Часть 11. Кровные узы

— И ты просто сбежала среди учебной недели в дом, где не появлялась уже несколько месяцев? — слова Макса звучали не как укор и даже не как удивление, а скорее отражали то, какими действия его сестры были бесполезными. Скорее даже вредными. Такими были их отношения ещё со школьных времен, и его затаившаяся на сестру обида даже немного треснула под напором вспыхнувшей ностальгии: казалось, совсем недавно она просила подпись мамину в дневнике подделать, затем сигарет ей купить, морду набить Мише Попову из 11 «Б» за то, что толкнул её в коридоре. На правах старшего брата Максим, конечно, пришёл бы в школу, поговорил бы с парнем, стараясь избежать мордобоя в силу своих альтруистичных взглядов, подрался бы в самом крайнем случае… Но так и не пришлось — Ольховская порвала тому рубашку. Нередко отправлял ей деньги, когда Соня находила в себе смелость бунтовать против отцовской диктатуры. Однажды и сам находился на её попечении, когда ругался с главой семейства. И сейчас, как и пару лет назад, стоит наглая. Не писала, не звонила, а тут приехала. К тому же ещё и помятая. — Уф, Соня, — Максим поморщился, смыкая пальцы на переносице, — ты была в душе? — Эм, — Соня невинно захлопала глазками, не зная, на какой из двух вопросов ответить. То ли начать оправдываться за долгое отсутствие, то ли за похмельный вид. Правда, хватило её только на: — Ну… да. — Что «ну, да»? — Да, я сбежала посередине учебной недели, и да… То есть, нет… Я не была в душе. — И сейчас ты хочешь… — Максим сложил руки на груди, глядя на неё сверху вниз. Ткань тёмно-зелёного поло от Фреда Перри натянулась на мускулистом теле, и Ольховская в очередной раз задала себе вопрос о том, почему папа не заставляет его принять бразды правления компанией в свои мускулистые руки. Высокий, кареглазый юноша с идеально уложенными чёрными волосами и горбинкой на носу, делающей его профиль поистине благородным. С Гарвардским образованием, идеальным знанием английского и китайского языков. Добрый, мудрый, сильный. Её брат был идеальной кандидатурой. — Чтобы я, как и всегда, решил твои проблемы? В данном случае, решил за тебя, что тебе делать? Ольховская мило улыбнулась, ожидая получить этим жестом снисхождение. Но на Максе такие приёмы больше не работали. Он прикрыл глаза и медленно втянул воздух через нос. — Я правильно понимаю, что ты целовалась с каким-то деревенским парнем, сбежала посреди учебной недели в свой родной город и теперь ждёшь моих советов? — Он выглядел хмурым. На высоком лбу проступила венка, выдающая злость Максима с потрохами, пусть тот и старался изо всех сил оставаться сдержанным, каким был всегда. — Я ничего не имею против дружбы с бедными, это прогрессивно, но, Соня, целоваться?.. Ладно, об этом потом. Где ты вообще пропадала? Я почти развёлся. Пухлые губы изогнулись в букве «О». Ольховская улыбнулась ещё шире, приобнимая брата. Она очень его любила. Своей эгоистичной, странной любовью. И может, ей и было абсолютно плевать на его развод, сейчас он её почему-то действительно радовал. — Я могу тебя поздравить? Ты теперь холостяк? — Соня, чёрт, ты серьёзно? Нет, ещё не холостяк. И это не круто, что я развожусь, у меня семья рушится! — А таскаться по барам с той блондинкой, о которой мне говорила мама, было круто? — Ольховская в точности повторила позу старшего брата, сложив руки у груди, и отступила на пару шагов назад. Какой поддержки он от неё ждал? Пускай Соня и не особо жаловала жену своего брата, но женскую солидарность никто не отменял. И, даже несмотря на то, что хитрая и наглая невестка, по её мнению, получила по заслугам, Максим всё же был не прав. — Всё правильно, разводись, а потом гуляй. Нечего грязь в дом таскать. Ты же понимаешь, что если бы я приехала раньше, ты бы у меня за эти гулянки так легко бы не отделался? — Ладно, — тонкие губы изогнулись в фальшивой улыбке, обличая поражение в этой словесной схватке — 1:0 в пользу младшей сестрёнки. — Что там у тебя? — То-то же. Особняк Ольховских находился в элитном районе, в двадцати минутах езды от родного города и где-то в полутора часах езды от населённого пункта, где на время учёбы жила Соня. Огромная территория с бассейном, природным водоёмом, вдоль которого они с Максом с самого детства часто катались на лошадях, домом для прислуги. Соня любила приезжать сюда на лето или выходные, встречаться со старыми друзьями на заднем дворе, завтракать вместе и ездить на шопинг. Любила иногда пострелять из папиного ружья и засиживаться с подругами в винном погребе до раннего утра, пока спят родители. Но сейчас её ничего из этого не радовало, не привлекало к себе её внимание. Какой бы Соня не хотела казаться матёрой, проблемы ждали её там, откуда она сбежала, и там, где находилась в настоящий момент. Вчерашняя выпивка всё ещё давала знать о себе слабой головной болью, которую поцелуй с Демьяновым только увеличивал, и вместе с этим тревога о предстоящей встрече с отцом липкими мерзкими лапами пронзала живот и грудную клетку. Но возвращение домой было неизбежным. Соня любила бежать от проблем, да только дыхалка подводила.

***

— А ещё я сказала, что хочу секса с ним, — заканчивая свой рассказ, Ольховская измученно прикрыла лицо руками, не обращая внимания на кофе, что поставила перед её носом домработница. От удручающего воспоминания становилось так стыдно, что хотелось провалиться под землю. — Боже, я больше никогда не буду пить алкоголь. Максим прыснул. Из его идеально уложенных, блестящих на солнце чёрных волос выбилась неаккуратная прядка. Он провёл рукой по макушке, откинулся на спинку деревянного стула и устремил свой взгляд в сторону дома. — Почему тебя вообще беспокоит то, что ты говоришь парням пьяная? — Меня беспокоит то, что я сказала пьяная именно этому парню, — голос вышел надломленным, сжатым и до стыдливого тихим. Она сделала глоток кофе из белой фарфоровой чашки и впервые обратила внимание на роспись красного цвета. На твёрдой поверхности горделиво рисовались тигры. Горьковатый привкус и размышления о рисунке немного отвлекали от воспоминаниях о последствиях провального вечера, но не помогали в борьбе с беспощадно нарастающей тревогой. — Соня, я не хочу обесценивать твои проблемы, но… — Максим всё ещё смотрел в сторону дома, будто наблюдал за кем-то за спиной Сони. — Человек, который направляется к нам прямо сейчас, порвёт тебя на куски, узнав, что ты выбрала себе спутника не по статусу. Соня обернулась. К ней действительно вальяжной походкой направлялся мужчина, с каждым шагом которого сердце в её груди пропускало удар. Как всегда, с безупречной стрижкой, таких же, как у неё русых волос, в идеально выглаженной бежевой рубашке и серых брюках. Он выглядел гораздо солиднее своей приехавшей с тусовки дочери. Ольховская мысленно взвыла, понимая, что не успела получить от брата хороший совет, но точно успеет получить хорошую взбучку от отца. По поводу растрёпанного внешнего вида, по поводу долгого отсутствия или, на крайний случай, за долгое решение по поводу должности в компании. А особенно, если начнет ему перечить. Сложив «2+2», она натянула на лицо фальшивую улыбку, поднялась с кресла и направилась к папе с распростёртыми объятиями, надеясь избежать очередной рецензии на картину Рембрандта «Возвращение блудного сына»; в её же случае — блудной дочери. — Рад тебя видеть, Соня, — мужчина улыбнулся, сухо поцеловал дочь в щёку. Улыбка эта была в стиле выжидания. Глава семейства Ольховских был вполне готов устроить взбучку, которая бы состояла из лишения своей кровинушки средств на существование, машины и, может быть, если она слишком разойдётся в выражениях, квартиры. Однако фальшиво приятный настрой дочери позволял повременить с решениями. — Ты очень долго не приезжала. Ольховская положила ладонь на его плечо, внимательно вглядываясь в глаза, и из них же сделала вывод, что сегодня должна согласиться на всё, что предложит ей отец. — Ты же знаешь, папа, как я не люблю все эти семейные неурядицы. Да и учёбы много. Сегодня просто внеплановый выходной — у нас комиссия какая-то приехала. Максим усмехнулся такой бесстыжей маленькой лжи со стороны своей сестры. — Тем не менее, — спокойно произнёс отец, провожая Соню к столу, где она недавно сидела с Максимом, — они семейные. И ты тоже часть нашей семьи. Соня присела, сделала глоток кофе, пряча взгляд в нежной, пенистой текстуре напитка. Мысленно молила Бога, чтобы отец не начал задавать вопросы о мужской кофте, которая на ней надета. Чёрт, она до сих пор хранит его запах. — Макс загулял, с кем не бывает? Разве моё присутствие что-нибудь решило бы здесь? — Не решило, — кивнул он, присаживаясь рядом с сыном. Довольство её равнодушным отношением к таким вопросам отозвалось одобрением во взгляде. Ольховский старший был пятидесятилетним мужчиной, выглядящим лет на пять моложе своего возраста из-за того, что никогда не переживал по мелочам. Все важные решения принимал он, не допуская каких-либо возражений, не растрачивая себя на ненужные скандалы — он просто дёргал за ниточки, и дети в страхе остаться без карманных денег молча склоняли головы. Каждый из них когда-то бунтовал против отца, но тот лишь выжидал, позволял поиграть во взрослую жизнь, а потом упивался финансовой зависимостью, в которую ставил всех членов семьи. — Но я так предполагаю, что причина твоего отсутствия заключалась не в этом. — Я пошёл, — лицо Максима озарилось самодовольной улыбкой. Старший брат пригладил ткань тёмно-синих брюк и, подмигнув Соне, направился к дому. 1:1. Она вымученно вздохнула. Этот разговор должен был состояться рано или поздно. Ольховская подняла взгляд уставших глаз на отца, пытаясь найти в них хоть каплю любви и нежности, на демонстрацию которых Борис Ольховский был не способен. Но он точно любил её. Всё детство папа купал её в роскоши, поддерживал все увлечения, организовывал досуг, не ставил строгих запретов и даже был ласковым. Правда, лет до одиннадцати. И сейчас ей необходимо было вернуть должок. — Пап, почему я, а не Макс? Оба без предисловий поняли то, что речь шла о должности генерального директора в компании Ольховских. О том, что взрослые дядечки, приезжавшие к ним на шашлыки, отцы Сониных подруг и люди, которые приглашают их семью на светские приёмы, вскоре будут близки Соне, как никогда раньше. С ними через год-другой ей предстоит вести партнёрство в рамках Южного делового союза. И, чёрт возьми, она слишком юна для этого. Казалось, над головой Сони из ниоткуда возникло окошко с надписью: «Поздравляем, вы разблокировали новую эмоцию!». И этой эмоцией являлось осознание, что она никто. Теперь Соня начала задумываться, что её ждёт, если она откажется от предложения отца. Потеряет связи и деньги. Тогда ей придется бороться за место в маленькой юридической конторе за не менее маленькую зарплату. У Ольховской нет опыта в предложенной сфере, нет знаний и нет жажды к обучению. Но осознание уже стучалось в двери её квартиры. Держало в руках папку с теорией, трудностями и документами на подпись. Близ него стояла крупная, увесистая сумка с самой, как ей казалось, неподъёмной для её хрупких рук ношей — ответственностью. Соне нужно было лишь отворить дверь. — Макс изрядно помотал мне нервы в своё время. Он не готов стать генеральным директором, мы уже обсуждали это. Пусть занимается благотворительностью и религиозными вопросами, ему это можно, потому что он пошёл в твою мать. — Отец кивнул подошедшей к ним домработнице и поставившей чашку с кофе уже перед ним. Взгляд его каре-зелёных глаз отлил каким-то металическим холодом, когда коснулся лица дочери. — А ты в меня. Ольховская взглянула на свои руки, облачённые в рукава чёрной мастерки Саши. Она так ничего и не нашла. Ничего такого, что могла бы подвести к носу отца и обыграть всё в свою пользу. Южный деловой союз был чист. У неё не было никакого другого выбора, кроме как согласиться. Кроме того, в благодарность за тёплый кров и беззаботную жизнь она должна была принять ответственность и оправдать надежды, которые в этой семье возлагались лишь на неё. Отец не допустит, чтобы деньги семьи достались кому-то другому. Такие активы наследуются только по крови. И если у Макса был выбор, то у Сони — нет. — Я ничего не смыслю в дорогах, строительстве… — Соня сжала край рукава и предприняла последнюю попытку высказать своё мнение прежде, чем сдаться под суровым взором отца и смириться со своей новой ролью в этом мире. — В таком большом бизнесе… Я юрист, понимаешь? — Ну и отлично, — кивнул папа и улыбнулся. Мягко, тепло. С пониманием, что с годами Соня становится более управляемой. Она не повышает голос, не доказывает с пеной у рта свою правоту, а, кажется, начинает принимать неизбежность происходящего. Ольховский любил, когда люди слушались его, и не выносил пререканий. Он отставил пустую чашку в сторону и сложил руки в замок, горделиво вздёрнув подбородок. — Правовую основу бизнеса ты уже знаешь, а всему остальному тебя научат мои помощники. Будешь созваниваться с ними в Zoom, вникать в работу, приходить на совещания, слушать и задавать вопросы, учиться, набивать шишки. Через год после окончания университета я жду тебя на должности генерального директора, Соня. — Пап, я не справл… — Справишься, — подмигнул он так беззаботно, словно сейчас не заканчивалась вся размеренная и яркая жизнь его родного ребёнка. Словно не рушились воздушные замки вокруг Сони, словно не понадобится ей сейчас внезапно повзрослеть. — Ты же моя дочь. Соня молча кивнула, подарив отцу натянутую встречную улыбку. Они прогулялись вдоль небольшого озера, разговаривая об успехах в учёбе, и она так радовалась тому, что отец не обращает внимания на помятые, не сочетающиеся с мужской олимпийкой, классические брюки. Не обращает внимания на раскрасневшиеся белки глаз, которые с потрохами выдают ночную пьянку. — А мама где? — спросила Соня. — Она отдыхает с подругами и, наверное, будет поздно, но ты можешь остаться с ночёвкой. Ольховская отрицательно мотнула головой, сложив руки у груди, и направила взгляд в сторону безупречной глади воды. Завтра ей нужно идти на пары. Летняя сессия была на подходе, жара стояла ощутимая, и полюбившийся ей с детства водоём чертовски манил своей прохладой. К тому же теперь она могла плавать в нём, а не просто скакать на лошади вдоль отражающей зелёные ветвистые кроны деревьев воды. И всё это благодаря тому, чью кофту даже в жару Соня не хотела снимать. — Я люблю твою маму, Соня, — произнёс отец, отводя взор от кипарисов, расположившихся на противоположном берегу озера. Ольховская нахмурилась, не понимая, к чему он вообще это говорит. — В своё время она бросила любимую работу и посвятила свою молодость вашему воспитанию. Она отказалась от своих амбиций ради нашей семьи, поверила в меня и была рядом, когда я был никем. — Что ты хочешь сказать? — Хочу сказать, что я ценю это, но не каждый мужчина в такой же ситуации поступит так же. — Их взгляды встретились. У Сони в груди затаилось какое-то плохое предчувствие, природу которого она пока понять не могла. — Ты должна быть независимой. И должность, которую ты получишь, даст тебе независимость даже от меня. Не теряй её и не жертвуй собой ради мужчины. Ты уже не ребенок, и я надеюсь, ты будешь благоразумной при выборе человека, с которым будешь коротать жизнь. Её руки задрожали. Ольховская смогла лишь кивнуть, пытаясь вытеснить из своей головы воспоминания о сводящем её с ума поцелуе. Неужели он догадывается о том, что его дочь хочет выбрать не того? — А я… — крепкая мужская ладонь легла на плечо Сони — Максим появился неожиданно, и оставалось только гадать, сколько ему удалось подслушать. Улыбнулся обворожительной улыбкой. — Дам тебе такой совет, Соня: проживи свою жизнь так, чтобы тебе не пришлось ни о чём жалеть. Он подмигнул, но Ольховская так и не поняла, что именно хотел сказать ей старший брат.

***

Из музыкальной колонки, плавно растекаясь по пространству, стала раздаваться композиция Fredrick Ferrier & Electric Pineapple — «Wicked Game». Соня сняла шёлковую пижаму, оставила ту у бортика ванной как напоминание о тяжёлом дне и погрузилась в горячую воду. В голове крутились слова отца и напутствие брата. Она не прочувствовала дороги в отчий дом и обратно, не насладилась временем, проведённым с семьёй и не ощутила облегчение, когда ступила на порог своей квартиры. Услышанное сегодня только усугубляло ментальное состояние, которое было чертовски шатким после того такого долгожданного, но пугающего поцелуя. Она медленно втянула воздух через нос. Соня выключила телефон ранним утром, когда на такси с осыпавшейся под глаза тушью уезжала из дома Соколенко, и с тех пор боялась его включить. Боялась ответственности за свои признания, боялась увидеть гневные или полные разочарования сообщения Демьянова, в которых он проклинает её за то, что Соня так глупо, так трусливо и по-детски сбежала этим утром. Но ещё больше она боялась не увидеть ничего. Ни весточки. Влажными пальцами она обхватила дисплей мобильного и с минуту пялилась в чёрный экран. — Как много ответственности для одного дня, — жалобно взмолилась Ольховская, но всё же нажала на кнопку включения. Одно за одним загорелись уведомления на экране её смартфона. Сердце болезненно сжалось, когда она поняла: ни одного сообщения от него. Соня прыснула. Резким движением кинула банку кокосового скраба в стену напротив. Пластиковая тара, к её сожалению, даже не треснула. Вслед за ней полетел гель для душа и только потом горячие удары ладонями пришлись по поверхности воды, разбрызгивая жидкость вокруг ванны. Так давно Соня не плакала… А зачем ей лить слезы? Ведь у неё идеальная жизнь. Только сегодня почему-то хотелось плакать. От осознания, что её реальность охренеть какая нерадужная. Что ей придётся стать тем, кем она никогда не хотела стать. Что процесс, который уже запущен в её сердце, нужно как-то остановить, потому что Демьянов — не владелец крупной нефтяной компании, не сын члена Южного делового союза и даже не племянник городского судьи. Саша, с которым хотела бы быть любая среднестатистическая девчонка из её университета — обычный деревенский парень, спортсмен, живущий на съёмной квартире и передвигающийся на машине, стоящей меньше одного миллиона рублей. Он доступен и в то же время недостижим для такой, как Соня. Ольховская положила голову на нагретый от горячей воды бортик ванной и прикрыла глаза. Калейдоскоп воспоминаний о нём пронёсся в сознании, выметая из того разговор с отцом и встречу с братом. Оценка холодного рассудка Демьянова тут же сплелась с воспоминанием о том, как Саша, не сдержав злости, столкнул Соню в бассейн. Его язвительные шутки вперемешку с переживаниями о ней. Дисциплина в совокупности с опасными умениями, которые он демонстрирует на ринге. Бедный, но богатый душой, добрый, но вызывающий страх у своих противников. Демьянов был соткан из противоречий, которые сводили что-то в грудной клетке, заставляя его образ оседать в памяти. Подушечки пальцев невольно коснулись пухлых губ. Соню передёрнуло. Что она творит? Убивается из-за парня, который даже не решился написать ей. Хотя, стоило ради справедливости задать себе вопрос: «А чего ты ждала?». Сбежала в его мастерке поутру, даже записку не оставив, не написав и не позвонив… Ольховская позволила горячей воде остудить распалённые нервы. Всё к лучшему — не придётся объяснять, что эти отношения невозможны. Невозможны — и всё на этом. А то, что делает его взгляд с её сердцем, она не выдаст. Это будет её тайна.