Превращение Элизабет

«Твоя жизнь будет жизнью скорби — скорби, которая самое долговечное из ощущений, как кипарис самое долговечное из деревьев. Часы твоего счастья прошли; радость не повторяется два раза в жизни… Ты не будешь уже наслаждаться жизнью, а будешь носить с собой свой саван на земле, как мусульмане — в Мекке»

Эдгар Аллан По, "Морелла", 1835 год

***

Элизабет распласталась на полу камеры: её била лихорадка. Воздух казался горячим, а запах осины обжигал ноздри. Тьма была недостаточной, и резала ей глаза. Мышцы содрогались, и Лиззи испытывала жажду. Но ей нужна была не вода, а кровь. Эта пытка продолжалась, и тело сковывала боль. Лиззи подумала, что, вероятно, скоро умрёт. Ей стало отчаянно жаль себя. Она ощущала приближение смерти. Лиззи доживала свои последние часы в одиночестве и ужасе. От накативших чувств Элизабет окончательно потеряла рассудок. Она заплакала и прошептала: — Умоляю, помогите… Кто угодно, как угодно. Прошу, помогите. Зов отчаявшейся души никогда не останется без внимания, и Лиззи была услышана. Далеко от неё тонкая дымка скользила по земле — это была мадемуазель Ру. Маленькая рыжая бестия сделала ей очень больно, и её нестерпимо жгло от злобы и обиды, ведь ребёнок застал её врасплох. Жажда напиться особенной крови затуманила разум. Потрёпанная вампирша просочилась сквозь стены темницы к воспитаннице. Запах болота и крови заполнил тюремную камеру. «Лиззи…», — услышала девушка в своей голове женский голос. — Мадемуазель Ру, — заплакала Элизабет, — я умираю! Прошу, помогите! Мне так страшно. Прошу, спасите меня! «Тише… тише, — шуршал слабый голос вампирши. — Моя девочка, не у одной тебя плохой день.» Лиззи почувствовала холодное касание её руки. Мадемуазель провела по вспотевшему лбу и смахнула мокрую прядь волос. — Я спасу тебя, моя девочка… — тихо сказал голос. Лиззи ещё никогда не чувствовала такой печали в нём. Мадемуазель приобрела черты женщины, и её нечёткий силуэт вырисовался перед Элизабет. Она порезала свою руку и приложила к губам девушки струйку крови. — Пей, Элизабет, человеческая дочь! На мгновение в голове Лиззи вспыхнули слова старого охотника, но тут же исчезли. Она жадно пила вампирскую кровь. Всё живое, что ещё оставалось в Элизабет, навсегда утихло. Кровь вампира ядовита: она уничтожает само понимание жизни, ведь выпивший её навсегда замирает в мгновении. Его тело всегда будет возвращаться в исходную точку и уже никогда не сможет существовать без потребления человеческой крови. Вампир — это паразит, который существует без болезней, не зная смерти, и, не боясь старости. Но в обмен вынужден поедать тех, от кого произошёл. Элизабет застонала, когда из лёгких в последний раз вышел воздух. Сердце сделало свой последний удар, и она решила, что наступил конец. Смертная маркиза Элизабет Корделия Мидфорд — мастер фехтования, любящая сестра и дочь, безнадёжно влюблённая невеста, умерла во всех своих ипостасях. И родилась повелительница ночи. — Запомни! — грозно сказала мадемуазель. — Никто не будет любить тебя так, как я! Она растворилась во тьме. Будучи вампиром дольше, чем одну человеческую жизнь, мадемуазель почти утратила способность привязываться. И всё же иногда даже её мертвое сердце пропускало удар. Так она впервые за сотню лет обратила в вампиры не для собственной пользы, но желая оставить кого-то, кто бы знал и помнил её. Кого-то, кто унаследует её проклятие. Теперь Элизабет была полноправным вампиром. Она могла обращаться в туман, гипнотизировать, летать — и всё по собственной воле. Вся сила была в её распоряжении. Но, как это бывает с новорожденным, она ужасно хотела есть. Однако девушка наотрез отказалась убивать людей впредь. Она покинула тюрьму и улетела летучей мышью подальше от людей, надеясь утолить жажду кровью овец. Элизабет ощутила себя рыбкой в бурном потоке. Она не задумывалась о том, что жила на дне воздушного океана, а теперь могла парить в нём, при этом совсем не испытывая потребности дышать. Сама мысль о том, что она не дышит пугала, и по привычке, Лиззи пыталась вдохнуть. Но тело отторгало воздух, и девушка выдыхала без всякой пользы. Элизабет летела так быстро, что город под ней казался просто множеством разноцветных точек. Она летела как можно дальше от тюрьмы, от своих мыслей и глубоко засевшего в сердце страха. В один миг её тело ослушалось, и она стала падать. Потоки воздуха, затем острые ветки деревьев, удары. Лиззи упала с огромной высоты, но ей не было больно. Напротив — свалившись с небес на твёрдую землю, она рассмеялась, как дитя. Со смехом выходил из неё ужас смерти, неопределённость будущего и ещё не осознанная судьба. Ночной лес никогда не нравился Элизабет. Она не разбиралась в животных и не увлекалась гербариями. Потому ничего, кроме черноты деревьев, не видела. Будучи девочкой, Лиззи часто сбегала из дома. И, однажды, вынужденно оказалась в ночном лесу. Каким ужасным он ей привиделся! В непроглядной ночи каждая ветка норовила схватить её, любое шуршание было сигналом неизвестной опасности. И хотя Лиззи была храброй девочкой, воображение чуть не довело её до обморока. Сейчас же, много лет спустя, она сидела в разодранной одежде, грязная, растрёпанная посреди шотландского леса на голой земле, и ни тьма, ни холод не пугали её. Падение с высоты должно было убить её, но ни одна её косточка не пострадала. Она даже не ушиблась, напротив — падение раззадорило девушку. Непроглядная тьма больше не была помехой: Элизабет видела, как днём. Она ничего не боялась. Это её испугались лесные обитатели. Каждое животное ощутило появление повелителя ночи, и все спасались от неё, а Лиззи было смешно. Так, должно быть, смешно висельнику, чья верёвка внезапно оборвалась. Лиззи осмотрела свои ноги и руки – нигде ни царапины. Она была вампиром меньше часа, а ей уже нравилось. Лёгкость в мёртвом теле захватывала. Элизабет всмотрелась в лес. Она видела паука в десяти метрах от себя: он трепыхался в своей паутине. Ещё дальше она рассмотрела соловья. Хоть было темно, но она видела каждое пёрышко, клювик и крошечный птичий глаз. Слух также стал невероятно острым: весь лес шумел новыми для девушки звуками, и каждый из них она могла расслышать, ощутить кожей и найти объект его создания. Лиззи неслышно подошла к мотыльку: человек бы спугнул бабочку, но вампир мог быть абсолютно неслышным. Девушка поднесла палец, и бражник переполз на её ладонь. На чёрном тельце светился белый рисунок, напоминающий череп. Бражник-мёртвая голова оправдывал своё название и послушно остался. Он не улетал от Элизабет, и той почудился в этом знак: теперь она часть иного мира, таинственного и печального, как ночной мотылёк. Лиззи вышла к ферме. Несмотря на позднюю ночь, маленькая фигурка бегала с фонарём к амбару. Блеяли овцы. Задолго до того, как неизвестная фигурка смогла бы увидеть Элизабет, она уже знала, что ему около десяти лет, что его мать помогает родить захворавшей овце, что его зовут Теренс — у него чудесный курносый нос. Став ночным хищником, Лиззи подкрадывалась, сама того не желая. В какой-то миг она решила, что слишком близко, но Теренс, возившейся с водой, всё ещё её не видел. В нос Элизабет ударил запах плоти – в амбаре разродилась овца. Отвратительный запах теперь казался Элизабет терпким и необычным. На кончиках её пальцев заострились когти, а клыки упирались в губы. И наконец мальчик заметил Лиззи. — Мисс? — спросил он испуганно. — Кто вы? А Элизабет в этот момент стоило бояться: высокая, бледная девушка с горящими глазами, что подкралась бесшумно к детской спине. Лиззи была неестественно вытянутой, и всё её тело странно подёргивалось при приближении к Теренсу. — Мисс, вам помочь? — с перепугу понизился голос Теренса, и он отступал к амбару. — Да, — ответила Лиззи не своим голосом. — Я странница, иду из Эдинбурга в Глазго, но заблудилась. Потеряла свои вещи. И меня ужасно мучает голод. Голос Элизабет, обычно живой, трепещущий, обрёл гипнотическую глубину. — Я очень хочу пить, — настойчиво приставала Лиззи. — Ты не принесёшь мне воды? Теренс, заворожённый голосом, немного расслабился и кивнул. Он зашёл в амбар. И здесь Лиззи совершила ошибку молодого вампира: не стоило позволять Теренсу уходить, ведь она не могла зайти без приглашения, а от голода являлась несдержанность. Стоило матери Теренса краем глаза увидеть Лиззи, как та заорала от ужаса и тут же заперла дверь. Элизабет это помогло овладеть собой. Она вспомнила, что зареклась не убивать людей. Однако её новая природа не сдавалась. Несколько часов Лиззи бездумно бродила вокруг амбара. Она сама не понимала, чего хочет добиться: надеется, что они выйдут? Выкурит их? В конце концов, Элизабет заставила себя отойти от амбара. Голод сжимал её внутренности. Она шла обозлённая, как вдруг увидела одинокую лошадь. Видимо, кто-то не закрыл конюшню, и любопытное животное ушло щипать траву. Элизабет в мгновение ока повалила животное и вгрызлась в его шею. Плотная лошадиная кожа лопнула под зубками Лиззи, разошлись мышцы и порвались жилы. Конская кровь была горячей. От неё немного пахло соломой и потом животного. Лошадь не успела испугаться Элизабет, поэтому кровь была сладкой, спокойной, без привкуса страха. Мощное рабочее животное обмякло в руках девушки и застыло навсегда. Утолив первый голод, Лиззи захотела утолить второй, пока она не забудет голодной боли. Вкус крови опьянял её, и на шатающихся ногах она добрела до другой фермы, где нерадивый пастух не загнал овец. Убивать овец было смешно: наощупь они были плюшевые и блеяли, как игрушки каким-то надрывным звуком сломанного механизма. Их шерсть застревала в зубах, поэтому добраться до кожи было тяжело. Тогда озверевшая девушка сдирала шерсть вместе кожей и впивалась в овцу. Напившись наконец, Элизабет ушла в темноту деревьев и провела весь день в ущелье под упавшим деревом.

***

Она проснулась вечером, и, не задумываясь, решила выйти. В лесу лёг туман, и вся её одежда промокла. Будь Лиззи живой, она бы уже билась в лихорадке в таких условиях. Кожу немного пощипывало, и она вспомнила, что солнечный свет для неё опасен. В будущем, подумала она, стоит густо наносить грим и выходить только в сумерки или ночью. Впрочем, Шотландия была скромной на солнечные дни, так что вампиру грозило лишь обгореть, но никак не погибнуть. Лиззи бродила по темнеющему лесу и обдумывала своё будущее. Теперь, когда она вампир, чем ей себя занять? На лиственнице впереди замерла сова. Даже Элизабет с её вампирским зрением не сразу заметила. Умелая хищница пряталась в ветвях и, не отводя глаз, за кем-то следила. Лиззи залюбовалась. Красивая птица сорвалась с места, бесшумно рассекла воздух и схватила крошечную мышь. Зверёк хрустнул в когтистой лапе. И вот сова сидела и поедала свою добычу. «Птицу не терзает ни совесть, ни горесть, — думала Лиззи. — Она делает то, что велено природой. Живёт, как задумано. Но как задумано мне?» Никогда раньше она не задумывалась о скоротечности жизни и о её предназначении. Все её дни сводились к ожиданию замужества. «Что ж, теперь мне есть, о чём подумать», — заключила Лиззи и жестом поманила птицу. Удивительно, но сова подчинилась. «Ну, конечно! — вспомнила Лиззи. — Вампиры могут подчинять животных. Будешь ли ты моим спутником? Мы ведь обе с тобой хищницы.» Сова медленно склонила голову в жесте смирения.

***

Элизабет больше не ощущала течения времени. День и ночь стали только декорациями к её неизменному существованию. Она странствовала по деревням Шотландии, направляясь в Лондон и попутно изучая свои способности. К скорости, живучести и силе подчинённого вампира она уже привыкла, однако полный спектр возможностей полноценного вампира привёл её в восторг. Подчинение животных стало наиболее интересным. В человеческой жизни её завораживал синхронный полёт птиц. Ныне она решила воспроизвести это явление посредством своей силы. Девушка заметила, что одну птицу подчинить очень легко, доказательством тому стала следовавшая за ней сова. Но уже на двух она сталкивалась с серьёзной трудностью. «И как только мадмуазель Ру удавалось контролировать целые стаи?» — удивлялась Лиззи, но спросить уже не могла. Мадемуазель пропала, и Лиззи больше не слышала её голос. Птицы путали девушку. Пока она пыталась удержать одну, другая улетала. И синхронизировать управление было невозможно. Впрочем, у Лиззи было время для обучения. Времени было бесконечно много. Лиззи вспоминала свой образ жизни: каждый день был расписан, и, хотя жаловаться ей было не на что, она ощущала, что в этом расписании не было ничего, что выбрала бы лично она. Так жили все девушки её круга. Иногда Лиззи слышала о какой-нибудь бунтарке, которая сбегала от семьи, лишалась всякой поддержки и становилась суфражисткой. Иные безрассудно влюблялись и, потеряв целомудрие, навсегда исключались из приличного общества. Лиззи оставила бунты в детстве и, повзрослев, полностью приняла свою роль в обществе. По крайней мере, так она думала. Но, бродя по дебрям Шотландии от одной деревеньки к другой, она почувствовала, как скудна была её жизнь. Пока Эдвард, её старший брат, путешествовал в Индию, воевал в Африке, видел разных людей, она сидела дома и была послушной. Таков весь её удел! «Как несправедливо, в самом деле!» — возмутилась Лиззи, распугивая лесных обитателей. — Моя жизнь никогда мне не принадлежала! Я была, как узница в родном доме!» Как остро кольнули её собственные слова! Ведь был дом, в который она стремилась. «Если я остаюсь по своему желанию, — продолжала Элизабет, — то узница становится крепостью. Но если меня не ждут в этой крепости? Кто же я тогда?» Лиззи, взмахнув ободранным шлейфом, как павлиньим хвостом, задумалась, чем же она не угодила Сиэлю... Почему он не полюбил её? Первой и самой простой была мысль, что Лиззи недостаточно хорошенькая. Этот аргумент не выдерживал никакой критики: Элизабет была писаной красавицей, иначе мадемуазель не выбрала бы её в свои ученицы. Но юные девушки склонны переживать из-за своей внешности больше, чем из-за любого другого качества. Для своего круга и происхождения Элизабет была умна и начитана. Правда, как и все девицы, читала она, в основном, плохенькие романы о любви; играла на фортепиано настолько, насколько требовалось для приличия; неплохо вышивала; могла нарисовать птичку карандашом; говорила по-французски, немного по-немецки; и, разумеется, она была выдающейся фехтовальщицей, чемпионкой среди женщин. Словом, она ни в чём не уступала «этой мерзкой шотландке», а где-то справедливо превосходила. Вещью, которою Элизабет настойчиво упускала, была свобода воли. В действительности, ни красота, ни таланты не способны заставить полюбить. Безусловно, они влекут и вызывают восхищение. Однако обожание не подразумевает под собой ничего, кроме обожания. Зачастую страстная, «книжная» любовь разрушает людей, и никакие достоинства не способны удержать их рядом, если они не хотят того сами. По загадочной и парадоксальной причине некоторым людям просто хорошо друг с другом, и они остаются рядом, понимая все непривлекательные стороны своего спутника. Даже если субъект их привязанности не самый красивый и не самый талантливый. Человек — это всегда нечто большее, чем сумма его качеств. И как Элизабет ни хотелось обозвать рыжеволосую девчонку дурной и глупой, что-то внутри ей подсказывало, что это никак не изменит реальных вещей. Эйлин была просто другой. И это было невыносимо обидно. Так, философствуя о жизни и изучая свои способности, Лиззи запугала шотландскую глубинку. Она сожрала овец, лошадей и коз у многих фермеров и радовалась, что так легко удаётся прятаться от лишних глаз. Охотники были слишком заняты Эдинбургом, и никто не преследует её, так что ей удавалось соблюдать собственный запрет на человеческую кровь. Люди и впрямь попадались ей реже овец. Но полностью в безопасности Лиззи не была. Она боялась того трепета, который вызывал в ней запах людей. Она не хотела больше убивать, а один только вид живого человеческого существа обескураживал её: так сильно ей хотелось людской крови. Как ни сторонилась она людей, по мере приближения к Лондону они попадались чаще. Сдерживать свою жажду Лиззи удавалось всё хуже и хуже. О том, что Лиззи приближается к городу, она поняла по участившимся коллекторам. Канализация Лондона в конце XIX века, созданная инженером Джозефом Базальгеттом после «Великого смрада», представляла собой грандиозную сеть из многокилометровых магистральных и малых кирпичных коллекторов. Система использовала гравитацию и насосные станции для перехвата стоков, перенаправляя их из Темзы в очистные сооружения. В кирпичных домиках дежурили золотари. От них пахло зловониями, но для Элизабет куда сильнее был запах крови. Даже самый замызганный золотарь казался ей лакомым куском. Элизабет долго бродила тенью среди людей, прячась от них, рискуя убить ненароком. И с ужасом для себя она открывала жизнь большинства лондонцев. Люди из круга Лиззи не знали или делали вид, что не знают о нечеловеческих условиях жизни в трущобах, а многие, кто слышал об этом, считали, что трущобы — это результат лени, греха и пороков низших слоев общества. Теснившиеся многоэтажные строения, набитые людьми, источали смрад. Улицы кишели торопившимися рабочими, торговцами и трубочистами. Все эти люди жили в условиях животной грязи, невежества, грубости и абсолютной жестокости. Трудно было определить возраст попадавшихся Лиззи людей: те, что не были детьми, были так изнурены работой, что смотрелись стариками. Все были одеты в бесформенные лохмотья. На привычные Элизабет наряды мужчин и женщин не было и намёка. Рабочие были одинаково непривлекательны и пугающе заняты. Их беззубые рты что-то безостановочно ворчали, и хмурились лица, почерневшие от сажи; грубые, неуклюжие руки сжимались так, что белели костяшки. Лиззи попала в особенно убогий район Бетнал-Грин, где самые бедные дома представляли собой многоквартирные жилища, пропитанные сыростью. Разумеется, рабочие жили не своих собственных жилищах. Бессовестные арендаторы сдавали комнаты в средневековых зданиях. Целые семьи ютились в отдельных комнатах с плохой или отсутствующей вентиляцией, а окна были дорогими, поэтому их убирали или заколачивали досками. В этих комнатах было душно и пахло нечистотами. Нетвёрдой походкой Лиззи шла среди всех тех, кого с трудом могла назвать людьми. Матушка неизменно говорила ей, что бедность – черта ленивых и порочных. И их семья заслужила своё положение и богатство самоотверженным трудом. Но даже с детства заученные убеждения поколебались при виде шокирующей нищеты. «Как же дети? — ненароком подумала Лиззи. — Они едва появились на свет, но вынуждены работать наравне со взрослыми. Или же и они тоже порочны и ленивы и несут за это свой крест?» Элизабет не показывалась и ходила невидимой промеж людей. Как вампиру, ей ничего не грозило, охотников здесь не водилось. А угрюмые бедняки едва ли могли справиться с вампиром. Но Лиззи была неприятна сама мысль, что кто-то из таких людей увидит её. Ночью жизнь трущоб не затихала, она сменяла одежды: с рабочей робы на засаленное платье уличных девок. Труженики не могли позволить себе какой-либо отдых, помимо выпивки и общества дешёвых проституток. Бордели не представляли собой отдельных зданий. В таких же многоквартирных домах были выделены комнаты, где обитали проститутки. За уплатой следили грузные сутенёры, которые с отрезвляющим цинизмом отсчитывали часы. Там, отгороженные занавесочкой, проститутки работали, а за тонкой тканью под столом прятались их голодные дети. Иные работницы выполняли свою работу на улице за углом. Увидев такие сцены, Элизабет затошнило. Юная леди даже не знала толком, как появляются дети, что уж говорить о том, как их делают. Лиззи думала, что близость мужчины и женщины окружена таинством и романтикой. Но проститутки предавались таинству с десятью-двенадцатью мужчинами за ночь. Некоторые мужчины были особо отвратительны: обрюзгшие, с волосатым пузом, отёкшими конечностями, посиневшими лицами. Их сальные телеса кряхтели и пыхтели, вдавливая несчастную женщину. Сами же женщины с трудом стояли на ногах. У иных по ляжкам текла кровь. Склочный клиент мог ударить несчастную, вырвать ей волосы или пригрозить ножом, если та проявляла неповиновение. Женщины же прятали лица и смиренно ждали очередного клиента. «И так живут люди? — недоумевала Элизабет. — Хуже животных! Грязная, отвратительная, грубая жизнь!» Стремясь уйти от ужасов трущоб, она обратилась в летучую мышь и поднялась высоко над смогом. Так она смогла не видеть житейских кошмаров. И всё время её преследовал голод. Сначала он был терпимый, ведь Лиззи вдоволь напилась крови зверей, но запах человека пленил её. Бороться с жаждой становилось труднее и труднее. Элизабет со стыдом вспоминала старого охотника, уличившего её в нападении на детей. И больше всего она боялась и впрямь оказаться тем чудовищем, за которое её принял Аластор. «Нет, этого не может быть, — отрицала Лиззи. — Я ведь не навредила тем детям. Хотела, но не сделала. Да и хотела ли? Я исполняла волю мадмуазель. Была бы я свободна, никогда бы и не приблизилась к девочкам. Я убивала лишь тех, кто вставал на моём пути. Да, гордиться здесь нечем, но это не делает меня чудовищем. В конце концов, — не успокаивалась рассуждать Лиззи, заглядывая в окна лондонцев, — некоторые люди не столь хороши, чтобы сохранять им жизнь. Сколько уродливых, мерзких типов я вижу в этих окнах! Как тупа и бесцельна их жизнь! Разве не будет своего рода благом лишить их её?» Но Лиззи одёргивала себя и ловила бродячую кошку, этим притупляя жажду. «Нет, — осаживала саму себя Лиззи, терзая кошку, — я не судья другим людям. Я не имею права решать кому жить, а кому умереть.» Такими внутренними диалогами Лиззи заглушала свою совесть. И та всё реже беспокоила её. Добравшись до своего дома, Лиззи засомневалась: стоит ли показываться? С одной стороны, она стремилась утешить родителей, которые наверняка с ума сходили от её пропажи. С другой стороны, Элизабет понимала, что теперь представляет для них угрозу. Она облетела свой дом и заглянула в окна. В своей спальне обнаружила мать, беспомощно лежавшую на постели: её спина тихонько вздрагивала, а сама она плакала. Отца и брата Лиззи не увидела. Она решила понаблюдать за родными.