Часть 6. Тихие воды

«Чёрт возьми, не смотри на меня так». Импульсивная мысль пронеслась в её голове, когда взгляд Сони наткнулся на горящий среди незнакомых лиц янтарь карих глаз. Подбадривающий голос Соколенко завлекал народ на улицу, обещая хлеба и зрелищ, и люди один за другим спешили к выходу в просторный двор. Но не он. Демьянов стоял в самом углу комнаты, опёршись о стену и зажав в правой руке бокал с виски. Уже четвёртый бокал. Однако глаза его были затуманены отнюдь не алкоголем, а отчаянием. И чем больше он выпивал, тем больше это гадкое, удушающее ощущение читалось в его глазах. Конечно, это не удивительно. Мало приятных эмоций в том, чтобы стать чьей-то собачкой на побегушках. Особенно худо — стать бойцовской собакой. Именно таковой Саша себя и чувствовал. Егор не нашёл ему достойного оппонента. Демьянов не будет драться в этот вечер, но все вокруг понимали, что будет в следующий. И это его гложило. И как бы ей сейчас не помешал былой пофигизм. Так хотелось уйти следом за другими. Смотреть на поединок, вдыхая свежий весенний воздух, может быть, даже комментировать его, потягивая мартини рядом с каким-нибудь обаятельным юношей. Но ранее незнакомое ей чувство толкало прямо в руки этому чёртовому Демьянову. То ли алкоголь действовал на неё таким удручающе гнетущим состоянием, то ли осознание своей вины в случившемся. Но за что? В чём она, собственно говоря, была виновата? Наверное, это было что-то иное. Это было желание справедливости, но не той, где обидчики получают по заслугам, а той, где она сама не будет обидчиком. Впервые хотелось доказать, что тот груз, что свалился на плечи Александра, свалился на него не по её вине. Он кивнул в сторону выхода, жестом предлагая уединиться. Никос стоял позади Сони и увлечённо рассказывал Лизе о том, какая учебная программа в Йеле. Никос вообще очень любил поговорить, в особенности о себе. Усмехнувшись тому, как Саша, не оборачиваясь, вышел из дома, будучи уверенным в том, что Соня последует за ним, Ольховская обернулась к ребятам и провела ладонью по плечу Лизы. Она кивнула головой в сторону старого друга: — Посмотришь бой с Никосом? Мне нужно поговорить кое с кем. Лиза невольно поймала взглядом промелькнувшую в проеме дверей крепкую спину Демьянова. — Всё хорошо? — Надеюсь, что да. Возгласы толпы заглушали стрекотание насекомых, прячущихся в кронах кустарников. К всеобщему удивлению, в этом загородном доме было очень уютно, а идеально стриженый газон, разнообразие растений и цветов вдоль каменистых дорожек, отсутствие паутины и пыли в беседках говорили о том, что за двором тщательно ухаживали. Саша бросил короткий взгляд в сторону народа, столпившегося у самодельного «октагона». Он представлял из себя невысокие деревянные ограждения и своей высотой позволял зрителям без труда наблюдать за боем, что вот-вот должен состояться. Демьянов посмотрел на бойцов, стоящих напротив друг друга. Те прыгали на месте в попытках заземлиться, глубоко дышали и настраивали себя на поединок. Поморщившись каким-то своим мыслям, Демьянов осушил бокал с остатками виски залпом, поставил уже пустой стакан на плетёный уличный столик и двинулся в противоположную от октагона сторону — к бассейну. Соня шла медленно, то и дело оборачиваясь в сторону гостей. Меньше всего ей хотелось быть застуканной за личным разговором с бойцом кем-то из влиятельных личностей, ведь те могли не только сложить неправильное мнение о них, но еще и высказать его её отцу. Она сложила руки у груди и медленно втянула воздух через нос, пытаясь проникнуться приятной вечерней прохладой. Выпитый накануне алкоголь сейчас очень кстати согревал градусом и успокаивал расшалившиеся нервишки. Дождавшись, когда Саша завернёт за угол дома, она обернулась в последний раз и, убедившись, что все гости увлечены боем, направилась следом за ним. — Я так понимаю, ты хочешь извиниться? — Соня медленно подступила к нему, обнимая себя за плечи. Несмотря на волнительность ситуации, голос её звучал твёрдо и уверенно. Он усмехнулся: — Мне извиниться? Ей всё ещё доводилось рассматривать лишь его крепкую, очерченную изгибами черной ветровки, спину. Если он не собирается извиняться, да ещё и продолжит стоять к ней задом, она точно не будет тратить на это время. Несмотря на то, что ноги будто приросли к земле. — Это из-за тебя, Соня. — Он, наконец, удосужился повернуться к ней и, не сходя с бортика бассейна, окинул Соню разочарованным взглядом. — Я пошёл на договор с Егором и теперь буду драться каждый раз, когда он этого захочет. Лишь бы меня не выперли из университета. Ольховская впилась ногтями в кожу на предплечье, пытаясь подавить в себе желание протеста. Ему нужно выговориться. А потом она обязательно расскажет, как всё было на самом деле. И, конечно же, Саша поверит ей. Точно поверит. В этом сомнений не было. — Я догадываюсь, как это выглядит со стороны. Захотел лёгких денег и ударился в подпольные бои. Но я опомнился, понимаешь? Я выступил от силы раза три и понял, что поступаю неправильно, я хотел… — Саша отвёл взгляд в сторону, медленно втягивая воздух через нос. Как бы долго он не готовил эту речь в своей голове, эмоции, которые он так усердно хотел спрятать, сейчас накрывали, мешая продолжить конструктивный диалог. На секунду ему даже захотелось встряхнуться, как он это всегда делал перед соревнованиями, но в этот раз хватило зажатого кулака, чтобы выровнять тон голоса: — Ты чуть не сломала мне жизнь, и я хотел у тебя спросить… — Спросить что? — Соня этот вопрос как будто бы выплюнула, подходя к нему вплотную. Она хищно сузила глаза, понимая, что не готова дальше нести бремя такого серьёзного обвинения. — Ты довольна? — прошептал он. Воздух вокруг накалился и, словно ударяя электронами кожу, окутал так близко стоящих друг к другу недругов. Несмотря на то, что сочетание тока и воды, как правило, губительно сказывается на жизни человека, сейчас это сочетание влияло губительно лишь на их отношения. — Не неси чушь, — прошипела она, косясь в сторону той части двора, откуда доносились возгласы болельщиков. Стало ясно, что бой уже начался. — Я просто хочу знать, Соня, — он сжал зубы. — Зачем? Неужели это того стоило? — Так, — она тяжело выдохнула и подняла ладони вверх. — Я даже начну оправдываться перед тобой. Хорошо. Мне хотелось просто поиграть на твоих нервах… — И разрушить мою жизнь? Этой игрой лишить меня образования? — Демьянов постучал указательным пальцем по грудной клетке, усмехнулся, обнажая ряд белоснежных зубов, и покачал головой, прикрывая глаза. — Какая же ты всё-таки стерва. — Заткнись, — Соня схватила его за грудки ветровки и пристально посмотрела ему в глаза. Саша эту вольность не оценил, но не стал показывать каких-либо эмоций. Ольховская тут же смутилась и, убрав руки за спину, продолжила свою оправдательную речь: — Я не стучала на тебя. Я специально говорила всё это, чтоб ты понервничал. А потом… Это всё совпадение, понимаешь? Демьянов наклонился ближе к её лицу. Если бы гнев, читающийся в его взгляде, был осязаемым, то мог бы обжигать — она превратилась бы в груду пепла у его ног. — Не понимаю. Действительно. Нужно быть идиотом, чтобы верить в такие совпадения. Былое равнодушие сменилось какими-то незнакомыми ей эмоциями. Ещё пару дней назад Соне было плевать, что он там думает и как к ней относится. И только после того гнева Саши и Дениса, который обрушился на неё, она вдруг поняла, что не готова. Не готова быть козлом отпущения и виновной в таких серьёзных обвинениях. Подобные приключения были в школе и оставались в школе. Тащить клеймо злодейки в университет она была не намерена, и хоть у неё бывали разного рода конфликты с одногруппниками и споры с преподавателями, она точно не делала ничего такого, что навсегда лишало бы её возможности обелить себя. Стать стукачкой — точка невозврата. Тогда окружающие точно будут считать её беспринципной. Возможно, больше всего её пугало, что так думать будет именно Саша. — Я решила напугать тебя. Убедить в том, что я что-то рассказала декану. — Она устало потёрла переносицу. Конечно, мы ведь не ждём от гюрзы, что она позволит погладить себя и не укусит? Вот так и от Сони никто не ждал ничего хорошего. — Но на самом деле я этого не делала. Кто-то другой рассказал, а я лишь… — Прекрати, — Саша нервно дёрнулся. Это не то, что он хотел услышать этим вечером. Не глупые оправдания, не враньё. Демьянов хотел, чтобы хоть кто-нибудь извинился за то, в какую передрягу он попал. Хоть кто-нибудь похлопал его по плечу и сказал, что всё будет хорошо. Что Сокол отвянет от него, как только найдёт нового бойца. Он ждал, что хоть кто-то сможет заглушить воспаляющий ум голос совести. И извинения помогли бы ему. Помогли бы верить в то, что в его окружении было немало хороших людей, на которых можно положиться. Но двое из них уже показали себя. Чёрт возьми, что мешало Егору помочь Демьянову из обычного уважения друг к другу? Из человечности? Этот пропитанный паскудством гнилой мирок богатых детишек, где каждый действует только в своих интересах… Ольховская и Соколенко были полной противоположностью тех, с кем Саша рос. И это осознание так горько терзало душу. Он не был слабым. Он не был слишком добрым. Он просто был человеком и после такого общества ему нещадно хотелось отмыться. С другой части двора отдалённо доносился гул толпы, и осознание того, что их никто не слышит, позволяло немного набрать обороты. — Да что ты, чёрт возьми, от меня хочешь? — прикрикнула Соня. — Извинений. — И не мечтай, — она наградила его ехидной, задевающей самолюбие усмешкой и развернулась, намереваясь уйти. — Какая же ты бессовестная, — Демьянов наигранно улыбнулся, всем своим видом показывая, как его позабавили никчёмные попытки Ольховской обелить своё попорченное репутацией стукачки имя. Он схватил её за предплечье, игнорируя ошалевший взгляд тёмно-зелёных глаз. — Что ты, что твой Соколенко… Вы оба друг друга стоите. — И как это понимать? — А так и понимай, — выплюнул Саша. Его нервная система решила выступить в роли бармена и умело смешивала виски с обидой, превращая все эти ингредиенты в гремучий, обжигающий горло коктейль. — Подколодные змеи. Если ваши папаши дали вам возможность владеть финансами, это не значит, что у вас есть право владеть и играть жизнями других людей. — Саша, прекра… — Хочешь я скажу, что вы представляете из себя на самом деле? М? — не прекращая держать её за предплечье правой рукой, он дёрнул бахрому из страз, свисающую с её плеч, заставив ту покачнуться. Переживания вместе с выпитым алкоголем заставили белки его глаз раскраснеться, и сейчас перед Соней был не привычный всем своей собранностью и мудростью Саша, а излучающий угрозу и презрение Демьянов. — За всей этой дизайнерской мишурой сидят избалованные дети. Которым папа с мамой вместо того, чтобы дать воспитание, научить жизни, показать, какой она может быть на самом деле, давали бабки. Скажи, Соня, твои родители часто говорили с тобой по душам? Они уделяли тебе хоть каплю внимания? Она прикусила нижнюю губу, не в силах что-либо ответить. Зелёные глаза расширились, отражая всю злость, которую его слова пробуждали в ней, но ком в горле предательски не давал что-либо сказать. — Не давали, — Демьянов усмехнулся, медленно покачав головой. Единственная надежда, греющая его в этот вечер, надежда на извинения, на хоть что-то благочестивое в ней, с треском разбилась, развязывая язык. Да, он хотел видеть в ней, именно в ней, что-то хорошее. — Поэтому ты так отчаянно ищешь его среди других. Вечно пытаешься выпендриться. Пытаешься показать, какая ты крутая стерва. Что ты всё можешь. Наверняка, даже ведёшь какую-нибудь дурацкую борьбу с властным отцом, да? Вот только, Соня… Правда в том, что ты без его денег и связей ничего не можешь. Ты не можешь заработать себе на хлеб. Я уверен, что ты даже картошку никогда в жизни не чистила. Родители только и успевали вбухивать в тебя деньги, а могли бы воспитать нормальную девоч… Звонкий хлопок, обжигающий и без того горячую от гнева кожу, подействовал не отрезвляюще. Он медленно коснулся места, на которое пришлась пощёчина, и, ни секунды не думая, словно по инерции, приученный давать сдачи, нападать и защищаться, лёгким движением, будто это действие не доставляло ему никакой сложности, столкнул Соню в бассейн с еле тёплой от недавнего подогрева водой. Шум всплеска воды и стремительно уходящее в глубину тело заглушили гневный истеричный крик. Толчок оказался таким сильным, что она едва не коснулась дна, прежде чем с трудом всплыть. Перед заплывшим взглядом мелькнул его уходящий в другую сторону двора силуэт, и Ольховская снова ушла под воду. Паника, как и хлорированная вода, захлестнули с головой. При каждой неумелой попытке вскрикнуть или всплыть наверх Соня делала несколько глотков жидкости. И лишь некоторые из этих попыток оказывались удачными. Тогда предоставлялась возможность глотнуть немного воздуха. Только бы добраться до бортика. За него можно подтянуться, не утонуть, выжить. Сводящая с ума тревога мешала хотя бы примерно вспомнить, как это делают другие люди, когда плавают. А ведь мама просила отца научить её плавать, но он был занят работой. Может, Лариса и сама научила бы дочку держаться на воде, если бы критически её не боялась. У Сони этот страх от матери. Чем больше она барахталась, тем дальше отходила от бортика. Плескалась предательски близко к нему, но теперь и вовсе не могла дотянуться, постепенно отдаляясь. Отсутствие хорошей физической подготовки в прошлом сейчас играло злую шутку, позволяя воде вытягивать с неё силы и энергию, впустую уходящие на попытки спастись. От бесполезных интенсивных движений закололо в левом боку. У Ольховской не было привычки сдаваться, но чем больше забивались её мышцы и чем больше кислорода окислялось в её лёгких, тем серьёзнее был масштаб мыслей в её голове. Неужели это конец? Неужели всё? Я так мало пожила. Я такая молодая. Боже, помоги мне. Она бы вскрикнула от боли, если бы могла сделать это под толщей воды. Ногу болезненно свело судорогой, позволяя глубине медленно утягивать уже с трудом барахтающееся девичье тело ко дну. И вместе с тем затмившая разум паника отступала, позволяя спокойному осознанию проникнуть в каждую клеточку мозга. В глазах темнело, лёгкие обжигало, но где-то в глубине, очень-очень далеко, приходило горькое понимание — она уже не всплывёт. Уже не сможет. И сейчас она почему-то вспомнила, каков на вкус мамин классический чизкейк, который она готовила, ну, не менее двух раз в месяц. И так больно стало на душе от мысли, что она будет плакать, если Сони не станет. Вспомнила, как постоянно шутил и издевался над ней старший брат. Как они с Лизой впервые пошли пить кофе на набережную, не предупредив друзей, обособившись от их общей компании. Как совсем недавно она убегала от полиции в старом Лансере Демьянова. О Демьянове… Казалось, что прошли часы, пока всё это проносилось в её голове. Чьи-то пальцы крепко сжались на предплечье, постепенно вытягивая наверх. Сквозь помутнённое сознание доносились приглушённые голоса. — Соня! — такой знакомый, обеспокоенный тон, выбивающий из сознания осколки размытых образов и воспоминаний. Ольховская разлепила глаза, приходя в себя почти сразу и отстранённо глядя на лицо Саши. Он слегка дрожал, окутывая её трясущееся тело своей ветровкой. — Ты слышишь, что я говорю? Кашель сразил мгновенно. Не давая осознать, кто держит её руками, помогая не свалиться с бортика бассейна. Голубые, округлившиеся от страха глаза Лизы внимательно наблюдали за тем, как Соня откашляла небольшое количество воды. Одной рукой она придерживала телефон у уха, а вторую положила на расцарапанное о каменистую поверхность бортика, оголённое, мокрое колено. Видимо, Ольховская ободрала ногу, пока Саша её вытаскивал. — Карета скорой помощи неподалёку. — Лиза внимательно посмотрела в отрешённое лицо лучшей подруги. То, что она видела, не радовало, а только нагоняло жути. На голубых глазах проступили слезы, не горечи или грусти, а страха с примесью безысходности. Никто из них не знал, как оказывать первую помощь тому, кто только что чуть не утонул. Как проверить, не нанёс ли недостаток кислорода какие-нибудь необратимые повреждения лёгким, мозгу, да и в целом организму Сони? Оставалось только напряжённо ждать приезда специалистов. На лице Лизы отобразилось, как все эти мысли угнетали её, и она неожиданно подскочила: — Я принесу плед. Софье повезло. Повезло, что Лиза так беспокоилась за нее. Повезло, что рядом был друг, который так хорошо знал, что может представлять для нее опасность. Если бы она не пошла к бассейну проверить, всё ли у них с Сашей в порядке, и если бы не столкнулась с ним по пути, Соню могли уже не спасти. Это пик. Ольховская возненавидит его и заставит чувство вины поглотить его душу. Эта ссора зашла слишком далеко, перешла все допустимые границы и, как правило, после таких ссор пути назад больше нет. Если у их отношений, состоящих из взаимной ненависти и неприязни друг к другу, есть апогей, то это был он. Кульминационная точка. Он это понимал. И будь Соня в трезвом рассудке, не тряслась бы, как осиновый лист, она бы тоже это понимала, вместо того, чтобы цепляться за горячую шею и прижиматься к крепкой мужской груди, как к единственному источнику тепла. Она вновь разразилась хриплым, пугающим кашлем, прикрывая рот дрожащей рукой. Оставшаяся часть воды стекала по пухлым губам. Он тут же подметил одну деталь, от которой ему становилось ещё больнее. От Сони теперь пахло не духами от Chanel. От неё пахло хлоркой, и с этих пор они оба возненавидят этот запах.