СОРОКОПУТ. Глава 4. Sponte sua, sine lege
22 июня 2024, 15:00 Сорокопуты хорошо уживаются в разных условиях и странах. Сорокопуты способны защитить своё гнездо и убить любого, кто захочет поживиться их яйцами или украсть птенцов. Сорокопуты обладают славой жестоких птиц и пернатых красавцев. Но им никогда не стать хуже людей.
— Я хочу сбежать.
Коко выронила телефон, и он упал в пушистый ворс ковра. В комнате наступила тишина. Сегодняшним вечером их никуда не повезли — приказ от Madame, о причинах она не распространялась. Воспитанники отнеслись к этому как к празднику. Вот и Коко снова пришла к ним в комнату, чтобы провести вечер, и взяла с собой небольшую упаковку яблочных чипсов из буфета.
— О, даже не думай.
— Avez-vous bu de l'eau courageuse ou avez-vous cru en vous-même? — шикнул Юджин. Они впервые заговорили за последние дни без желания поубивать друг друга. Точнее, такое желание перманентно было лишь у Юджина — Мэттью раздражался гораздо меньше. Хотя они друг другу ничего не сделали.
— Он говорит, что ты дурак.
— Да, — кивнул Юджин.
— Я просто не могу уже здесь находиться. Это… Это кошмарно! Почему вообще это место существует? Разве власти не видят, что творится?
— Не знаю. Кто вообще знает? — девушка сунула яблочный слайс в рот и хрустнула им. На предложение взять парочку Мэттью покачал головой, а Юджин не отказался. — К нам приезжали проверки. Видимо, всё нормально.
— Ну, разве не было никогда тех, кто сбегал? И к этому все нормально относятся? Об этом никто не узнал? Вряд ли до властей не дошло, что отсюда сбегали!
— Глупый мал’чик. Personne ne se soucie de vous, que vous vous enfuyiez ou non. Ils fuient tous les orphelinats. Cela ne surprendra personne. Les adolescents sont comme ça. Ils adorent s'enfuir.
Коко кивнула. Юджин выглядел победителем, а Мэттью, наоборот, чувствовал себя весьма ущемлённо. Кажется, его кое-как понимали, а вот он ни слова разобрать не мог. Юджин, в отличие от него, действительно занимался английским языком всё свободное время и просил помощи у Коко, иногда они учились вместе с Минсоль.
— Он имеет в виду, что всем плевать. Все подростки убегают из дома, это норма, — перевела Коко и вытянула ноги по ковру.
— Так, может, стоит попробовать?
— Je me suis déjà enfui. Je voulais aussi aller chez maman. Et devine quoi? — Юджин уже едва сдерживался. От раздражения и гнева у него заслезились глаза. Коко занервничала и обеспокоенно глянула на друга, надеясь его переубедить и успокоить, но он резко сел и стянул футболку через голову. Его спина была покрыта шрамами. — Si vous voulez la même chose, foncez.
— Ч-что? Стоп, — Мэттью сглотнул. Противные, кривые линии испещряли тело, розовели рубцами.
— Ни я, ни она, ни Юджин не будем тебя сдерживать. Ладно, возможно, она попробует. Или Минсоль. Пойми, что это не детский сад. Кое-кому пора значительно повзрослеть.
Коко покривилась и снова положила ладонь на живот. Прошло несколько мгновений перед тем, как её голова завалилась, глаза потухли, а тело расслабилось. Юджин тут же подскочил, бросив книгу и отдёрнув футболку, Мэттью в незнании замялся, и только потом осознал, что что-то не так. Юджин что-то негромко трещал на французском. Коко не приходила в себя, чтобы ни делали, но Юджин оказался не из тех, кто прибегнет к грубой силе. Он ни разу не коснулся её лица, лишь тряс плечи — да так точно она не очнётся!
— Appelez le professeur! Elle a besoin de voir un médecin, — его рука легла на твёрдый живот подруги. Всё дело в этом. В той боли, что она испытывала. — Vivant! Vivant!
Каждая ночь, каждый сон приобретали силуэт кошмара. Зловещие тянущие звуки, щупальца со дна глубоководья, ряды глаз в тиши, беспокойные водоросли теней, ведущие в небо. Кошмары — материализованные страхи, подбирающиеся, как кожные клещи, ближе и под кожу. У Коко не было элемента, пазла, части, человека, который собрал бы её страх. Он завладевал головой, а не ногами, и убежать от него нельзя. Страх не тень, он внутри. Глаза слепил яркий свет с потолка. Коко почти не чувствовала тела, но очертания сознания возвращались к ней. Теперь она — это она.
Кабинет: светлый, слышимый дезинфекциями и хлоргексидином. За столом сидел мужчина, подперев голову рукой и усердно вчитываясь в монитор. Тело пока ей не принадлежало — однако позволило себе чертовски болеть и черпать силы ковшом, — она могла только повернуть голову вбок.
— Ah, je me suis réveillé, — её шевеление отвлекло, и мужчина поднялся из-за рабочего места, чтобы взглянуть на состояние воспитанницы. Она была у него утром, сразу после дежурства в доме, и в этот раз состояние организма дошло до критической точки. Внешние и внутренние повреждения. — Comment te sens-tu, ma fille?
— Question intéressante, Monsieur le Docteur. Et qu'en penses-tu?
— Je parie que cette langue bien pendue a beaucoup attiré l'attention sur toi lorsque tu étais à l'orphelinat, mais ça ne marchera pas ici.
Врач помог ей сесть, упёр её спиной в стену и присел, проверяя наложенные на бёдра бинты. Смотря сверху вниз на чёрные короткие волосы, она испытывала отвращение к тому, что его пальцы трогают кожу и рыщут всюду, но сил хватало только на вздох. За месяц вопросы, почему врачи работали здесь и не обращались в полицию, рано или поздно отпали. Все двое — подпольные, бывшие каторжники, которые на особом счету у Madame. По приюту ходили слухи, что она в каком-то деле не сдала их, сама села, а они её благодарят. Коко считала, что они просто все ублюдки. И ничего сложнее.
— Quelles sont vos prédictions? Pourrai-je courir autour des garçons demain ou dois-je attendre le week-end prochain? — с неприкрытой иронией спросила она, стискивая зубы каждый раз, когда его татуированные пальцы раздвигали бёдра, чтобы закрепить эластичные бинты.
Мужчина поднял взгляд и безжалостно хлопнул по ноге. Коко дёрнулась и тяжело вдохнула, откидывая голову назад, к стене. Он знал, как доставить боль, не меньше, чем как избавить от неё.
— Pas de mois au moins. Je vais informer Madame.
Коко не поверила ушам, но на её лице расплылась улыбка. Наконец вместо всепоглощающей боли её тело поглотил экстаз. И оттого даже желание язвить и выводить осталось в грудной клетке вьющимся комком. Самое главное — перерыв. Ей дадут перерыв.
🕊 🕊 🕊
— Мы можем временно переместить его в ту квартиру, пока разбираемся. — Можно и оставить там, — Оливия сжимала и разжимала ладонь, холодные капли конденсата с фужера впились осколками в кожу. — Ничто не выстоит перед вендеттой. Даже если они пересекутся перед её осуществлением. — Знаешь, я всё-таки думаю, что ты заигралась. Минхо стоял за диваном, уперев руки в спинку, рукава рубашки были наспех закатаны до локтей и грозились съехать вниз. В офисе приглушённый свет, работники фонда уже поехали к приюту, чтобы по поручению Madame забрать её особого воспитанника и увезти. — Всё будет нормально. Наша репутация чиста. Никто не будет искать этого ублюдка на территории другой страны. Здешней полиции всегда было плевать на иностранцев. Мы одни из немногих, кто пробился. Мы столько сделали для Франции, проблем не будет. У меня есть друг в мэрии… — Оливия, ты слышишь себя? Какая к чёрту вендетта? — Самая обычная, милый, — фыркнула она, вставая с кресла. — Нам нужно отослать ему ложный адрес, разобраться самим — и всё. Закинем в Лез или скормим свиньям. Ты знаешь, что свиньи жрут comme des salauds. Что ни дай. У Годелив семья владеет свинофермой на севере… — Я отказываюсь участвовать в этом. Ты совершенно сошла с ума. — Я знала об этом. Ты никогда не отличался стойкостью. — М-м. А, значит, Лиам отличается стойкостью? — К чему ты клонишь? — она осклабилась. Оливия к своим тридцати трём годам выглядела гораздо старше своих лет. Синяки под глазами и худоба сменились морщинами и шрамами. На её плечах вместо давних платьев лежал тяжёлый шерстяной пиджак. Минхо не отличался от неё привлекательностью, но был более хорош собой и всё ещё имел успех в разбитии сердец. Его лицо на экранах притягивало не только сердобольных бабушек, но и красивых женщин. А жил он с той, у кого золотая ложка в заднице. — Это огромный риск. Я… — Да? Где были твои сомнения, когда ты вкладывался в это дело? Или яйца отсохли? — ожидание раздражало её, капающий на мозг супруг нить за нитью вытягивал здравый рассудок. Что он знал о ней? Ничего. Только то, что она разрешала ему знать о себе. — Год назад ты был воодушевлён этим приютом. Что, как он начал работать, сразу передумал? — Я тебе ещё месяц назад сказал, что это уже слишком. Они такие же, как и Ханбин. Там его друг детства. Я не могу это понять. И он же… — Нет, не такие же. Они сироты. Грибки городов. Дворовые котята и то полезнее. Рассадник нищеты, — от отвращения Оливия скривилась и потёрла руки, избавляясь от фантомной грязи. — Там твой сын, Оливия. И дети, у которых есть родители, они не си… — Выйди. Здесь начинает смердеть. — Слушай, я не собираюсь с тобой выяснять отношения, как в школе. Я больше в этом не участвую. Ты ввязала в эту чертовщину моего сына, и Бога ради, одумайся, пока я сам не пошёл в полицию. — Мгм, — Оливия закинула ногу на ногу и облокотилась на борт кресла, уложив на кулак голову. Светлое каре едва двинулось. — Не забудь пройти через министров и церковь. Можешь обратиться самолично к Олланду. Минхо хлопнул дверью так, словно хотел её сломать, и Оливия зажмурилась от вспышки головной боли. Поджатые губы разгладились, и она просидела в лучах закатного солнца, размышляя о своей скорой мести и гадая, достойно ли её помощники осуществят заданный им план. К половине восьмого ей позвонили. Номер скрыт. — Madame. — Здравствуйте, Madame. Вас беспокоит Номер Пять. — Слушаю. Если ей звонил Номер Пять, значит, Мэттью перевезли. Значит, если Лиам приедет по адресу приюта, то никого не найдёт. Она встала с кресла и прошла из зоны отдыха в коридор, обулась и забрала сумку с ключами. На двери осталась небольшая вмятина от инфантильного характера Минхо. — Madame, всё сделано. Но есть одно известие от Годелив. Нараи Котоко пострадала после работы. Сообщили, что следующий месяц она не в состоянии будет работать. — Жаль, — хмыкнула она равнодушно. — Мне абсолютно плевать. Следите за Лиамом и за этим… — Да, Madame. Кхм… могу я сказать? — Да, Номер Пять. — Послушайте, Madame, я подумал, может, это всё не… не стоит того? — Ты хочешь сказать, что я действую неправильно? Или у тебя есть какие-нибудь личные претензии? — Нет, конечно нет, Madame. — Отлично. Тогда ты свободен, Номер Пять. — …Да, Madame. — Коко, — тихо позвал Мэттью, когда её вернули в комнату после перевязки. Он зашёл к ним с Минсоль после разрешения и остался ненадолго, не зная, что через пятнадцать минут во двор заедет автомобиль Madame. Коко с закрытыми глазами слушала пение одиноких птиц за окном, наслаждалась прохладой воскресного вечера. — Что такое? — Что бы ты хотела сделать прежде всего, когда сбежишь отсюда? — Ты всё ещё веришь в то, что будет такая возможность? — она с тяжестью улыбнулась и махнула рукой. Мэттью качнул головой. Его окрашенные волосы перестали иметь привлекательный вид. — Я выбирался из разных ситуаций. Даже без помощи отца. А сейчас… отец точно сделает всё. Так что, конечно, я верю. Я попрошу его позаботиться и о вас тоже. — Что? Не надо. Даже не думай. Тревога разлилась по телу, и страх комьями стал разрастаться в груди. Не обладать семьёй всю жизнь и обрести покровителя? Опекуна? Никогда в жизни. Лучше правда сбежать и жить в отшельничестве. Страх сковал грудную клетку, руки похолодели, и Коко с трудом перевернулась на бок. Таз заныл, бёдра стрельнули болью. Минсоль сидела на кровати и расчёсывала красивой кукле волосы. Подаренная спонсорами. — Оставь эту идею, Мэттью. Голос Минсоль непривычно отдавал моросью. Мало кто его слышал, и обычно от разговоров с ней не оставался след отчаяния. Сейчас же и комната потускнела, и тучи за окном собрались. За дверью что-то происходило: топот и разговоры тянулись с первого этажа. Они практически не общались. Он не знал, сколько ей лет, откуда она, живы ли её родители, знала ли она их. Между ними была пропасть незнакомства, и они чувствовали себя неловко друг с другом. Коко как связывающая нить — она обвязывала запястья Мэттью, Юджина и Минсоль, склеивая их кроткую компанию. Но сейчас силы не на её стороне. — Почему? — Ты всю жизнь жил с родителями. Теперь ты без них не можешь, — Минсоль пригладила кукле волосы. Смотреть на игрушку и любоваться ей — тоже игра. — Здесь так же. Многие здесь не знают, что такое родители. И не смогут жить с ними. Это трудно… Как можно считать родителями чужих людей? Они могут навредить. Убить. Нет… Не надо. В дверь постучались, а затем она распахнулась, не дожидаясь разрешения — просто формальность, зловещее предупреждение. Годелив стояла вместе с мужчинами в удобных костюмах, отдалённо напоминающие деловые. На пиджаках у каждого был вышитый номерной знак. Номер Пять посмотрел на Мэттью, извинился перед живящими в комнате дамами и попросил мальчишку следовать за Номерами Три и Два. При непослушании они заставят. Годелив попросила его послушаться, так как это желание Madame. Таинственная Madame, которая вызывала в каждом воспитаннике непреодолимую дрожь и покаяние. Бояться значит уважать не относилось к ней. Но они по-настоящему боялись. Юджин сидел на первом этаже и играл в шахматы с парнем из группы молодого воспитателя. И, несмотря на пронзительный взгляд, ему было искренне жаль. Возможно, Мэттью ему даже нравился. Они могли бы дружить.🕊 🕊 🕊
Поезд Париж — Монпелье привёз их к девяти вечера. Тяжесть поезда, закупоренных купе, наполненных людьми и неспешащими туристами, тележки с едой, пар и семьи приезжих, столпившиеся на перроне. Внутреннее напряжение давило на голову. Лиам и Джиун практически не разговаривали, только переглядывались и время от времени отсылали друг другу жестовые сигналы. Когда проходит много лет, нужда в словах отпадает. Общение взглядами, слабым движением брови, поворот головы — заменители объяснений. В городе, полном людей, машин и весёлых отдыхающих компаний, не протолкнуться. Такси едва вырвалось из оков забитых и перекрытых улиц. Водитель попался до ужаса разговорчивый. Лиам нехотя поддерживал разговор, слушал про порт, про дороги, про день вина, их разговор перетёк в обсуждение фонда и приюта. Через мнение горожан Лиам попробовал оценить репутацию места, но отзыв был положительным. А как же: бедняг собирали со всех уголков города, подарили кров и пищу, дали им жизнь, которой у них никогда не было. Джиун сидел у левой двери и следил за городом. В любой момент они могли приехать. В домах, магазинах и центрах он пытался разглядеть нужные очертания. Бриджит связалась с ними несколькими часами ранее, в поезде, и пересказ с обсуждением похищения перерос в плач женщины и однотипное успокаивание через телефонную трубку. Через тысячи километров она ничем не могла им помочь. Они узнали всё, что происходило с её семьёй за все года: и измены мужа, и обвинения, и постоянная борьба за ребёнка (и с ребёнком). Лиам убедился, что Оливия в конец сошла с ума, а у Джиуна сердце рвалось лоскутами из-за Мэттью. Вина за то, что не углядел, сжирала перед другом. Таксист остановился немного до приюта, не осмеливаясь заезжать во двор и беспокоить охрану. Лиам и Джиун засобирались, оплатили дорогу и попросили подождать за доплату; они уже думали о том, как воссоединятся с Мэттью, и Джиун чувствовал себя двояко. Смешение морали, тёмного и белого: ревность к его отцу и сострадание. Он не знал, каково терять ребёнка, но знал, каково терять любимого племянника. Он ему был почти родным. Приют горделивый и возвышенный — никак иначе его не обозвать. Лиам и Джиун знали цену деньгами и оба видели, как много сюда ушло — да любой бы заметил. Чего только стоил с нуля выстроенный фонтан в середине дорожки. О внутренних убранствах и сказать невозможно: колонны, арки и сверкающий плиточный пол. Некоторые воспитанники гуляли в форме, другие учились. Лиам подошёл к пустой стойке и нажал на кнопку вызова. — Мне это всё не нравится. Здесь либо религиозные фанатики с рендж ровером, либо отмывание денег. Ни разу не видел таких детдомов. Ещё и не в столице. — Верно. Администратор вышла из боковой комнаты. По лицу видно, что она никого не ждала и, вероятно, все посещения обычно строго регулировались. А может, время посещений закрыто в сегодняшний день или часы. Лиам упёрся локтями в регистрационную стойку и улыбнулся. — Bonjour madame. J'aimerais poser quelques questions… Джиун решил немного отойти от входа и прогуляться в зоне отдыха, где разместили софы и столики. Отсюда он рассмотрел помещения для приёмов пищи и мастерскую. Несколько чистых мольбертов стояло вдоль стены, один из них впитал пятна краски, за ним покоился незаконченный окрашенный холст. За столиком с шахматами сидели двое подростков, мальчишки. Все в изумрудной свежей форме, словно ученики из частного лицея. Многие дети обращали внимание на них и с подозрением косились время от времени, но один мальчик смотрел непрерывно. Юджин ни разу не видел ни одного из этих мужчин. Внимание с шахмат полностью развеялось. Мужчина родной ему крови рассматривал внутренности приюта и точно был здесь впервые. Его взгляд был не то оценочным, не то придирчивым, но уж точно предвзятым и негативным. И это будоражило, волновало, ноги покрылись ледяными мурашками. Все, кто посещал их приют, были в восторге. Сколько похвалы и благословений их уши слышали от священнослужителей! — Désolé, Jean. Je ne le fais pas depuis longtemps. Они смотрели друг другу в глаза, когда Юджин вышел из мастерской, и ненадолго подросток заозирался: сначала присмотрелся к отвлечённой администраторше, потом поискал взором воспитателей. Никого. И тогда он решил попробовать. — Bonjour, monsieur. Parle français? — О, прости, дружок, — Джиун виновато улыбнулся. — Не понимаю. Сердце заклокотало. Юджин ещё раз осмотрелся и сжал кулаки. Стоило или нет? Его вера давно разбилась и растёрлась в пыль, но если он был прав, то это действительно могла быть надежда для многих. К чёрту многих! Для него. Где-то в одной из одиноких бедных квартир Монпелье сидела его мама. Одна. Убитая горем. «Постараться понять. Если ты правильный, можеть быть друзья? Мне надо помощь» Юджин стиснул зубы, вынуждая себя решать скорее. «Друзья можно. Madame разрешить» — Мэттью? — он перешёл на шёпот. Глаза мужчины прояснились. Сквозь отрешённую и раздражённую натуру проступили ласка и любовь. О, святые, Юджину не нужны были знания языков, чтобы понять, как же сильно Мэттью любили. Он видел такой же взгляд у своей мамы. — Да, — ответил Джиун и кивнул на всякий случай. — …Друс’я, — Юджин смутился и отвёл взгляд, но затем стал увереннее ворона. Его маленький носик такой же острый, как и клюв. Продолжая шептать, он помогал себе жестами. — Он’и у’ехат. Madame. — Уехали? Куда уехали, малыш? Нервозность Юджина стала сильнее. Он часто заморгал и выдохнул, постоянно поглядывая в сторону взрослых. Часто поднимал взгляд на второй этаж, боясь за перегородкой увидеть лицо professeur Годелив — её твёрдая рука умела поставить на место и часто это делала. — Madame забгать. Куда — н’е знать. Пгост’ит’е, monsieur. Джиун кивнул и улыбнулся ему, похлопав по плечу. Юджин отскочил, словно ошпарился до ожога, и улыбка сошла. Мужчина вновь стал острым, как бритва, и теперь во взгляде, омывающим интерьер, сочились презрение и ненависть. Со стойки слышались повышающиеся тона и ругань, и ему стоило идти, но Юджин в последний момент сорвался и схватил незнакомца за рукав. Джиун обернулся. — Он вс’о хогошо. Никакой Maison de la Tolérance. Джиун не понял, но кивнул. Немного успокаивало известие, что когда-то с Мэттью всё было хорошо. Лиам в самом деле вскипел: он что-то доказывал женщине на заплетающемся французском, она защищалась и отказывалась с ним говорить. В конце концов он не выдержал и перешёл на родной: — Если вы не дадите адрес Оливии, я вызову полицию прямо сюда. Клянусь, мадам, клянусь! Она вскинула руки. — Хогошо! Звон’ите! Д’елайт’е, что хот’ит’е! Я пгошу вас уходить! Они оказались на улице — охрана любезно провела обоих за ворота и закрыла их для всех посетителей. Лиам уж точно оставил той женщине седую прядь. Какое-то время друг приходил в себя и сновал туда-сюда, держась за волосы, а после развернулся к Джиуну и схватил его за ворот. Он был на пределе. — Его здесь нет! Они ни черта не говорят, а полицию ждать нет смысла. Ханбин сказал ехать сюда, но здесь его нет! Они вообще такого не знают! — Лиам, послушай, — он глянул на огромное, священное здание приюта. — Со мной поговорил один мальчик. Сказал, что он друг Мэттью. Он был здесь. Он… кажется, он сказал, что его увезла какая-то мадам. И что… он сказал майзон де толеранс? Что это? Лиам дёрнулся, как от молнии. — Что? Повтори. Надеюсь, мне показалось. — Мальчик сказал что-то про майзон… толерантности? Вероятно так. — Если это правда, то надо связываться с прокуратурой. Джиун, Maison de la Tolérance — это дом терпимости. Ебучая проституция. Ох, боже, мой сын… — Этот парень сказал, что с ним всё нормально. Чёрт… Приют, и до того казавшийся картонно-правильной свинобойней с красивым фасадом, теперь выглядел как каторга для малолетних сирот, на которых свалились все грехи взрослой жизни, скинутые с плеч работников и владельцев. Лиам запрыгнул обратно в такси, Джиун сел на заднее сиденье. Они поехали обратно в город, чтобы по пути обдумать дальнейшие действия. Посольство свяжется с полицией, а полиция вряд ли станет разбираться как минимум сегодня и завтра. Ребёнка украла женщина — это только насмешит. Что она могла ему сделать? Будь это мужчина, все запели бы по-другому. Написать Ханбину было невозможно. Лиам пользовался последними общедоступными возможностями — нашёл номер фонда и позвонил. Гудки шли долго. Никто не ждал звонка в последний час. Время умеренно двигалось к десяти вечера. Темнело. — Bonjour bonjour. A qui ai-je affaire? — раздался женский голос. Снова женщина. Ещё немного, и он станет заламывать себе пальцы. — Здравствуйте, я заинтересованное лицо из Канады. — Здравствуйте, сэр. Чем могу вам помочь? — Мне нужно обсудить это лично с владельцем фонда. Можете подсказать, как мне его найти? — Простите, к сожалению, это невозможно. Вы можете поговорить со мной. Я секретарь месье Сон. — Сон Минхо, верно? — Да, сэр. Так чем я могу помочь? — Тем, что дашь мне поговорить со своим боссом, если не хочется увидеться с полицией по запросу посольства. Твои начальники занимаются незаконной деятельностью, а ты молодая, я слышу это. Зачем тебе в таком возрасте перечёркивать себе жизнь? — как же он надеялся, что это сработает. С женщинами никогда не понять, какой метод выбирать. Но если правильно сыграть на страхе… — Минхо и Оливия как были вне закона, так и всегда будут. Ты понимаешь это. Уверен, ты в курсе и про Дом, и про детей. Дай разобраться старшим, и тогда тебя никто не тронет. Я лично попрошу об этом у полиции. Как тебя зовут? — …М-Майя, сэр. — Майя. Спрашиваю ещё раз. Как я могу связаться с Минхо? Или Оливией? — Я вышлю вам сообщение. Звонок сброшен. Лиам выдохнул и потёр лоб. Вены на шее вздулись. Джиун пересел посередине и сжал в ладони плечо друга, заглядывая вперёд. Таксист в этот раз молчал и, хоть пытался выудить из иностранной речи знакомые слова, не смог уловить сути. Однако для напряжения, потрескивающего перед глазами, не нужны слова. — Что там? — Вышлет. Что именно — не знаю. Но, кажется, она здорово напугалась. Сообщение пришло через несколько минут. В нём и личные адреса, и номера телефонов. Она попросила сделать скриншот и удалить их переписку, иначе у неё появятся проблемы. Так и сделалось. Лиам выглянул из-за головы друга. — Monsieur, nous modifions l'itinéraire. Nous allons à une nouvelle adresse.🕊 🕊 🕊
В тишине кухни раздавались тики настенных часов. Секундная стрелка была такой громкой, что перебивала шум с улицы. По правде говоря, он ожидал любых ужасов и уже прощался со всеми, кого любил, даже пытался вырваться и сбежать, когда вышли из машины, но его здорого приложили по голове, и он перестал пытаться. Его заперли в квартире, и было бы славно, если бы наедине с самим собой, но за ним остался приглядывать Номер Пять. И Мэттью, сидя напротив него в кресле, решил использовать все свои переговорческие навыки. А именно — надоедание и манипуляции. — А вы говорите по-английски? — Да. — Сэр, а кто такая мадам? — Не могу вам сказать, юноша. Но она точно не последний человек в вашей жизни. — Потому что управляет ей, как вздумается? — Мэттью улыбнулся и обнял подушку с кресла, скрестив ноги перед собой. Номер Пять никак не отреагировал на выпад. — Чего вы вообще перед ней так выслуживаетесь? Тюрьмы не боитесь? Там вас не погладят по голове за выполненные команды. — Не думаю, что вам стоит об этом беспокоиться. — Почему это? В тюрьме ужасно. Но справедливо. Моя мама там сидела, — Мэттью сжал подушку, по его лицу прошлась тень. — Грёбанная наркоманка. Кстати, сэр, а вы ничего не знаете о том, как я оказался во Франции? Кажется, произошло чёртово похищение. — Я бы советовал вам вести себя тихо, молодой человек. Своими выпадами вы ничего не добьётесь. Номер Пять встал с кресла и ушёл на кухню. Мэттью откинулся на спинку и прислушался к звукам. Клацанье, разрыв, треск. Бурление. Вздумал попить кофе! Прихватив с собой подушку, юноша приплёлся на кухню и сел за небольшой стол. Квартира сама по себе была не из элитных и больше напоминала сарайчик на этаже. Но Мэттью и в шалаше бы понравилось, лишь бы быть свободным. И рядом с отцом. Номер Пять вновь проигнорировал прилипчивость подростка. — А вы случайно не знаете Ханбина? Я так подумал, раз вы связаны с моим похищением, может, вы в курсе, куда его дели? Он, вообще-то, мой брат. Его тоже украли? Хотя его не было в приюте! — Я не могу вам сказать. — Значит ли это, что… мама Ханбина к этому как-то причастна? И его семья? Мэттью, пусть и был ещё несмышлённым подростком, но он всё ещё был наученным охотником. Вырос манипулятором, который получал всё, чего ему хотелось, и для этого его глаза должны фиксировать человеческие эмоции. И он увидел, как Номер Пять задумался, как слова отскочили от него правдой. Или близкой истиной. И даже когда мужчина попытался опровергнуть это, Мэттью уже был уверен: Бриджит и Ханбин организовали это с самого начала. — В вашем распоряжении телевизор и книги. Вы можете заняться чем угодно. — А я хочу разговаривать. В приюте совсем не с кем было поговорить. Всем ведь всё равно, что я не знаю французского, верно? Друзей не завести. Какое счастье, что там оказалась Коко, она знала английский. Правда, её разорвали в том секс-клубе, но вам ведь всё равно, да? — гнев клокотал в горле, но Мэттью тянул улыбку. Он встал из-за стола и подошёл к мужчине, который тут же отпрянул, осматривая подростка. Выглядел Номер Пять не слишком воодушевлённо. — Молодой человек, я… — А сделаете мне кофе тоже? С молоком? С растительным, разумеется. Ещё мне бы хотелось какого-то сиропа, например, малиновый. О, или фисташковый, мой дядя очень любит такой вкус, я всегда его недооценивал. Может, стоит попробовать? — Нет, — сухо отрезал Номер Пять. — Сидите в комнате и ждите указаний. — Я ведь скажу, что вы меня здесь унижали, били… А у меня есть доказательства и синяки. Вряд ли обрадуется ваша Ma-da-me, если увидит это… — Мэттью резво извернулся, оказываясь за спиной, и достал припрятанный нож. Банка кофе была новой и недавно вскрытой чем-то острым, а нож выглядывал из-за неприкрытого до конца ящика. Не слишком большой, надо даже признаться, совсем тонкий. — Куда стоит резать? Руки? Плечи? Плечо заныло. Мэттью сглотнул. Номер Пять настороженно нахмурился и сделал шаг навстречу. Мэттью — шаг назад. Он дрался с малолетками, дрался со сверстниками, охотился на животных и в том числе на огромных кабанов, но никогда не имел дело со взрослым мужчиной. Отец не в счёт. Он всегда поддавался. Единственное, что облегчало ему задачу, — Номер Пять безоружен. Но на этом всё. — Убери нож. Ты просто зря себя исполосуешь. А если нападёшь на меня, то проблем прибавится тебе. Не мне. — Давайте проверим. Юноша уклонился от руки, желавшей словить его. Затем ударил маленьким ножом по запястью мужчины, выпустив кровь. Свирепо ударил по колену, выиграв себе время, извернулся и схватился ладонью за металлическую ручку турки. Нагретая сталь обожгла, но он выдержал, слёзы выступили на глазах; кипящее кофе с пузырями вылилось на Номер Пять, обжигая лицо, шею и грудь. Кожа покрылась алой шелухой и мелкими волдырями. Мэттью выпустил из рук турку, ладонь жгло адским пламенем. Ожог покраснел. Номер Пять кричал от боли. Крик заставил Мэттью протрезветь и переключиться с собственных ощущений на окружение. Плечо разнылось. Мужчина взрослый, но дрался даже хуже, чем тупяк Курц. В одно мгновение он даже зауважал его за отвагу и силу дать отпор и поранить его, потому что этот секретарь был способен только подлизывать и управлять. Но не охранять. Мэттью не стал терять время, наступил мужчине на пах, вызвав скулёж боли, и пошёл открывать входную дверь. Он догадывался, что за ней или где-то ещё будет охрана. Что, возможно, шанс сбежать небольшой. Но оставаться здесь будет абсолютной тупостью. Вытерев нож и припрятав его под одежду, он выбежал в коридор и провернул замок. Второй раз тот провернулся сам, и дверь открылась с помощью извне. Мэттью сделал шаг назад, ожидая новой драки и подумывая бежать через окно и по трубам-лестницам, но силуэт в дверях приковал его босые ноги к полу. — Номер Пять, почему никаких ответов на мои… Она замолчала, увидев подростка в коридоре. Он трясся от адреналина и боли, а глаза бегали по её лицу. Женщина сурово нахмурилась, услышав стон боли из глубины квартиры. Пшеничные волосы стали короче, чем он помнил. Лицо осунулось и стало совсем старым. А за её спиной высились мужчины, сложив руки позади и ожидая указа. Номер Три и Номер Два. Мэттью поперхнулся смехом, поняв, кто мог быть Номером Один. — Я всегда говорила Лиаму, что охота — это грех. — Не менее грех, чем проституция, мама, — Мэттью нервно сглотнул и сделал шаг назад. Адреналин продолжал бурлить в крови, сердце разгонялось. Он криво улыбнулся. — О, и наркомания тоже. Номер Пять был уже на ногах и приходил в себя. Он стал суровее и решительнее рядом со свой начальницей, и роль секретаря (верного пса) проявилась отчётливее на его страшной морде. Голова начинала кружиться, страх ледянел в животе. Бежать в окно. В окно. В окно! Мэттью улыбнулся и дёрнулся вглубь квартиры, выключая свет и погружая её в полный мрак. Он запомнил, где находилась нетронутая спальня, перепрыгнул через кровать и дёрнул за ручку окна. Шестой этаж. Карниз узкий. Лестница далеко, труба — тоже. В комнаты ворвались двое мужчин, и Мэттью сорвал одеяло с кровати, накидывая на них, и тело кольнуло дежавю. Воспользовавшись секундной заминкой, он наугад кольнул ножом и попал в глаз. Струя крови брызнула и окропила ткань, мужчина взвыл и задёргался, выбираясь и укрывая рану в глазу. Второй же остался цел. Мэттью снова рванул к окну и попытался найти людей. День вина! Их должно быть полно на улице! Но в этом районе, на этой улице никого. Второй мужчина оттащил его от окна и бросил, спина встретилась с деревянной царгой кровати, позвоночник пробило болью. Мужчина замахнулся и ударил его по лицу, ломая нос. Кровь потекла по губам и заползла в рот. От следующего удара он увернулся, прокатившись по полу, и полоснул ножом по сухожилию на ноге — как дотянулся. Но четырнадцатилетнему подростку невозможно справиться против двух мужчин с мышцами и силой. И через несколько минут его выбросили в гостиной на пол без ножа и любой защиты. Оливия не стала смотреть на мучения сына и только хмыкнула, когда он откашлялся кровью и судорожно вдохнул. — С семьёй всегда одни только проблемы. Я должна сейчас заниматься им, вместо того чтобы следить за этим ребёнком. Номер Пять, разве так сложно было проследить за ним и не делать глупостей? — Извините, Madame. — Только время зря… В тишине раздался звонок. Оливия отошла немного в сторону, к закрытой входной двери, и подняла трубку. На её лице появилась улыбка, предназначенная всегда одному человеку. — Да, милый? — Всё готово. Они у меня. — О, как славно. Передай им, что Мэтти под моим контролем и я хочу поговорить лично с Лиамом, — она раздражилась за секунду. — И не заводи свою песню. Мне больше не страшно сесть и мне плевать, что будет. Если ты боишься, то можешь не участвовать. — Да, Вия. — С его другом разберись как-то сам, чтобы он не вмешивался. Я хочу разобраться только с Лиамом. — Помню. — Отлично. Итак, господа, — она сбросила звонок и позвала к себе Номера Два и Три. — Дело осталось за малым. Надеюсь, никто из вас не струсит, как мой муж. А ты, Номер пять, следи за этой малолеткой, пока я не вернула тебя туда, откуда взяла. — Да, Madame. Оливия не успела выйти за порог, как послышался глубокий, утробный гул, исходящий словно из-под земли. А затем из-за открытых окон подъезда донёсся приближающийся рёв сирен полицейский машин. Мэттью услышал их: они как колыбельная матери, успокаивающая и приносящая умиротворение. И слабость. В его глазах потемнело. Он смотрел на фигуры в подъезде, желая увидеть воочию крах, но последнее, что он видел, — Номера Два и Три прихватили Оливию и не дали ей бежать. Дальше — тьма. Как и тогда, когда он прятался в школьном шкафу.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!