Любовь и смерть

«Вампиры испытывают к своим жертвам горячую привязанность, напоминающую любовную страсть. Преследуя объект своего вожделения, вампиры проявляют неистощимое терпение и идут на разнообразнейшие уловки. Вампир никогда не отступит, не утолив своей страсти, и вместе с кровью высасывает из жертвы саму жизнь. Иногда вампир с утончённостью эпикурейца холит и бережёт предмет своего обожания и достигает цели после долгих нежных ухаживаний. В этих случаях он, похоже, питает к жертве что-то вроде симпатии или сердечной привязанности. Чаще всего же он идёт к своей цели напрямик, применяет силу и высасывает из жертвы всю кровь в один присест, устраивая себе чудовищный пир.»

Джозеф Шеридан Ле Фаню, «Кармилла», 1872 г.

***

Мадемуазель Ру была осторожным и ловким хищником. Для вампира относительно молода — ей не исполнилось и двухсот лет, что для человека было бы немыслимо. Из-за этого она была цинична и равнодушна к человечеству. Её интересовало одно лишь прекрасное: картины, книги и девушки. Она считала себя тонким ценителем, и кровь пила у немногих, превращая в полноценных вампиров лишь лучших. Пока вампир-хозяин пьёт кровь, ты не более, чем его кукла. Чтобы стать самостоятельным повелителем ночи, необходимо, чтобы хозяин предложил тебе свою кровь. Только тогда это возможно. Мадемуазель крайне редко охотилась; её добыча сама приходила к ней. Для мелких поручений же были приспособлены укушенные. Но загвоздка заключалась в том, что охотники перебили многих её девушек. У неё почти не осталось слуг, и мадемуазель слабела. Незаживающая рана поперёк носа подтачивала её. Известно, что вампиров сложно ранить, но маленькой Эйлин Гласс это удалось: ребёнком она укусила мадемуазель Ру за нос, да так, что тот повис на кончике кожи. Эта рана была не опасна для вечного мертвеца, но унизительна. Обида от унижения съедала мадемуазель сильнее, чем физическая боль. За годы нос так и не прирос к месту. Мадемуазель клеила его на костный клей и густо припудривала шов. Людская кровь не давала ей восстановиться, но кровь нефилима должна была помочь. В ночь, когда Элизабет попалась охотникам, мадемуазель, позабыв об осторожности, вышла на охоту. Оставшиеся вампирши последовали за ней. Эдинбург содрогнулся от ужаса: обагрились кровью улицы. Каждого встречного путника кусали вампирши, высасывая из них последнюю каплю. Утолив голод, они кусали слегка, лишь чтобы укушенный начал сходить с ума от появившейся жажды крови. Они обращали людей в злобных упырей, и насилие множилось. Силы ордена были брошены на борьбу с вампирами. В городе воцарился хаос...

***

Грелль Сатклифф, завидев нефилима Элиота, поспешил скрыться. Сражаться с полудемоном-полуангелом весьма рискованно, даже для жнеца. Город встретил Грелля криками и лужами крови; люди метались в ужасе. Обмякшими куклами лежали мертвецы: дети, старики, женщины. Эдинбург пожирали вампиры. «Ну дела! — в шоке подумал Грелль. — Как бы Уилл не заставил работать сверхурочно» Жнецы всего британского отделения были посланы в Эдинбург. В небесной канцелярии не могли найти концов, впрочем, как обычно. Кто виноват? Как получилось, что столица Шотландии стала пиршественным залом вампиров? Суета, неразбериха и спешка помешали начальнику Грелля найти и наказать того за отлынивание. Не до того было. Так что, жнец разыскал миссис Гласс. Единственную, кто, как думал Грелль, что-то понимала в этом кошмаре. Вирджиния Гласс бежала из лечебницы. Ведьминская сила наполнила ослабшую женщину, и она бросилась вперёд. Хаос не смущал её: в конце концов, она — дочь Лилит. Человеческое тело окружал ореол пламени, а волосы разметались, подобно живому существу. Они горели красным. Светящимся облаком ведьма парила во тьме, перелетая с крыши на крышу, но не крови она искала — напротив, несмотря на то, что юную Вирджинию люди преследовали, сейчас она помогала, забыв о их злобе. Так что многие в эту страшную ночь оказались благодарными ведьме. — Наконец-то я вас нашёл! — вздохнул Грелль с возмущением. Вирджиния услышала знакомого жнеца. Она плавно обернулась на звук. — Грелль! — обрадовалась она. — Благодаря твоим стараниями, я свободна! — Да, и не только вы! — посетовал жнец. — В городе сущий кошмар! А ваш отпрыск задумал что-то. Стоило мне освободить мисс Эйлин, как мистер Элиот схватил её обратно. И он не один! С ним восставший из мёртвых Фантомхайв! Вирджиния подплыла к Греллю — а ведьма именно что плыла по воздуху, не задевая земли — и приложила палец к его губам. — Мистер Сатклифф, — сказала она ласково, — Вам следует успокоиться и рассказать по порядку: что же устроили мои дети?

***

Мисс Мидфорд томилась в комнате, обитой осиной. Испарения этого дерева вызывали у больных вампиризмом слабость и зачастую способствовали выздоровлению тех, в ком оставалась живая кровь. Но Лиззи была почти пуста. Ослабшая, она лежала на деревянном полу. Тех, кого не удавалось вылечить, убивали; иначе они становились опасны, что Элизабет уже доказала на собственном примере. Но охотники больше не чинили самосуд, и с учётом всех обстоятельств, судьба девушки была туманной. Явился горьковатый терпкий запах свежего сруба, и затрепетали жёсткие листья-монетки. К лицу Элизабет упали ветки осины. Девушка зашипела: глаза её разъедало, а кожу жгло прикосновение проклятого дерева. — Иудина виселица, — проронил знакомый старческий голос. — Горькая осина. По неизвестной науке причине у больных вампиризмом вызывает аллергию. Как и чеснок. К Лиззи прикатилось три головки чеснока. Девушка болезненно отворачивалась и прятала лицо в одежду. В комнате появился охотник в сопровождении четверых неизвестных. Каждый держал фонарь с жуткой лампой, свет которой обжигал девушку. Аластор смотрел на Лиззи с печалью: ещё одна пташка нашла свой конец в объятиях вампира. Не так давно девушка дышала жизнью и здоровьем; теперь же она ходячий труп. Ей не поможет переливание крови. — В тебе осталось очень мало человеческого. Совет обсуждает твою судьбу. Впрочем, ничего обещать не могу. — Почему вы не убили меня? — спросила Лиззи, собрав в кулак остатки своей гордости. — Потому что ты этого не заслуживаешь, — твёрдо сказал Аластор. На минуту Лиззи показалось, что старый охотник её жалеет. Но лишь на минуту, потому что говорила в нём не жалость. — Убивать без суда и следствия – это поведение вампира. Тебя же будут судить и вынесут приговор. Как человеку, ступившему на преступный путь. Совет учёл твои обстоятельства, потому, вероятно, будет мягче обычного. Возможно, тебя не казнят. — Да кто вы такие, чтобы судить меня?! – воспротивилась Элизабет со всей злобой. — Всё, что здесь происходит, не имеет ко мне отношения. Немедленно отпустите меня! Я просто хотела вернуть Сиэля! — Просто хотела вернуть Сиэля, — усмехнулся Аластор. – Что ж, позволь, я тебе проясню кое-что, — он подсел ближе к Лиззи. — По воле королевы Виктории, тебя привели к мадемуазель Ру – старой вампирше, охочий до красавиц. Она сотрудничает с королевским домом, предоставляет им свою вампирскую кровь, за счёт чего монаршая семья стареет медленнее простых смертных. Ты не виновата в том, что попала к вампирше. Не виновата в том, что поддалась её чарам. Но не стоит думать, что ты «просто хотела вернуть Сиэля». Это самообман. Разве для того, чтобы вернуть родного человека, нужно убивать кого-то? Разве для этого нужно нападать на детей? Лиззи отвела взгляд. То человеческое, что в ней осталось, мимолётно уколола совесть. — Ты захотела свободы. Желание не предосудительное. Но приносить на алтарь ему невинных людей… Аластор не закончил, но Лиззи поняла его без слов. — Мадемуазель Ру предлагала тебе свою кровь? — сощурился на Лиззи охотник, остановившись в дверях. Она замотала головой. — Когда предложит, откажись. И молись богу, если веруешь. Минуты стали часами. Лиззи не понимала, спит она или бодрствует, лежит или ходит. Всё было единым. Ни одна мысль не задерживалась, её лихорадило. Лизза испытывала жажду — не человеческую, а гораздо более сильную. Её горло стискивало, а внутренности ныли. В костях отзывалось болью каждое движение. Её тело больше не было живым; для восстановления нужно было выпить крови.

***

Сириус Фантомхайв приоткрыл глаз. Его повесили за ноги, и голова налилась свинцом. В ушах звенело так, что парень ничего не слышал. Его взгляд замылился, но вдали под пьедесталом массивной скульптуры архангела Гавриила он различил закатившейся шприц. Он выпал из плаща Сириуса и чудом не разбился. Если бы только до него достать… Но даже мысль об этом была опасна, ведь Элиот читал их. Поэтому Сириус висел безвольно, прогоняя из головы даже тени мысли о шприце. «Где Эйлин?» — промелькнул её образ в голове Сириуса. Он хотел, чтобы Элиот услышал этот вопрос, заметил его, потому что Фантомхайв обязательно до него доберётся. Был тот, кто знал мысли Сириуса, и ему не нужно было забираться в его голову. Они были почти одним целым, но за маленьким нюансом. Где же Себастьян? Где носило этого глупого демона? Каким бы глупым он иногда не казался, вступать в схватку с нефилимом он не стал. Растворился тенью, рассыпался в пыль и наблюдал. Демоны могли иметь намерения, не озвучивая их в мыслях; ведь демон – это и есть одно сплошное намерение. Поэтому голова Себастьяна была свободна от влияния Элиота. В тени скульптуры сверкнули красные глаза демона-ворона. Сириус услышал шуршание пера. Раум говорил с ним: «Не бойтесь, мой лорд, Элиот не услышит меня» Сириус дёрнулся. «Не спешите, скоро вы освободитесь, — успокоил голос. — Вы должны знать кое-что» «Очень вовремя, глупый демон!» — подумал Сириус, не сдержавшись. «Осторожнее, мой лорд. Вас услышат» Что-то едва заметно коснулось спины графа. Он ощутил, как путы ослабевают, и невидимая сила поддерживает его тело. «Я не смогу помочь вам с нефилимом, мой лорд. Они – дети Лилит. Я не могу сражаться с ними, равно как и ангелы не в силах. Мы не имеем на это права. Наша битва может быть долгой и славной, но толку от неё не будет. Только человек может победить чудовище. Только человек. Вы понимаете, мой лорд?» Сириус злобно зыркнул в пустоту. «Осталась ли в вас человечность, мой лорд? Не лучше ли будет освободиться и уйти?» Но вопреки ожиданиям демона, воля Сириуса не дрогнула. Он намерен сражаться. «Что ж, — вздохнул демон, — так тому и быть. У вас будет только мгновение, мой лорд. Только мгновение!» Путы исчезли, и демон приземлил Сириуса на землю. В ту же секунду шприц подкатился в руку Сириуса. Он немедля вколол себе эликсир охотника. Мгновения отделяли Сириуса от удара: уже знакомые чудовища плоти набросились на него. И послышался мерзкий, шипящий смех. — Хи-хи-хи! Юный граф проснулся! Ты хочешь ещё поговорить со старшим братом, врунишка? – елейным голос издевался Гробовщик. — Я начну с тебя, а потом и до него доберусь! — Ну, попробуй, мальчик. Попробуй, дорогой внук! Гробовщик спрыгнул откуда-то сверху, а пол раскололся вдребезги от удара косы охотника. — Посмотрим, кто из моих внуков сильней! Ну, конечно, магистра ордена Золотой Зари не было в живых. На его месте был Гробовщик. Эта мысль озарила Сириуса столь поздно. Впрочем, это уже не имело значения. — Я думал, ты выменял косу охотника на секрет о нефилимах. — Так и есть, внучек, — неровным голосом произнёс Гробовщик, одновременно нападая. — Но есть нюанс: коса жнеца не может принадлежать смертному. Она непременно убьёт его! Ха-ха-ха! Жнец был быстр, силён и весел. И хотя Сириус возмужал, обучаясь у охотника, держать удар было трудно. — Этому тебя научил старый охотник? — вальяжно спросил Гробовщик. — Должен признать, для смертного ты неплох. Следующий удар был сильнее. Сириус понял, что Гробовщик играет с ним. Парня отбросило в толпу чудовищ. Он ощутил, как они рвут его одежду и плоть. Но эликсир охотника делал Сириуса живучим: мышцы стягивались, выталкивая чужие зубы, на месте порванной когтями кожи появлялась новая, переломанные кости тут же срастались, а лопнувшие органы мгновенно восстанавливались. Жаль только, что боль ощущалась в полной мере. Поэтому Сириус кричал и сопротивлялся. Рука нащупала меч, расстегнула ножны и лезвие рассекло воздух, освобождая графа из рук чудовищ. Руки, зубы, когти — всё это торчало из каждого угла, цеплялось, рычало, шипело, хватало со всех сторон. — Себастьян! — со всей мощью призвал Сириус. Себастьян пришёл. Сириус заметил, что на полу растеклась чёрная, маслянистая жидкость. За секунды вся зала покрылась нефтью. Из ниоткуда возник дворецкий и зажёг спичку. Этого было достаточно. Нефть вспыхнула. Может, монстры и не погибали от огня, но потеряли Сириуса. Пламя захватило всё: запылало дерево, опалились картины и треснули прекрасные мозаики. — Ваша поездка в Эдинбург дорого обойдётся казне, — подметил с иронией Себастьян, уводя господина от чудовищ. — К нашему возвращению это будет не самая большая проблема, — хмуро ответил Сириус. — Мне нужен брат. Любой ценой задержи монстров, Себастьян. Это приказ! — Да, мой лорд! – и демона объяли языки пламени. Сириус бежал от огня. Куда мог деться Гробовщик? Каковы его планы? Что делает Элиот? Парень больше бежал, чем думал. И ноги привели его на место. Сиэль не прятался. Он безмятежно ждал брата, сидя на коленях статуи. Сиэль, смертоносный и прекрасный, улыбнулся и промурлыкал: — Ты очнулся, братик! Продолжим разговор? Он спрыгнул. Послышался глухой удар – за Сириусом закрылись двери. Гробовщик запер массивные замки. — Наша семья воссоединилась, хи-хи, – не прекращал ёрничать жнец. — Пускай нам не мешают. — Я имею право знать, — начал Сириус, следя за противниками, — зачем ты это устроил? — Зачем? — расплылась на Гробовщике улыбка Чеширского кота. — Что ж, садитесь, внучки, дедушка расскажет историю. Ха-ха-ха!

***

На заре иудаизма, когда Яхве принимал кровавые жертвы, а люди жили мало и легко примирялись со смертью, когда лишь первые ростки любви к ближнему появлялись в человеке, безымянный мужчина убил себя. Его тело и жизнь предназначались Яхве, но он предпочёл позорную участь. Люди возненавидели его: они привязали его к хвостам лошадей и протащили труп по улице, чтобы каждый мог плюнуть в предателя. Затем его разорвали на части, сожгли и развеяли пепел, дабы неприкаянной душе самоубийцы не было куда вернуться. Мужчину забыли, и было некому оплакать и вспомнить его. Он забыл и себя. Дух его потерял имя, радости и привычки. Пустым и бесплотным он бродил по земле, собирая души других. Ничто его не прельщало, не вызывало в нём жалости. Веками беспристрастно выполнял свою работу. Он стал свидетелем рождения Иешуа и жестокой его гибели; пришествия царевича Шакьямуни, и пророчества Мухаммеда в Мекке; Флорентийской унии и первого Крестового похода. Множество религий появлялись, пересказывая друг друга и переплетаясь в клубок, сражаясь между собой. Люди дополняли их, приукрашивали и переиначивали в духе времени. Единым было лишь стремление примириться с ужасной и горькой долей человека — с неизменным страданием, которым была жизнь. Со временем люди потеряли для него всякое значение. Они стали пылью. И чем больше он пренебрегал ими, тем лучшим становился жнецом. Существование человека мгновенно. Всё, что ценно ему, исчезнет бесследно. Всё исчезает. Зачем же держаться за этот миг? Однажды, в период с XII по XIV века, в эпоху средневековой Англии — а более конкретно Гробовщик не помнил — во времена королей Эдуарда I и Эдуарда II, а может в эпоху Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного, жнец приговорил к аду легендарного героя. Того, чьё имя обрастёт мифами. Робина Гуда — того, кто грабил богатых и раздавал деньги бедным. Люди любили Робина, независимо от того, как его звали, был ли он лордом Хаксли или не был. Сражался ли за корону или презирал её — важны были его дела. А дела его спасли множество жизней. Но одним росчерком пера Гробовщик приговорил его к аду, и дело свершилось. Небытие приняло его решение. Никто «сверху» не осёк жнеца, никто не защитил народного героя. И Гробовщик вдруг осознал, что «там» никто за ним не следит! Жнецы рукоплескали столь дерзкому решению. Никто из них и не задумывался, что будет если нарушить правила, данные якобы богом. Все они следовали им бездумно. Но вот один из них поступил иначе и не понёс за это наказания. Что ж это значило, если не одобрение небес?! Так Гробовщик стал легендарным жнецом смерти, особенным среди особенных. Только он сообразил, что на небесах никого нет. И в его мёртвом разуме пробудились мысли. Он понял, что способен изменить этот тщедушный мир... Придать значение жалкой человеческой жизни. И смысл этот в вечности. — Некому остановить меня! Некому осудить! И только мне известно, что небеса пусты и безразличны. А потому я изменю Творение! Я сделаю существ совершенных! Бессмертных, в отличие от людей. Они превзойдут и ангелов, и демонов, ведь у них будет тело и воля. Они не состарятся, не узнают горести. Не будут скованы совестью и стыдом. Я создам то, что будет иметь смысл! — Ясно, — выплюнул Сириус, — ты — сумасшедший. Гробовщика удивило пренебрежительное спокойствие, с которым говорил его внук о Замысле. — Как же мне осточертели всякие безумцы и идиоты, вроде тебя! — рявкнул Сириус. — Ничего... сегодня здесь всё и закончится. — Закончится?! — заорал Гробовщик и залился истерическим смехом. — Ты — часть моего Замысла! В тебе моя кровь! Не старика Фантомхайва, этого идиота, не способного уследить за женой. Моя кровь! Вы оба – совершенные творения! В вас человеческое схлестнулось с неземным. Ветвь Френсис не унаследовала этой красоты, но и её дети не проживут омерзительно обычную жизнь, нет! Тьма влечёт их. И они утонут в ней! Гробовщик заговаривался, и слова сливались в единый поток. Он быстро, эмоционально жестикулируя, хвастался своей Идеей. Тайну сохранять нет смысла, ведь Замысел осуществлён. Гробовщик упивался своим делом. На земле живут два брата, с кровью жнецов. В этот миг Сиэль напал на брата. С силой десятерых он ударил, но Сириус был готов и отскочил. Сиэль не хотел ни ждать, ни слушать дедовы сказки — он жаждал разделаться с братом. Но Гробовщик осадил его: — Вы нужны мне оба, Сиэль. Я потерял Винсента, но вас — ни за что. Хоть твой брат — неудачник и лжец, в нём моя кровь. Он станет бессмертным, как и ты. — Нет! — выкрикнул брат. — Никогда! Он отнял мою жизнь, забрал имя! Пускай он сдохнет здесь и сейчас! — Я готов ответить за то, что сделал, — сказал Сириус. Его рука плотно сжала рукоять меча. — Мой замысел не в том, чтобы вы умирали, — сказал Гробовщик, приподняв Сиэля за подбородок. — А в чём? — зашипел Сиэль, вырываясь из неуместных объятий. – Поведай же! — Вы будете жить вечно, – выдохнул Гробовщик. — Вы не узнаете старости и болезни. И таких, как вы, будет много. Вы вытесните несовершенных людей. И я вижу средство для осуществления моей мечты. Гробовщик многозначительно посмотрел на Сириуса. — А она милая, эта рыжая девочка. Сириус стиснул зубы в безмолвной ярости.

***

Элиот притащил Эйлин в зал кровослужения. Его стены блестели чёрным, а скорбные лица ангелов смотрели с них. Никто из них не мог помочь. — Помнишь, как здесь умер Гилберт? – смягчённым голосом спросил Элиот. Эйлин огляделась: здесь было мрачнее обычного. Конечно, она помнила. Она знала эту залу наизусть. На кушетке с его именем лежал Габриэль. Эйлин из последних сил подбежала к брату: он дышал, но не приходил в сознание. Эйлин распустила крылья, закрыв Габриэля. Элиот изменился в лице, он не подавлял её волю, и девушка смогла собраться. — Да, Элиот. Не было ни дня, чтобы я не вспоминала о Гилберте, – с горечью и осторожностью ответила она. — Я знаю, — дежурно отметил Элиот. Ну, конечно! Он всегда читал её мысли. И знал о самом постыдном. — Чего ты хочешь, брат? — осмелилась начать Эйлин. — Зачем тебе всё это? Ты хочешь освободить Шотландию? Тени легли на лицо Элиота. Златокудрый нефилим разума: что-то было в нём неземное. Из пятерых детей в нём было больше всего от ангела. — Это пустое, — отозвался он погодя. — Я много думал, Эйлин. Много читал. И пришёл к выводу, что человечество, частью которого мы являемся, гнусно и безнадёжно. «Я безнадёжен, Эйлин», — между строк подумал он. Но она, конечно, не услышала. — Лучшее, что в нас есть, — Элиот обвёл пальцем, указывая на себя и сестру, — погибнет. Это судьба таких созданий. Мы исчезнем, принеся много горести и страданий, потому что сила внутри нас не принадлежит нам. Эйлин смотрела ребёнком. За последние часы произошло столько, что ей хватило бы на годы вперёд. Но она силилась понять, к чему ведёт её старший брат. — Я хотел бы освободить Шотландию. Я хотел бы стереть в порошок каждого кокни, что обрёк на мучения народы, включая и наш. Но чтобы это сделать, мне нужна твоя помощь. И Габриэля. Эйлин насторожилась. — Я – нефилим разума. Ты – нефилим крови. Габриэль – души. Объединив наши усилия, мы сможем управлять множеством людей. Не одной только королевой. Старуха хочет новые тела. Пускай получает! Нам это не помешает, лишь по-настоящему освободит. Эйлин вспоминала. Давно, до разлуки с матерью, до смерти Гилберта, дедушка читал ей об их силе. Каждый из них обладал могуществом, уничтожающим человеческое тело. Со смертью плоти освобождалось волшебство и уходило к своим началам. Но что если нефилимы научатся действовать вместе? Если разум Элиота не даст распасться их личностям, Габриэль удержит души от небытия, а Эйлин разомкнёт их зависимость от плоти? Они не утратят власти над силой после смерти. И тут Эйлин осенило: — Мы можем воскресить Гилберта! Элиот кивнул.