Зелье смерти

Тишина после была иной — густой, липкой, наполненной запахом их тел и быстрым, постепенно замедляющимся стуком двух сердец. Он лежал на спине, одна рука всё ещё покоилась на её голом животе, пальцы слегка вдавливались в мягкую кожу. Его дыхание уже почти выровнялось. Её волосы были разметаны по его груди, она лежала, прислушиваясь к отдающимся внутри неё ударам его сердца, пытаясь удержать это мимолётное, хрупкое чувство единения. Его пальцы начали двигаться — медленно, почти лениво, скользя по её боку, поднимаясь к рёбрам, затем опускаясь к тазу. Это был не предварительный ласке, а что-то иное. Проверка. Отметка территории. Потом он наклонился и коснулся губами её плеча, затем ключицы. Его язык провёл влажную дорожку по её коже, солёной от пота. Он целовал её без страсти, но с каким-то странным, сосредоточенным вниманием, будто запечатывая каждый сантиметр. — Вставай, — его голос прозвучал тихо, но без следов сонливости. Она недовольно промычала, прижимаясь к нему сильнее. Она хотела остаться в этой пузыре тепла и пустоты. — Хисоль. Вставай, — повторил он, и в тоне появилась привычная сталь. Она вздохнула и приподнялась на локте. Он уже сидел на краю кровати, его спина, покрытая сетью старых шрамов и свежих царапин от её ногтей, была к ней обращена. Он протянул руку к тумбочке и взял небольшой флакон из тёмного стекла с серебряной пробкой. Внутри переливалась густая, мерцающая жидкость цвета тусклой лаванды. Он повернулся к ней и протянул флакон. — Выпей. Она знала, что это. Видела этот флакон каждое утро после их ночей. Противозачаточное зелье. Особое, сильное, заказанное у лучших мастеров-зельеваров Континента. Оно не вызывало тошноты, не нарушало цикл. Оно просто делало её пустыней. Надёжно. Безжалостно. Обычно она принимала его молча, как часть ритуала. Но сегодня что-то ёкнуло внутри. Может, из-за той жуткой свадьбы, из-за взгляда красных глаз, из-за давящего ожерелья, которое она теперь носила, не снимая. Может, просто потому, что устала. — А если… я не хочу? — прошептала она, глядя не на зелье, а на его лицо. Он не изменился в лице. Лишь его глаза, тёмные и непроницаемые, сузились на долю секунды. — Это не вопрос желания. Это необходимость. — Почему? — её голос окреп, в нём прозвучала редкая для неё дерзость. — Мы же женаты. По всем законам, и твоим, и моим. Разве не естественно… — Естественно? — он перебил её, и его голос стал опасным, мягким. — В мире, который я помогаю строить? В мире, где я каждую ночь рискую быть убитым, схваченным, подвергнутым пыткам, которые ты не можешь себе вообразить? Ты думаешь о «естественном»? — Он сделал паузу, его пальцы сжимали флакон так, что костяшки побелели. — Ребёнок — это уязвимость. Смертельная. Для него. Для тебя. Для меня. Он станет рычагом, крюком, мишенью. Сам Тёмный Лорд дал понять: красивая слабость может быть инструментом. Но ребёнок… ребёнок — это не инструмент. Это катастрофа. Он говорил холодно, логично, выверенно. Как стратег, оценивающий поле боя. В его словах не было сомнения. — Представь, — он наклонился к ней, и его глаза были совсем близко, — они придут. Те, кто против нас. Или… Он прикажет. Чтобы проверить мою преданность. Чтобы наказать. И у них в руках окажется не просто твоя жизнь. А жизнь того, кто будет зависеть от тебя полностью. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы из-за меня, из-за моего выбора, маленькое, беззащитное существо заплатило цену? Она смотрела на него, и её протест таял, сменяясь леденящим ужасом. Он не просто говорил о гипотетической угрозе. Он описывал реальность своего мира. Мира, в котором он был солдатом, а солдатам не положены семьи. Только заложники. — Я бы защитила… — начала она слабо. Он усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь. — Ты сильна, моя девочка. Но не настолько. Я не настолько. Никто не настолько. Единственный способ защитить — не создавать цель. — Он потряс флаконом. — Это и есть защита. Самая надёжная. Выпей. Она взяла флакон. Стекло было холодным. Она откинула голову и выпила залпом. Зелье было густым, с горьковатым послевкусием полыни и чего-то металлического. Оно обжигало горло, спускаясь внутрь, и она почувствовала, как по телу разливается странная, пустая прохлада. Как будто что-то внутри неё закрывалось, запечатывалось навсегда. Он наблюдал, как она глотает, и его лицо потеряло часть напряжённости. Он взял у неё пустой флакон, поставил на место, а затем притянул её к себе. Он обнял её, прижал её голову к своей груди. Его руки гладили её спину, волосы. Жест был нежным, почти утешительным. — Это правильно, — прошептал он ей в волосы. — Ты и я. Нас достаточно. Нам не нужен третий в нашем мире. Наш мир и так слишком мал, чтобы делить его с кем-то ещё. Она лежала в его объятиях, чувствуя, как горечь зелья смешивается с горечью на языке. Он был прав. Как всегда прав в своей чудовищной, безжалостной логике. Он строил крепость вокруг них двоих, а дети были слабым местом в стене, брешью, через которую мог хлынуть ужас. И он замуровывал эту брешь заранее. Даже ценой её материнства. Даже ценой будущего. Она закрыла глаза. Внутри неё теперь была не просто пустота. Было холодное, стерильное поле, на котором никогда не взойдёт жизнь. Он лизал её шею, целовал виски, прижимал так крепко, будто хотел вдавить её в себя, сделать частью своего тела, чтобы ничто, даже возможность новой жизни, не могло её отделить. Это была любовь уродца, который обрубал конечности любимому, чтобы того было легче носить с собой в своей тюрьме. И она, как всегда, принимала эту любовь. Потому что другой у неё не было. Потому что в мире, где он служил Тёмному Лорду, быть бесплодной было не проклятием, а единственной возможной благодатью. Она обняла его за шею, чувствуя под пальцами выпуклые линии татуировки-клятвы, и думала, что их союз действительно был совершенен. Они были двумя половинками одного целого — тёмного, изуродованного, обречённого, но неразрывного. И место для третьего в нём действительно не было. Никогда.