Глава 16. Посмотри, как он на тебя смотрит

Я никогда не думал, что могу спокойно лежать на кровати после того, как только что чуть не умер. Всё началось с того, что я шёл домой из библиотеки. Подходя уже к дому, я решил забежать в местный магазин, чтобы купить что-нибудь перекусить, а то тётя Мэй опять начнёт про «худощавого подростка, который питается исключительно воздухом и надеждой». Тем более она теперь знает о моём «хобби», поэтому действительно лучше пока подбадривать её. Захожу в магазин — запах кофе, джаз по колонкам; как обычно, Лина (девушка лет 30, которая работает здесь, сколько я себя помню) за стойкой напевает себе под нос; бабушка у окна читает газету; пара ребят из старших классов спорят над комиксом. Всё было абсолютно обычным. И вот я только подошёл к витрине с батончиками, пытаясь решить, взять «арахис-банан» или «овсянка-кокос» (Нед, конечно, потом бы сказал, что второй — выбор взрослого человека, а значит подозрительного), как вдруг дверь резко распахнулась. Двое парней в чёрных масках, точнее просто в балаклавах из спортивного магазина, влетают в магазин. Один с пистолетом, другой с бейсбольной битой. Один заорал: «Все на пол!» — и голос у него дрожал. И это, честно, пугало больше, чем если бы он был злым. Люди легли. Я тоже, но на корточки, одной рукой упираясь в пол, другая уже в кармане с маской. Лина тянется к кассе и случайно задевает чашку. Та летит и разбивается об пол. И в этот момент парень с битой, видимо, решает, что это сигнал, и со всей дури врезает по стойке. Одновременно с этим раздаётся выстрел в потолок, просто от испуга. Осколки сыплются, кто-то вскрикивает. Я уже натягиваю на лицо маску, цепляясь паутиной за балку под потолком и рывком ухожу вверх, едва не зацепившись ногой за стул. Парень с пистолетом поворачивается на шум, видит меня в воздухе и стреляет. И я почувствовал движение воздуха, как будто кто-то резко провёл ладонью рядом с ухом. В тот же миг — инстинкт: шея вбок, корпус поворачивается, и пуля проносится мимо так близко, что щёку обожгло ветром от выстрела. Я приземлился на стол (стекло хрустнуло подо мной), сердце колотилось, как будто пыталось вырваться из груди, но я был цел. Совершенно. Никакой крови, никакой боли, только адреналин, такой плотный, что даже в ушах звенело. Они сбежали через минуту, как раз до приезда полиции. Я остался сидеть на том самом столе, руки дрожали, и я думал не о том, как круто я уклонился от пули, а о том, что буквально пару дней назад Эм-Джей сказала мне в коридоре: «Ты всё время голодный, как волк после зимней спячки. Купи что-нибудь с белком, а то упадёшь где-нибудь». И я пошёл именно за чем-нибудь с белком, потому что это что-нибудь с белком – её любимый «арахис-банан». И тогда меня накрыл не страх, не гордость, а что-то тихое и тяжёлое: а что, если бы не успел? Что, если бы пуля попала? Мэй бы узнала это из новостей. Или от Тома, который, конечно, первым бы прислал скриншот. А потом об этом узнали бы и Эм-Джей, и мистер Старк, и Нед, и Мэри... И я вспомнил тот день, когда все узнали и том, кто такая Мишель Джонс-Уотсон. Тогда в кладовке она не заплакала, не закричала, а просто затихла. И я вдруг понял: мне не просто нравится она. Это не как с Лиз — она была яркой, все её замечали, и когда она смотрела на меня, я чувствовал себя… как будто выиграл лотерею. А с Эм-Джей — другое. Я хочу всегда быть рядом, наблюдать, быть уверенным, что с ней всё хорошо, защищать её. Я не выиграл. Я нашёл человека, который не ждёт, что ты спасёшь мир, но доверяет тебе, что ты не дашь ему рухнуть. И это… это дороже. Да, три дня назад весь мир узнал о том, что Эм-Джей – дочь мистера Старка. И она, наверняка, переживала. Это то же самое, что и если бы все узнали, что Питер Паркер – Человек-паук. И хоть всё это происходило не со мной, я почему-то переживал. На душе было такое неприятное чувство, что хотелось залезть в душ и смыть его с себя. И я думал об этом, почему-то именно об этом, а не том, что чуть не умер. И даже не рассказал об этом Тому. Или Мэй. Я потянулся к телефону. Просто… пальцы сами захотели. Взял, разблокировал и, не глядя, открыл галерею. Пролистал пару снимков и открыл именно то фото, сделанное в раздевалке. Эм-Джей стоит посреди полуголых парней, чуть в профиль, руки сложены на груди, лицо спокойное, но в глазах напряжение. За её спиной стоят застывшие парни: кто-то в полотенце, кто-то с майкой на вытянутой руке, Флэш — в углу, уже без рюкзака, с поджатой ухмылкой. А я стою перед ней. В одних чёрных спортивных штанах, в одной руке майка, в другой – рюкзак. И… да, пальцы на лямке задерживаются чуть дольше, чем нужно. Том тогда щёлкнул, сидя перед нами на скамье. А потом просто скинул мне копию — «на память», как сказал. «Вдруг одумаешься и решишь, что это мило». Я улыбнулся самому себе. Не потому что фото красивое — оно, честно, странное: плохой свет, тени, все выглядят, как будто их поймали на чём-то. А потому что… потому что в тот момент я чувствовал всё — пульс в висках, дрожь в пальцах от злости на Флэша, тепло от её взгляда (да, я чувствовал, как она смотрит — не в лицо, не в грудь, а… оценивающе. Как будто читала меня, как уравнение), и самое странное — лёгкое облегчение, когда она наконец взяла рюкзак и сказала: «Спасибо». И вдруг как будто кто-то хлопнул меня по плечу и сказал: «Питер, ты же влюблён. По-настоящему. Как обычный подросток.» И… да. Мне шестнадцать. Я до сих пор путаю суффиксы в испанском. Я забываю выключить утюг. Сегодня чуть не получил пулю за батончик с арахисом. И при этом я сохраняю фотографию, на которой я стою полуголый, а она смотрит на меня так, будто пытается понять, как устроен механизм, который держит меня на ногах. Я не герой. Я не «крутой парень». Я просто… Питер. И мне нравится, что она смотрит не на оболочку, а внутрь. Даже если это пугает. Даже если она не скажет этого вслух. Я выключил экран, положил телефон на грудь — тяжёлый, тёплый, как маленькое сердце, бьющееся в такт моему. Посмотрел на часы на стене напротив – 23:02. Том тихо посапывал, отвернувшись лицом к стене. В коридоре тихо тикали часы. И в этот момент я понял, насколько необдуманно я веду себя по отношению к Мэй. Позавчера она узнала, что я ношусь по городу в разноцветном трико, пуляюсь настоящей паутиной, прыгаю по небоскрёбам, дерусь с преступниками, уворачиваюсь от пуль (или нет), попадаю в пожары, ломаю рёбра, получаю фингалы. И это всё её племянник, которого она воспитывала с тех пор, когда он ещё в школу не ходил. И какой я после этого племянник? Я встал с кровати и направился в её комнату. Дверь была немного приоткрыта, и оттуда коридор заливал тёплый свет ночника. Я заглянул в комнату. Мэй не спала. Она сидела на кровати, укрыв ноги одеялом. Тихо вздохнув и перешагнув через себя, и медленно шагнул внутрь и просил: — Можно я зайду? Мэй поднял взгляд на меня и чуть улыбнулась. — Заходи, конечно. Том спит? — Да, давно, – ответил я, не осмелившись сесть. Мэй сначала посмотрела на мои руки, которые не могли найти себе места, потом на мою грудь, что тяжело дышала. — Питер, скажи честно, ты же был в магазине у дома тогда? Да? – спросила она, подняв на меня глаза. Я лишь потупил взгляд. Но... Я же пришёл, чтобы больше не скрывать ничего. Поэтому лишь говорю: — Да, был... Но со мной всё в порядке. Не переживай, – и слегка улыбаюсь. Но улыбка не вышла. Я всё ещё стоял у двери, не входил до конца, не садился. Просто… висел в проёме, как паутина между двумя точками опоры. Мэй же молчала. И это... это было хуже всего. Позавчера, когда она застала меня в костюме, она кричала. Она испугалась. Задала тысячу вопросов. Даже Том вмешался, пытаясь соврать про «бал-маскарад». Было шумно. А сегодня… Сегодня она не сказала ничего. Ни «ты мог погибнуть», ни «почему ты не позвонил», ни даже «я так испугалась». Она просто… приняла. И именно это меня ломало. Потому что когда она ругается, я знаю, как отвечать. Когда она плачет, я знаю, как обнять. Но когда она молчит… я не знаю, где моё место. — Мэй… — голос дрогнул, и я ненавидел себя за это. — Ты… ничего не говоришь. И это… пугает. Обычно ты кричишь, спрашиваешь, даже ругаешься — и это… это лучше, чем вот это. Потому что когда ты молчишь, мне кажется, что ты уже решила, что за меня не стоит бороться... Она резко подняла глаза. И в них — не холод или разочарование, а огонь. — Что я хочу?! — повторила она, и в голосе вдруг появилась та самая настоящая Мэй — не «тихая тётя», а женщина, которая одна растила двух подростков в Квинсе, которая умела говорить так, что даже мистер Харрингтон замолкал. Она откинула одеяло, встала, не кричала, но каждое её слово как удар молотом по наковальне. — Я хочу знать, что ты думаешь, когда прыгаешь? Когда видишь, как пуля летит — думаешь ли ты о Томе, который проснётся утром и будет звонить Неду, спрашивая: «Он не ответил. Он же не…?» Думаешь ли ты о том, что твои родители умерли, защищая тебя... А ты? Ты рискуешь той жизнью, которую они тебе подарили? Да, помогать можно. И нужно. Всегда. Но знай край, Питер. Знай момент, когда надо отпустить верёвку. Потому что мир не станет лучше, если ты упадёшь. Он станет хуже. Для Тома. Для меня. Для неё. Она глубоко вдохнула, и вдруг голос смягчился, но стал тяжелее. — Я не говорю ничего… потому что боюсь, что если начну, я скажу: «Хватит. Прячь костюм. Сядь за парту. Будь просто Питером». А ты… ты не сможешь. И тогда мне придётся выбирать между матерью, которая пытается спасти сына, и женщиной, которая гордится им. Я стоял. Молчал. В горле ком. Потом медленно шагнул вперёд к кровати и сел на самый край, как всегда. — Я… не хочу, чтобы ты выбирала, – прошептал я. — Я хочу, чтобы ты знала: я не прыгаю, чтобы быть героем. Я прыгаю… чтобы утром Том мог сказать: «Эй, Пит, ты опять уснул в кроссовках», чтобы ты могла сердиться, что я не вынес мусор, чтобы она… — я чуть запнулся, но не отвёл взгляд — …могла посмотреть на меня и не увидеть маску, а просто меня. Мэй долго смотрела на меня, потом подошла и села рядом. — Тогда… — сказала она тихо, — будь осторожным, Питер. Потому что я… я не хочу, чтобы твоя последняя мысль была: «Я успел». Я хочу, чтобы она была: «Я вернулся». Я кивнул, глядя в пол на потёртый край ковра, который мы так и не заменили с прошлой зимы. В голове всё ещё звенело от её слов: «Я не хочу, чтобы твоя последняя мысль была “я успел”…» — и каждое из них садилось глубже, чем любая ссадина. Мэй помолчала. Потом потянулась к чашке с чаем на тумбочке — уже холодный, но она всё равно сделала глоток, поставила обратно и тихо спросила: — А мистер Старк… он знал? С самого начала? Я кивнул. — Да. Практически. Мэй кивнула самой себе, но в глазах не облегчение, а боль. — Он… говорил со мной? Предупреждал? Спрашивал, готова ли я?.. – Она не повысила голос, просто произнесла, и в этом вопросе было всё: обида, усталость, тихое предательство. Я опустил голову. — Нет. Чем меньше людей в курсе, тем безопаснее для них. — И всё это время я ничего не знала. Я убирала твои вещи, стирала футболки с пятнами от… от чего, Питер? От кислоты? От костюма? От крови?.. Я спрашивала: «Ты устал?» — а ты отвечал: «Да, просто физра». И я верила, потому что хотела верить, потому что боялась, что если перестану… я потеряю тебя ещё раньше, чем ты уйдёшь. Голос у неё дрогнул. — Я не злюсь на него, — сказала она, глядя в окно. — Он сделал, что считал правильным. — Прости, — выдавил я. — Я должен был рассказать. — Да, — сказала она. — Должен был. Но… ты пришёл сегодня. Сам. Значит, ещё не поздно. Она посмотрела на меня прямо, без жалости, и сказала: — Я не хочу быть твоим «слабым звеном», Питер. Хочу быть твоим якорем, местом, куда тебе всегда захочется вернуться. Я поднял глаза и впервые за всё это время улыбнулся по-настоящему. — Тогда… иди спать. Сегодня был сложный день. И, кстати… — Она чуть помедлила. – Если увидишь Мишель… Скажи ей, что я очень надеюсь, что она не верит всему, что пишут в интернете. Потому что правда — она не в заголовках. Я встал. — Обязательно. Я уже был у двери — рука на косяке, нога в коридоре, когда Мэй тихо, почти нежно, сказала: — Питер… подожди. Я обернулся. Она всё ещё сидела на кровати, но теперь не как женщина, которая только что говорила о смерти и долге, а как Мэй, что смеялась, когда я в десятом году пытался сделать ей причёску «как у певицы из клипа», та, что подкладывала в мой ланч-бокс записки с «ты справишься», даже когда я забывал форму на физру. — Я хотела… спросить про Эм-Джей, — начала она. Я замер. — Ты… любишь её? — спросила она. Не «нравится», не «ухаживаешь». А любишь. С большой буквы. С ответственностью. Я не стал отшучиваться. Не сказал «да ладно, мы же ещё дети». Потому что в её глазах было понимание. И я… просто кивнул. — Да, наверное, я... Мэй улыбнулась. — Знаешь… когда мне было шестнадцать, я тоже думала, что любовь — это клятва. Что если ты скажешь «я тебя люблю» — значит, навсегда. Что если всё закончится — ты провалился. Но… время показало: не всегда «навсегда» — это цель. Иногда — это путь. Она помолчала, глядя на свои руки — на старое кольцо, которое давно не снимала, на морщинки у запястий, на след от ожога чайником. — Подростковая любовь… она не обязана длиться вечно, Питер. Если вы останетесь вместе — хорошо. Если нет… — она посмотрела на меня, — это не будет концом. Это будет опыт. Опыт того, как доверять, как молчать и быть услышанным, как быть рядом — без масок, без имён, без славы. И это… это очень ценно, даже если продлится один год, даже один месяц. Я стоял и молчал, потому что вдруг понял: она не говорит «не влюбляйся». Она говорит: «Влюбляйся, но не бойся быть уязвимым. Потому что даже если всё изменится, ты останешься тем, кто мог любить». — А если… — начал я, и голос чуть дрогнул, — если она решит, что ей не нужен кто-то, кто прячется? Кто не может просто… быть собой, не рискуя всем? Мэй встала, подошла и положила руку на моё плечо. — Тогда ты скажешь ей правду. Не всю. Не сразу. Но свою. Не «я — Человек-паук», а …«Я — тот, кто боится, что однажды не успеет. Кто помнит каждое твоё слово. Кто всегда будет рядом, что бы ни случилось». Я поднял глаза на Мэй. — Люди, которые видят друг друга настоящими, не бегут от правды, – продолжила Мэй. – Они… ждут, пока она станет достаточно лёгкой, чтобы её можно было держать в руках. И если она настоящая… Эм-Джей дождётся. Я не хотел. Честно, не хотел. Я уже почти вышел, почти собрался быть «в порядке», как всегда: «Да, всё нормально, Мэй, я просто устал», — но потом что-то внутри… лопнуло. Просто как последняя нить, которая держала дверцу холодильника, которую я так и не починил. Я шагнул назад, не думая, и обнял её. Не как ребёнок, который боится темноты. А как человек, который наконец-то позволил себе не держать всё в себе. Она не удивилась, не сказала «ну-ну», не погладила по голове. Она просто… обняла в ответ. Крепко. Как будто знала, что я не упаду, если хоть на секунду перестану быть сильным. И тогда — слёзы. Не жаркие, как в детстве, когда я упал с велосипеда и разбил колено. Не злые, как после первой неудачи на "стажировке", когда мне казалось, что мир издевается. А… тихие. Горячие, солёные, беззвучные — они просто пошли, как вода из-под крепко закрученного крана, который вдруг дал течь. Плечи дрожали. Я прижался лбом к её плечу, к старому халату с выцветшим узором, к запаху чая и ванильного крема, который она мажет на руки перед сном. Дом. Это был запах дома. — Прости… — прошептал я хриплым голосом . — Я… я не хотел, чтобы ты боялась. Я думал, если не скажу, ты будешь в безопасности. Что если не покажу… ты не увидишь, как мне страшно. — Ты не обязан быть бесстрашным, Питер, — сказала она, и в её голосе тоже дрожь. — Ты не обязан быть героем для меня. Я люблю тебя за то, что ты падаешь. И встаёшь. И снова идёшь. Я не отвечал. Просто дышал — её дыханием, её теплом, её присутствием. И вдруг понял, что плачу от облегчения. Потому что, может, впервые за всё это время я не один. Не «Человек-паук». Не «тот, кто должен». А просто Питер. Тот, кто может устать. Тот, кто может бояться. Тот, кто может любить и не стыдиться этого. Мэй не спешила, не отпускала. Она ждала, пока дрожь не утихла, пока слёзы не высохли на щеках, пока сердце не перестало биться так, будто пытается вырваться. Когда я, наконец, отстранился — глаза опухшие, нос заложен. Она улыбнулась. — Завтра утром, — сказала она, проводя большим пальцем по моей щеке, — я сделаю блины. С шоколадной пастой. Как в том году, когда ты получил двойку по алгебре и думал, что это конец света. — А… а если я снова получу двойку? — спросил я, и голос уже почти нормальный. — Тогда сделаю два блина.

***

Каникулы официально начались ещё позавчера, но сегодня был тот самый день: «День открытых дверей для забывчивых и сознательных». Можно было прийти, забрать остатки жизни из шкафчиков, вернуть книги, спросить у учителей, как исправить «почти пятёрку», или просто походить по пустым коридорам, как по музею собственного учебного года. Я пришёл рано: в девять утра, когда солнце уже припекало, но асфальт ещё не начал плавиться, и школьная стоянка была почти пуста — только два велосипеда у входа и старый «вольво» мистера Харрингтона у служебного. Внутри тишина, как будто здание наконец выдохнуло после девяти месяцев напряжения. Я прошёл по коридору мимо классов с приоткрытыми дверьми, за которыми слышался шорох бумаг, редкий смех, голос миссис Линч где-то вдалеке: «Да, Джейсон, ты можешь оставить это здесь, я сама выброшу» — и дошёл до своего шкафчика 189. Старый, с вмятиной от того раза, когда Флэш решил «проверить его на прочность», и царапиной посередине — от моего же рюкзака, когда я резко выдернул его перед химией и задел углом. Я открыл дверцу: сломанный карандаш, три скрепки, фотография с похода в музей науки ещё до того, как я познакомился со Старком и Эм-Джей, и… её записка. Та самая. С её самого первого дня в школе. «Ты обещал никому не говорить». Я не помнил, когда обещал, но знал кому. И тогда, не думая, написал прямо под её строкой: «Я никому и не говорил, но по-моему кто-то подслушивает». Она прочитала и посмотрела на меня так, будто я только что признался в краже её любимой ручки. Потом взяла ручку и, не отводя взгляда, написала: «Я не подслушивала, просто кто-то шептать не умеет». Я усмехнулся и написал: «Что ты слышала?» Она подняла глаза, помедлила, а потом резко, почти вызывающе ответила: «С чего это костюмы Старка – рухлядь?!» Я улыбнулся, свернул её аккуратно и положил в карман штанов. Потом закинул остатки в рюкзак, и в этот момент услышал шаги. Мимо промелькнула Стейси с Мэдди — обе в лёгких платьях, с сумками через плечо, смеются над чем-то. Стейси заметила меня и улыбнулась. — Привет, Питер, не пропадай летом, – сказала она мне и махнула. Я кивнул в ответ. Потом поворачиваю голову в ту сторону, откуда они пришли, и вижу Криса. Одного. Без компании. В спортивной форме, с сумкой через одно плечо. Очень уставшего, наверно, с тренировки. Он шёл по коридору, глядя прямо, но, заметив меня, чуть замедлился и кивнул. Я аж удивился, но всё же кивнул в ответ. Без злобы. И вдруг мимо приносится Флэш – в наушниках, с двумя пакетами в руках (видимо, забрал всё подряд), бросил на меня взгляд — быстрый, как у ящера, но усталый. Как будто и он, наконец, понял: лето — это не время для войн. Он даже не фыркнул. Просто кивнул, почти незаметно, и исчез за поворотом. Я остался один. Мимо ещё проходили какие-то ребята, что пришли пораньше, чтобы побыстрее отделаться от всех школьных дел. Я посмотрел на дверцу своего шкафчика и провёл пальцем по вмятине. «Вот и всё, — подумал я. — Мы уходим. А ты останешься. Жди нас осенью они». И вдруг почувствовал какое-то напряжение, будто кто-то на меня смотрит. Я медленно повернул голову и увидел её. Эм-Джей стояла у своего шкафчика 217, но не как обычно: не с прямой спиной, не с лёгкой усмешкой наготове. Она пряталась: когда я посмотрел, она резко отпрянула за дверцу, будто не хотела, чтобы я заметил, что она смотрела. Я улыбнулся самому себе и опустил взгляд, как вдруг услышал: — Эм, привет! А мы снова выиграли, – сказал Джейсон выходя из-за угла чуть уставший, в спортивной форме, видимо, как и Крис, с тренировки. Эм-Джей повернулась к нему и заулыбалась. — Знаешь, вы всегда выигрываете, так что я даже не удивилась, – сказала она, подкалывая друга. — Кстати, насчёт того, что ты теперь Старк... – Джейсон опустил голову, ища слова. — На самом деле, я очень удивился, но больше я удивился тому факту, что я вообще ничего об этом не знал. Я понимаю, что скорее всего это просто стечение обстоятельств, но я всё равно хочу спросить кое-что: Питер знал об этом? Эм-Джей долго не отвечала. Она металась, не зная, куда себя деть, потому что я знал с самого начала. — Да, знал, – ответила она. Я думал, что она не будет уточнять, как вдруг она говорит: — Он знал с самого начала. Джейсон просто встал в ступор. Просто нужно было видеть его лицо в этот момент. Но он все равно попытался скрыть свои эмоции, которые вырывались из него тогда, поэтому он слегка улыбнулся, поднял взгляд на меня, а потом снова перевёл его на Эм-Джей. — Слушай, я вспомнил, что оставил свои наушники в раздевалке. Пойду лучше заберу, пока кто-нибудь не подумал, что это его подарок судьбы, – сказал Джейсон, потерев затылок, и скрылся за углом. Я всё ещё стоял у своего шкафчика и не понимал, почему Эм-Джей не видит того, как Джейсон к ней относится. Хотя нет, я понимал, просто не хотел признавать. Потому что если признать, то это значит признать, что он лучше меня, он знает, как с ней говорить и о чём, он знает о ней всё, знает её с детства. Я вновь посмотрел на неё, и тогда она слегка повернулась в мою сторону, чтобы посмотреть, не ушёл ли я. Я хотел уйти, честно, я просто побоялся говорить с ней. А что бы я сказал? «Привет, как поживаешь? Теперь ты официально Старк или всё ещё Джонс?» или «О, давно не виделись, тебя ещё не преследуют журналисты?». Я идиот. Самый настоящий. — Том и Нед уже забрали свои вещи? – вдруг спросила Эм-Джей. Я повернулся к ней – она всё так и стояла у своего открытого шкафчика. — Нед забрал ещё в последний день учёбы, а вещи Тома я уже сам захватил, – я приподнял серую сумку брата. — Мэри тоже забрала в последний день, – она улыбнулась и повернулась к шкафчику, закрывая его. – А ты почему не забрал тогда? — Да не до того было, – я не мог сдвинуться с места и так и стоял у своего закрытого шкафчика. – Все вокруг только и твердили о тебе, и я совсем забыл о вещах. Да и Том всегда делает всё в самый последний момент. Эм-Джей кивнула и слегка улыбнулась, повернувшись лицом. Мы стояли друг от друга в пяти метрах и не подходили ближе. Довольно странная картина, но мне нравилось. — Я пойду, наверно, а то Мэй просила зайти в магазин по пути домой, – зачем-то начал я, хоть это и была неправда. — Да, конечно, кстати, спасибо за Весенний бал, – сказала она и, задержавшись на секунду, пошла в противоположную сторону от меня. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом, и только тогда глубоко вздохнул, будто всё это время держал воздух в лёгких. В голове крутилось: «Спасибо за Весенний бал». Как будто это было что-то простое. Как будто мы просто танцевали и всё. И тут зазвонил телефон. — Алло? — сказал я, не глядя на экран. — Пит! — голос Тома был напряжённым, почти шёпотом, хотя он явно торопился. — Ты где? У школы ещё? — Да, выхожу… почти. — Отлично. Слушай, у меня адрес Эм-Джей. Нед всё пробил, уже всё организовал, и мы едем к ней. Сейчас. Я замер. — К ней? Зачем? — Чтобы отвлечь её, идиот! — Том говорил быстро, как будто читал по бумажке. — Всё это внимание, пресса, эти слухи про «новую наследницу Старк»… она же совсем закроется, если никто не вмешается. А ты знаешь, как она умеет закрываться. — Но… мистер Старк? И Пеппер? Нам точно можно просто так заявиться? — Я сжал телефон сильнее. — Может, сначала позвонить? — Нед уже всё согласовал! — Том фыркнул. — Он говорит, мистер Старк сам предложил. Что они ждут нас. Так что бросай свои дела, оставляй сумку дома и бегом к Старкам. Я уже сажусь в такси, так что поторопись. — Подожди… — Я оглянулся на пустой школьный коридор, будто надеясь, что Эм-Джей вернётся. — А если она не захочет нас видеть? — Она не знает, что мы едем, — сказал Том тише. — И именно поэтому мы должны приехать первыми, пока она ещё не решила, что лучше быть одной. Я закусил губу. Это звучало… правильно. Слишком правильно для Тома. — Ладно, — сказал я. — Гоню домой. — Не задерживайся! — крикнул Том и бросил трубку. Я постоял ещё секунду, потом резко развернулся и побежал к выходу. По дороге достал ключи, но в голове уже не было места для страха или сомнений. Только одно: «Она не должна быть одна». Главное, чтобы она улыбнулась. Настоящей улыбкой. Той, что не прячется за дверцей шкафчика. Через пятнадцать минут, точнее, через четырнадцать минут и сорок секунд, я уже стоял у массивной двери особняка Старков. Признаться честно, я не бежал обычным путём. Я летел. Ну, почти. Несколько прыжков с крыш, парочка качелей на паутине над Центральным парком, один раз чуть не врезался в рекламный баннер с надписью «СТАРК ИНДАСТРИЗ: БУДУЩЕЕ УЖЕ ЗДЕСЬ», но, в целом, всё прошло гладко. Дверь открылась сама — Пятница, видимо, распознала мои шаги или просто решила, что я выгляжу достаточно нервным, чтобы заслужить автоматическое приглашение внутрь. В доме пахло чем-то домашним и одновременно технологичным, как будто свежесваренный кофе смешался с озоном после грозы. Я прошёл через холл и заглянул в гостиную. Там, на огромном диване, сидели Нед, Том и Мэри. Нед жестикулировал, Том смеялся, а Мэри, как всегда, сидела чуть в стороне, но улыбалась. — …и я говорю: «Мистер Старк, рамный внедорожник – это не машина, это философия!» — передразнивал Нед, цитируя фразу из нашумевшей рекламы про новый автомобиль. — Ага, особенно когда эта философия не заводится, — добавил Том. — Вы серьёзно думаете, что я не слышу, как вы обсуждаете мою коллекцию автомобилей за моей спиной? — раздался внезапно спокойный, чуть насмешливый голос. Все замерли. Из-за угла кухонного прохода, держа в руке чашку кофе и ухмыляясь уголком рта, появился Тони Старк. Он был в брюках, чёрной футболке и, как всегда, выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала «Гений, миллиардер, плейбой, филантроп». — О, мистер Старк! — вскочил Нед, чуть не опрокинув стакан с соком. — Привет, сэр! — Том вытянулся, будто по линейке. Мэри просто покраснела и потупила взгляд. Тони сделал глоток кофе и кивнул в мою сторону: — Питер, ты за старшего. Не подожгите дом. И не позволяй Неду рассказывать про свои теории заговора насчёт пиццы, – и он махнул мне рукой, – иди сюда на минутку. Тет-а-тет. Я последовал за ним в коридор, где было тише и свет падал мягче. Тони остановился у старинной картины, скрестил руки и посмотрел на меня, но уже серьёзно. — Слушай, — начал он. — Я знаю, что между вами двумя… что-то есть. Может быть. И я не против. Наверно. Но сейчас не лучшее время. Пресса, слухи, журналисты… Эм-Джей и так чувствует себя, как в аквариуме. Если вы начнёте появляться вместе на улице, и это касается вас всех, вы тоже окажетесь среди этого информационного пузыря. А он может лопнуть. Я кивнул, глядя в пол. — Я понимаю. Я… я просто хотел быть рядом, чтобы она не чувствовала себя одной. — Именно поэтому вы здесь, — сказал он. — Отвлеките её. Поговорите о чём-нибудь глупом. Закажите пиццу, которую она любит. Пусть забудет хотя бы на пару часов, что её имя теперь в заголовках. — Он вздохнул и провёл рукой по волосам. — Мне нужно ехать. Встреча с Илоном Маском — обсуждаем один тайный совместный проект. — Удачи вам, – говорю я, пытаясь разрядить обстановку. Мистер Старк похлопал меня по плечу. — Держи ситуацию под контролем. И… спасибо, что пришёл. Она тебе доверяет. Больше, чем многим. Не подведи. — Не подведу, — тихо сказал я. Он кивнул, развернулся и направился к гаражу. Я вернулся на кухню. Мэри ушла в уборную, Нед и Том сидели за столом и что-то показывали друг другу на коробках от пиццы. — Ну? — спросил Нед, заметив меня. — Что он хотел? — Ничего особенного, — ответил я, садясь за стол. — Просто напомнил, что мы здесь для того, чтобы спасти один вечер одного человека. —Да, хорошо, что пришли, – проговорил задумчиво Нед. — Что заказали? — спросил я, смотря на четыре большие коробки. — Пепперони, маргарита, четыре сыра и… — Нед замялся, будто признавался в чём-то постыдном, — гавайская. Я уставился на него. — Гавайская? Ты? С тех пор, как мы едим пиццу вместе (а это, между прочим, с шестого класса) ты всегда выбирал что-то острое, с перцем чили, халапеньо, даже однажды предложил добавить васаби. А теперь ананасы? — Ну… — Нед пожал плечами, но глаза блестели. — Это моя тайная любимая. С детства. Мама всегда заказывала её по воскресеньям. — Тайная? — фыркнул Том. — Ты же говорил, что ананасы в пицце — это преступление против человечества! — Это была тактика! — возмутился Нед. — Чтобы никто не отбирал мой кусок! Я усмехнулся, но тут в голове всплыло воспоминание: тихий день в школьной столовой, когда Эм-Джей, откинувшись на спинку стула, рассказывала, как скучает по своей любимой пицце из ларька около школы в Бостоне. — Кстати… — начал я, — Эм-Джей однажды рассказывала, какая у неё любимая пицца. Её продавали возле её старой школы, там уже сорок лет работал какой-то дедушка и готовил эту пиццу. Она, кажется, называлась «Монстр-пицца». — Звучит как название фильма ужасов, — заметил Том. — Почти. Там был целый слой маринованных огурцов, свежих помидоров, курицы-гриль, ветчины, охотничьих колбасок, немного перца, лука… и, по её словам, «огромное количество разных сыров — моцареллы, чеддера, пармезана и ещё какого-то, который плавится, как лава». — Серьёзно? — удивился Том. — Такое вообще существует? — В Нью-Йорке — да, — раздался голос Пятницы. — Я уже заказала две «Монстр-пиццы» из пиццерии «Монстрийский ларёк» на Бродвее. Доставка через тридцать минут. Мы все переглянулись. — Спасибо, Пятница, — сказал я, чувствуя, как щеки немного горят. — Не за что, Питер, — ответила она, будто с улыбкой. — И, кстати, мистер Старк просил передать: «Если кто-то уронит кусок на пол, уборка на вас». Том рассмеялся, но потом вдруг стал серьёзным. — Кстати, как ты там с вещами? Успел забрать? Я вздохнул и сел на стул, положив руки на колени. — Ну, я забрал, но ещё я видел Эм-Джей… я тогда стоял у шкафчика, как идиот, будто мне ноги приклеили к полу. Мы немного поговорили про вещи… А потом она сказала «Спасибо за Весенний бал» и ушла. Я даже не смог нормально ответить. Просто кивнул, как деревянный. — Ты мститель, чувак, — вмешался Нед, положив руку мне на плечо, — Если кто и может охмурить девчонок, это ты. Ты буквально спасал город не одну тысячу раз. А теперь боишься сказать «пожалуйста»? — Это не то же самое, — пробормотал я. — Там всё понятно. А здесь… здесь я просто Питер. Полный лузер рядом с Джейсоном. — Ага, конечно, — фыркнул Том. – Особенно когда ты можешь просто прыгнуть к ней в окно и сказать: «Привет, я твой сосед-герой», – проговорил он, очень эмоционально жестикулируя руками. — Может, сначала дождёмся пиццы, — сказал я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — И можем перейти в гостиную.

***

Дорога домой была тише, чем обычно, но не потому что Хэппи молчал. Он, напротив, старался отвлечь меня от всего: включил Рианну, the Weeknd, Katty Perry, Джастина Бибера. Но я не пела, как делала бы это до этого всего. Я сидела у окна, прижав колени к груди, и смотрела, как Нью-Йорк проплывает мимо. Всё изменилось за три дня. Три дня назад я была просто Мишель Джонс-Уотсон, для друзей просто Эм-Джей: обычная ученица, любительница документалок, антиутопий и ромкомов, девушка, которая теряла ключи от шкафчика и писала эссе по литературе за час до сдачи. А теперь… теперь я Мишель Старк. Я вообще узнала об этом всём в кладовке школы. Сначала туда меня затащил Крис, уже зная, кто я, а потом меня нашёл Питер и показал статью в интернете. Дальше все вокруг смотрели на меня как-то по-другому, а у выхода меня вообще ждала толпа журналистов. Потом началось кое-что пострашнее: утечка документов, мой год рождения, фото из детства (откуда они их взяли?!), имя моей мамы, адрес школы в Бостоне. И всё это за 48 часов! Теперь мой инстаграм взорвался. Подписчики выросли с 312 (не тысяч) до 598 тысяч. Люди писали: «Ты такая красивая, как настоящая принцесса!», «Наконец-то Старк показала своё лицо!», «Ты заслуживаешь лучшего, чем этот город!». Но были и другие: «Подделка», «PR-ход перед запуском нового Железного человека», «Она даже не похожа на него». Я не открывала телефон с утра. Просто не могла. Каждое уведомление казалось ударом. Я не хотела быть самой обсуждаемой личностью, хоть и мечтала о большой аудитории на Ютубе лет так в одиннадцать. — Ты молодец, Эм-Джей Джонс-Уотсон, — тихо сказал Хэппи, глядя на меня в зеркало. — Просто… держись. Всё уляжется. Я кивнула. Хотела сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Он не знал, как трудно быть замеченной, когда ты всю жизнь старалась быть незаметной. Как больно, когда твоё прошлое выворачивают наизнанку, а будущее уже пишут за тебя. Он остановился у входа в дом, вышел первым, открыл мне дверь и проводил до крыльца. — Мне пора, — сказал он, глядя на часы. — Тони попросил приехать – встреча с Илоном Маском. — Спасибо, что отвёз. Я улыбнулась — слабо, но всё же. — Всегда, — ответил он, потому что он не просто водитель. Он — часть семьи. Даже если я недавно узнала, что эта семья теперь моя. Я достала ключи, открыла дверь и замерла. В прихожей стояло несколько пар обуви, которых здесь раньше не было. Кроссовки Тома — Air Jordan, красные с белыми полосками, которые я подарила ему, когда мы были в кофейне в центре. Рядом — потёртые кеды Неда, с отклеивающейся подошвой и пятном от кофе. Чуть в стороне — чёрные кроссовки Питера. Изношенные, с потёртой подошвой, но аккуратно поставленные у стены, как будто он боялся занести грязь. И рядом — балетки Мэри, аккуратные, как всегда. Сердце ёкнуло. Я положила сумку на скамью и пошла по дому. Хотела побыть одна, не открывать телефон, не читать заголовки в роде «Тайная дочь Старка: правда или PR-ход?», не видеть комментарии вроде «она слишком обычная, чтобы быть его ребёнком». Но… глубоко внутри, там, где стыд и усталость не могли добраться, я почувствовала облегчение. Они пришли без приглашения, без повода. Просто… пришли. Не как фанаты. Не как журналисты. Не как люди, которым нужно что-то от меня. А как друзья. Как те, кто знает, что я пью чай без сахара, что я боюсь пауков, что я всегда беру последний кусок пиццы, но никогда не признаюсь. Я вошла в гостиную и сразу попала в объятия. — Эм-Джей! — Том буквально влетел ко мне, обхватил за плечи и чуть не поднял в воздух. — Ты в порядке! И даже не выглядишь болезненно. Мы уже думали, тебя похитили инопланетяне! — Или журналисты, — добавил Нед, тоже подскочив и приобняв меня сбоку, как будто мы не виделись год, а не два дня. — Ты даже не представляешь, сколько раз мы проверяли, не взорвался ли твой инстаграм окончательно. Я коротко, но довольно нервно рассмеялась. — Я в порядке. Просто… не хочу быть «Мишель Старк». Хочу быть просто Эм-Джей. — Ты и есть просто Эм-Джей, — сказал Нед, отпуская меня. — Даже если весь мир решил, что ты теперь принцесса Железного человека. И тут я подняла глаза и встретилась взглядом с Питером. Он сидел на диване, держа в руках кусок пиццы. Пепперони, если не ошибаюсь. Колбаска торчала сбоку, как маленький трофей. Он ел медленно, почти задумчиво, но глаза… глаза были прикованы ко мне с того самого момента, как я переступила порог, как будто проверял, жива ли, цела ли, та ли. Я отвела взгляд первой, потому что в его глазах было что-то, чего я не знала, как назвать – не надежда, не страх, а что-то между. Что-то, что заставляло меня хотеть подойти и спросить: «Ты всё ещё думаешь, что я — твоя слабость?» Но я не подошла. И тут лёгкие шаги, и Мэри обняла меня сзади, прижавшись щекой к моему плечу. — Ты выглядишь уставшей, — прошептала она. — Есть немного, — ответила я, и это прозвучало глупо. Мы сели. Я — на край дивана, подальше от Питера, но так, чтобы видеть его. Он сидел всё ещё с пиццей в руке, но уже не ел, а просто держал, как будто забыл, зачем взял. — Ну что, — начал Том, усаживаясь на пол, — как тебе жизнь знаменитости? — Ужасно, — честно сказала я. — Сегодня утром по пути ко входу школы ко мне подошла женщина с микрофоном и спросила: «Правда ли, что вы ненавидите Нью-Йорк?». Я сказала: «Нет, я просто не люблю, когда меня спрашивают глупости утром». — И что она сделала? — спросил Нед. — Записала это как цитату и уехала, — вздохнула я. — Теперь, наверное, в TikTok: «Дочь Старка ненавидит утро». И ещё, как на зло, я выглядела просто ужасно. Не выспалась вообще. Волосы, как после урагана, лицо бледное, под глазами синяки, как будто я неделю не спала. И ещё в старой футболке, которая уже вся в катышках. Короче, я была... неухоженной. Просто ужас. И тут смешок. Громкий. Неожиданный. Почти смешной. Я повернулась. Питер сидел на диване, всё ещё с куском пиццы в руке, но теперь он смотрел в потолок, будто пытался сделать вид, что это не он. Щёки у него горели. — Что смешного? — спросила я, нахмурившись. — Ты что, считаешь, что я должна была надеть вечернее платье для того, чтобы забрать вещи со школы? — Нет! — быстро сказал Питер, чуть поперхнувшись. — Просто... Эээ... я имею в виду... ну, ты всегда выглядишь... Он запнулся и посмотрел на Неда – тот еле сдерживал улыбку, на Тома – тот уже откровенно хихикал, на Мэри – она смотрела на него с таким выражением, будто говорила: «Ну давай, скажи уже». — Ладно, — выдохнул он, опустив глаза. — Просто... я видел тебя буквально через пару минут после этого. В школе. Ты стояла у шкафчика, и... Он замолчал. — И? — подтолкнула я, хотя сердце уже начало биться быстрее. — И ты выглядела... — он сделал паузу, будто подбирая слово, которое не выдаст слишком много, — ...мило. Тишина. — Мило? — переспросила я, почти шёпотом. — После бессонной ночи? В этой футболке? С растрёпанными волосами? — Да, — сказал он, и в его голосе не было ни издёвки, ни лести. Только честность. — Ты выглядела... настоящей. Я не знала, что сказать. Хотелось отшутиться: «О, Паркер, ты, наверное, был ослеплён солнцем». Но слова застряли в горле. — Ты... правда так думаешь? — спросила я. Он кивнул. Моё сердце сделало сальто в груди, но я сразу остановила себя от странного потока пугающих мыслей. Я и этот молодой человек невзлюбили друг друга с первой встречи. Именно с ним всё изначально пошло наперекосяк. Тогда почему сейчас я схожу с ума от его слов и взгляда? — А ты хоть что-нибудь постила? — спросила вдруг Мэри, пытаясь разрядить обстановку. Я встрепенулась. — Нет. Не могу, – я прикрыла глаза. – Каждый раз, когда открываю телефон, мне кажется, что я должна быть… идеальной, а я не идеальная. Я теряю ключи, путаю имена учителей, иногда плачу от усталости в душе. Кто захочет следить за этим? — Мы, — сказал Нед. — Мы уже подписались. Все четверо. Кстати, вот Том ведёт свою страничку. Хотя у него там только три поста — и все про бургеры. — Эй! — возмутился Том. — Один про бургер, один про кроссовки, и один, когда я написал: «Если вы читаете это, значит, я жив». — Это было после того, как ты упал с велосипеда, — напомнил Питер, и в его голосе была лёгкая усмешка. — Да, но это был эпический падёж! — парировал Том. — Я бы мог стать мемом. — Ты и так мем, — сказала я, и впервые за два дня почувствовала, как напряжение в груди немного отпускает. Мы болтали ещё немного — про школу, про то, как Флэш пытался продать «эксклюзивное интервью с лучшим другом дочери Старка (то есть собой)» за пять долларов. И вдруг Том сказал: — Кстати… помнишь, на балу ты дала Джейсону пощёчину? Я замерла. Это был неожиданный вопрос. Очень даже неожиданный. — Прямо перед тем, как уйти. Он что-то сказал, а ты — бам! И пошла к машине, – продолжил Том. — Ты сказала ему: «Не лезь не в своё дело», и дала пощёчину так, что у него щека мгновенно покраснела, – очень эмоционально сказал Нед. — Почему? — спросила Мэри. Я задумалась. В голове всплыл коридор. Тёмный. Тихий. Музыка из зала. И Питер, который держал меня за плечи и говорил: «Ты — моя слабость… Я боюсь потерять тебя». — Он… — начала я медленно, — …он сказал, что Питер просто играет со мной. Что он использует меня, чтобы быть ближе к Старкам. Что я просто способ привлечь внимание. — Что?! — воскликнул Том. — Джейсон так сказал?! — Ну, не прямо так, — поправилась я. — Он сказал: «Ты же понимаешь, что он не может быть рядом с тобой просто так? Теперь, когда ты — Старк, он вдруг стал таким… внимательным». И я… я просто взорвалась. — Понятно, — сказал Том, и в его голосе появилось что-то странное. — Он всегда так. С тех самых пор, как перешёл в нашу школу, он старается быть рядом с тобой. Помогает с вещами, приносит кофе, запоминает… — Ну, мы же друзья, — сказала я, но голос дрогнул. — Друзья не ревнуют, — сказал Том. — Особенно не ревнуют к парню, который, по их мнению, «просто использует тебя». — Том, — предупредила Мэри, — не лезь. — Я не лезу! — возразил он. — Я просто говорю: если бы Джейсон не чувствовал к ней чего-то большего, он бы не стал так говорить про Питера. Это же чистая ревность. Я посмотрела на Питера. Он молчал, смотрел в пол, но пальцы сжали край пиццы так, что сыр потёк по руке. Он даже не заметил. — А ты что думаешь? — спросил Том, повернувшись к брату. — Ты же видел, как он на неё смотрит. Питер поднял глаза. — Я думаю… — начал он, и голос был тише обычного, — …что если бы он действительно знал её, он бы не стал так говорить. Потому что она не та, кого можно использовать. Я смотрела на него, и в груди что-то перевернулось. Он не защищал себя. Он защищал меня от чужих слов, от чужих предположений. Даже если сам не верил, что достоин быть рядом. — Ты… — начала я, но не знала, что сказать. — Я просто говорю правду, — перебил он. — Больше ничего. — Ты что, ревнуешь? — вдруг спросил Нед, глядя на друга. Питер покраснел. — Нет. Конечно, нет. Почему я должен? — Потому что ты смотришь на неё так, будто боишься, что кто-то другой скажет то, что ты не решаешься сказать сам, — ответила Мэри. — Мэри! — сказала я, но уже поздно. Питер встал и положил остатки пиццы на тарелку. — Мне пора. Мэй ждёт. — Ты же только пришёл! — возразил Нед. — Я… просто зашёл, — сказал он, не глядя на меня. — Убедиться, что с вами всё в порядке. — С нами? — повторила я. — Или со мной? Он замер. Потом тихо сказал: — Со всеми. Вы мои друзья, а друзья не бросают друг друга, когда мир начинает рушиться. И, Том, позвони, когда домой соберёшься – я тебя встречу. И он ушёл, захлопнул дверь. Не сильно, но достаточно, чтобы мы все услышали: «Мне плевать». — Он дурак, — сказала я, фыркнув. — Да, — согласился Том. — Но дурак, который помнит твою любимую пиццу. — Что? – я приподнялась. — Мы заказали «Монстр-пиццу», как в Бостоне, – сказал Том абсолютно серьёзно. — С маринованными огурцами, курицей-гриль, ветчиной, охотничьими колбасками и лавой из сыра. Пятница всё организовала. — Не гоните, — я закрыла рот ладонью, не веря их словам. — Вы же не могли… Откуда вы вообще знаете про эту пиццу? — Питер рассказал, — сказал Нед, ухмыляясь. — В деталях. Даже про дедушку, который её готовит сорок лет. Я замерла. Он запомнил. — Он… — начала я, но не успела договорить, так как прозвенел звонок в дверь. — Пицца! — вскрикнула я, уже вскакивая с дивана. Сердце забилось быстрее — не от голода, а от чего-то другого. От надежды, что хоть что-то в этом дне пойдёт просто, глупо, по-настоящему. Я даже не посмотрела в глазок, а просто распахнула дверь и застыла. На пороге стоял Питер. Тот самый, что ушёл две минуты назад. Руки в карманах, взгляд чуть в сторону, будто он случайно забрёл не туда. — Я забыл свой телефон, — сказал он, голос чуть хриплый, как будто проглотил слова. Он понимал абсурдность всей этой ситуации, поэтому старался не смотреть мне в глаза. Я молча посмотрела на тумбочку у двери. Там лежал его телефон. Чёрный, с треснувшим стеклом, который он так и не починил, потому что «и так работает». — Ты… — начала я, не зная, злиться или смеяться. — Ты реально вернулся за телефоном? — Ага, — кивнул он, но не двинулся с места. — Очень важный телефон. Без него я… ну, ты понимаешь. — Нет, не понимаю, — сказала я. — Ты же только что ушёл. Сказал, что тебе плевать. А теперь стоишь здесь, как… — Как дурак? — подсказал он, и в уголках глаз мелькнула улыбка. — Именно. Он вздохнул, наконец подошёл, взял телефон с тумбочки… и не ушёл. Просто стоял и смотрел на меня. А я на него. И в этот момент я вдруг поняла: он не забыл телефон. Он забыл уйти. Он уходит, не потому что ему плевать. Он уходит, потому что не может остаться и делать вид, что всё в порядке. И мне вдруг захотелось всё ему сказать – о всех своих странных мыслях, о своём сне про наш поцелуй на Титанике, о том, что именно он украл мой первый, самый настоящий поцелуй. — Питер... — Мне нужно уйти. Мы сказали это одновременно, и Питер на секунду зажмурился. Я уже не хотела ничего ему говорить и просто сказала: — Прикрой за собой дверь, – и, не обернувшись, вернулась в гостиную – одна и без пиццы.