ты. Во рту вдруг пересохло от страха, пальцы рук вот-вот задрожали бы в треморе, если бы ты не пыталась поддерживать саму себя. Ты мысленно повторяла, что всё будет в порядке, что сейчас с тобой всё хорошо, но тело было сложно обмануть. Тебе показалось, что стало холодно. Однако это не температура упала, а тело, встревоженное видом травмирующего объекта, непроизвольно напоминало таким образом об опасности. — Разве ты всё ещё видишь что-то человеческое во мне? Вопрос отца немного удивил тебя. Он был составлен таким образом, словно бы Чжун Ли сам уже перестал верить в свою способность совершать благие поступки. — Ты мой отец, несмотря ни на что. Я надеялась на то, что тебе небезразлична моя жизнь и ты помнишь, какое огромное значение ты для меня имеешь. — Значение в уничтожении? — едко усмехнулся Чжун Ли. — Ты мотылёк, что летит на свет и неизбежно придёт к погибели. Сравнение было болезненным, но справедливым. Тебя действительно тянуло к Чжун Ли, сколько бы зла он ни совершил, сколько бы страданий ни принёс, потому что ты хотела его любви. Родительской, какую ощущала в детстве, когда тебе думалось, что отец — самый лучший и надёжный человек. Ты промолчала, теперь стараясь не смотреть на отца. Где-то внутри ты ощущала подступающий приступ истерики. Чжун Ли тоже ничего не говорил, но рассматривал тебя. Может быть, он разговаривал столь грубо по какой-то определённой причине. — Мне было так больно, так страшно… — едва прошептала ты. — Я до сих пор боюсь тебя. Поэтому ты прав. Но я ничего не могу поделать с ужасной тоской в душе. Мне обидно, что всё это случилось, но ещё обиднее, что я хочу любить тебя, как отца, а ты отвергаешь мои чувства. Ты стояла на расстоянии примерно двух вытянутых рук от Чжун Ли. Он, не моргая, смотрел на тебя, словно изучал. — Зачем ты говоришь мне это? Сердце твоё не выдерживало этой холодности. Неужели у отца не осталось ни капли сострадания? — Я пытаюсь быть откровенной и… хотя бы как-то восстановить отношения. — Ты правда считаешь, что тебе это нужно? — Я… Ты не могла подобрать слов. Ваш диалог звучал так, словно Чжун Ли сам намеренно отсекал любую возможность примирения. И в своей психологической очерствелости теперь действительно напоминал камень. Он продолжил, как будто предыдущих словесных ударов было мало: — Зачем ты вернулась? Чего ты ждёшь? Ты молчала, пытаясь сдерживать эмоции, но когда посмотрела в глаза отцу… — Папа, ну за что же ты так со мной? Ты заплакала, закрыв лицо руками, твои плечи затряслись в рыдании. Сердце Чжун Ли вдруг сжалось от этого вида. Он, конечно, хотел «проучить» тебя в каком-то смысле, намеренно показав жестокость, чтобы ты ушла, но, кажется, перестарался. Как и всегда, впрочем. Чжун Ли приблизился к тебе, осторожно обнимая. Ты крепко обхватила его дрожащими руками, зарыдав лишь сильнее. — Я люблю тебя, но то, что происходит… Я не выдерживаю, мне очень больно, — надрывно говорила ты, прерываясь от плача. — Я пытаюсь оттолкнуть тебя, чтобы ты не возвращалась. Ради своего же блага. — Я не хочу так! — ты подняла воспалённый взгляд на отца, всё ещё обнимая его. — Я хочу, чтобы всё стало хорошо. — Ты и сама должна понимать, что я не в состоянии исправиться. Если ты останешься, то знаешь, что случится. — Ты говоришь об этом так, будто это нельзя исправить или изменить. Словно вся жизнь — заранее заготовленный сценарий. — Ты видела кошмар. Разве мне нужно что-то объяснять? — Это… наш исход, если мы попробуем общаться даже как обычные родственники? — Подобные отношения между нами невозможны. Ты питаешь ложные надежды, у тебя столь же наивные мечты о счастье, что и у меня. Ты хочешь любить меня, как отца, я хочу любить тебя, как жену. В этом противоречии нет компромисса. — Ты и сейчас видишь меня такой? — Нет. Сейчас ты — дочь для меня. Ты в истерике уткнулась лицом в отца, сжимая его так сильно, как только могла. Ты, оказывается, боялась потерять его не меньше, чем он тебя, и поняла это только сейчас, когда увидела вновь. Ты в прямом и переносном смысле пыталась убежать от того, что преследовало вас обоих на самом деле — вы любили друг друга так сильно, что вы образовали неразрушимый симбиоз, корни которого проросли в вас так глубоко, что выкорчевать их было бы уже просто невозможно. И всё же… так не должно быть. — Я ужасный отец, милая, — прошептал Чжун Ли, аккуратно гладя тебя по волосам. Ты навзрыд отвечала: — Ну неужели тебе не хочется стать лучше? — Однажды появившиеся мысли нельзя заставить исчезнуть. Боюсь, что при всех моих стараниях мы оба так или иначе будет вспоминать о произошедшем. Всё, что случилось, не изменить. Время вспять не повернуть. — Но у нас ещё такая долгая жизнь впереди и… Чжун Ли вдруг сам стиснул тебя в объятиях, зашептав: — Есть одно выражение, которое мне всегда казалось мучительным. Но теперь видится правдивым. «Если любишь — отпусти». Истерика искажала твоё лицо, ты тряслась в руках отца и едва ли не стонала от душевной боли. О, Селестия, пусть эти муки закончатся и каждый беспокойный обретёт своё умиротворение…