Тени и Ладанки

Весна в Хогвартсе принесла с собой не только аромат цветущего шиповника, но и странную, трепетную тайну, которая окутала Хисоль. Началось с маленькой, изящной шкатулки, появившейся на её прикроватной тумбочке однажды утром. Внутри, на чёрном бархате, лежал засушенный цветок вишни, такой хрупкий, что казалось, он рассыплется от одного прикосновения. Ни записки, ни имени. Затем последовали другие дары. Тонкий шёлковый платок с вышитыми серебряными драконами. Старинная книга восточных стихов о любви и потерях, где некоторые строчки были подчёркнуты с такой деликатностью, что лишь она могла заметить. Ароматические свечи с запахом цветущей сливы и сандала — ароматами, которые напоминали ей о доме, о тех самых закрытых собраниях, где она впервые его увидела. Но главным были письма. Не любовные послания, полные пафоса и клятв. Короткие, отрывистые строчки, написанные элегантным, сдержанным почерком. «Твои глаза сегодня были полны озёрного света». «Я видел, как ты улыбнулась солнцу в библиотеке. Редкость». «Твоя магия пахнет дождём и тайной». Они приходили без подписи, появляясь в её учебниках, в кармане мантии, будто призрачный поклонник знал каждое её движение. И она знала. Кто ещё мог быть так краток, так пронзительно точен? Кто ещё мог знать эти тонкие, восточные детали, которые были нитью, связывающей их с самого начала? Это мог быть только он. Тэхён. Её мир, обычно такой серый и подчинённый его воле, внезапно наполнился цветом. Она ловила себя на том, что улыбается без причины, её шаги стали легче. Она начала смотреть на него не украдкой, не с робостью, а с тихим, сияющим счастьем, которое она не могла скрыть. Он это заметил. Как мог не заметить? Её взгляд, всегда такой осторожный, теперь сиял на него через Большой зал, на уроках, в общей гостиной. В нём было какое-то глупое, детское обожание, которое бесило его своей искренностью. Он ловил её взгляд и хмурился, пытаясь понять, что случилось. Она становилась... светящейся. И это сияние было направлено на него, словно луч прожектора, от которого он инстинктивно хотел увернуться. Он ничего не говорил. Не спрашивал. Но его собственное поведение стало ещё более жёстким, отстранённым. Он видел, как её сияние немного меркнет под его холодностью, но затем снова разгорается, когда она, видимо, получала очередную ладанку или записку. Это начало его по-настоящему раздражать. Что за идиотская игра? Кульминацией стало письмо, появившееся у неё в день окончания учебного года. Тот же почерк. Всего одна строка: «Встретимся после заката. «Паук-шептун», Хогсмид. Жду». Сердце её забилось как сумасшедшее. «Паук-шептун» был не самым романтичным местом, но это было уединённо. И это было так на него похоже — выбрать место, где их вряд ли увидят. Её пальцы дрожали, когда она перечитывала записку. Он назначил ей свидание. Она надела своё лучшее платье — тёмно-синее, простое, но оттенявшее бледность её кожи и зелень глаз. Она не стала делать сложную причёску, лишь распустила волосы, как он, казалось, любил. Вся гордая, полная надежды и страха, она вышла в Хогсмид под предлогом последних покупок. «Паук-шептун» был полупуст. В углу, у камина, за столиком сидел он. Тэхён. Он был здесь. Это подтвердило все её догадки. Её лицо озарила такая яркая, такая беззащитная улыбка, что он, подняв на неё взгляд, на мгновение застыл. Он видел здесь кого-то? Или... её? Она подошла к его столику, её сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Тэхён-ссонг, — прошептала она, счастливая и смущённая. — Я получила твоё письмо. Он смотрел на неё с тем же холодным недоумением, что и последние недели. Его брови слегка сдвинулись. — Какое письмо? Лёд тронулся у неё под ногами. — Ты... ты не присылал мне записок? Подарков? — её голос дрогнул. — Нет, — его ответ был коротким и безжалостным, как удар ножом. — Я не трачу время на такие глупости. Она отшатнулась, словно её ударили. Весь её сияющий мир рухнул в одно мгновение. Она стояла, чувствуя, как жгучий стыд заливает её щёки. Она так дурачилась! Так наивно верила! А он... он даже не понимал, о чём она говорит. — Я... прости, — выдавила она. — Я ошиблась. Она повернулась и, не видя от слёз, пошла к свободному столику в самом тёмном углу таверны. Она села, спиной к нему, и приказала у официантки самое крепкое сливочное пиво, какое было. Она не смотрела на него. Она не могла. Она просто сидела и ждала. Ждала того, кто на самом деле написал эти письма. Её таинственного поклонника. Минуты тянулись, превращаясь в муку. Она заказала ещё один напиток, затем ещё. Горьковатая сладость алкоголя притупляла остроту стыда и боли. Она пила быстро, отчаянно, чувствуя, как тепло разливается по телу, а голова становится тяжёлой. Никто не подходил. Ни один человек в таверне не смотрел на неё с узнаванием. Тэхён наблюдал за ней из своего угла. Он видел, как её спина, сначала напряжённая, обмякла. Видел, как она заказывает напиток за напитком. Видел, как она начинает покачиваться на стуле. И его ярость, тлеющая всё это время, наконец взорвалась. Он резко встал и направился к её столику. Он схватил её за руку выше локтя с такой силой, что она вскрикнула. — Хватит, — его голос был низким и ядовитым. — Мы уходим. — Нет! — она попыталась вырваться, её слова заплетались. — Я жду... он должен прийти... — Никто не придёт! — прошипел он, притягивая её к себе так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал запах алкоголя от её дыхания. — Ты сидишь здесь, одна, напиваешься в стельку, как последняя ш... Зачем ты вообще сюда пришла? В надежде, что какой-то подонок явится и воспользуется тобой? Слёзы снова хлынули из её глаз, горькие и пьяные. — Я думала... я думала, это был ты! — рыдая, выкрикнула она, не в силах сдержаться. — Все эти письма... подарки... кто ещё мог написать такие вещи? Кто ещё мог знать? Я думала... я думала, ты наконец... Она не смогла договорить, её голос сорвался на надрывном всхлипе. Он замер. Его ярость, казалось, наткнулась на невидимую стену. Он смотрел на неё — пьяную, униженную, плачущую из-за него. Из-за призрака, которого она приняла за него. Вся её дурацкая, сияющая радость последних недель была не чем иным, как верой в него. Глупой, наивной, но абсолютной верой. — Идиотка, — прохрипел он, но в его голосе уже не было гнева. Было нечто сломленное, усталое. — Я никогда не стал бы писать тебе такие вещи. — Но я хотела, чтобы это был ты, — прошептала она, и её голос был полон такой тоски, что его собственное сердце, холодное и закованное в лёд, дрогнуло. Он не сказал больше ни слова. Он резко, почти грубо, притянул её к себе и прижал её мокрое от слёз лицо к своей груди. Его объятие было жёстким, в нём не было нежности, лишь какое-то отчаянное, яростное принятие. Он держал её так, пока её рыдания не стали тише, пока она не обмякла вся в его объятиях, обессиленная и пьяная. Затем он отстранился, взял её лицо в свои руки и поцеловал. Это не был поцелуй страсти или нежности. Это была печать. Печать молчаливого, невысказанного признания. В нём была горечь её слёз, вкус сливочного пива и что-то ещё — тяжёлое, тёмное и безвозвратное. — Ты принадлежишь мне, — прошептал он ей в губы, и это звучало не как угроза, а как констатация единственной незыблемой истины в её разрушенном мире. — Только мне. Запомни это раз и навсегда. Забудь о призраках. Он подхватил её на руки — она была лёгкой, как пух, — и вынес из таверны, оставив за спиной тень неназванного поклонника и осколки её наивных надежд. Она обвила руками его шею, прижалась к его плечу и закрыла глаза. Было больно. Унизительно. Но в его объятиях, в его грубом поцелуе, была единственная правда, на которую она могла опереться. Пусть это было обладание, а не любовь. Но это было что-то. И в её разбитом сердце этого «чего-то» в тот момент было достаточно.