Незваный гость

Тишина в их спальне была натянутой, как струна перед срезом смычка. Тэхён лежал на спине, уставившись в тёмный балдахин, но всё его существо было сосредоточено на ней. На Хисоль, которая лежала, отвернувшись к стене, с неестественной неподвижностью. Она дышала слишком ровно, чтобы спать. Его подозрения, как ядовитые ростки, пробились неделю назад. Он заметил мелочи. То, как она чуть дольше обычного смотрела на пустой флакон от зелья перед тем, как спрятать его. Как однажды утром, ещё в постели, она внезапно побледнела, схватилась за рот и с трудом подавила рвотный спазм, списав потом всё на «несвежий ужин». Как её всегда безупречное чутьё на его настроение стало давать сбои — она могла вздрогнуть от его неожиданного прикосновения, хотя раньше чувствовала его приближение за милю. И сегодня. Сегодня он всё понял. Он взял её с обычной для себя яростью, голодом, смешанным с потребностью стереть с лица земли весь внешний мир, оставив только их двоих в их тёмном алькове. Но она… она сопротивлялась. Не отталкивала — она никогда не смела. Но её тело стало упругим барьером. Она не позволяла ему погрузиться слишком глубоко, её руки, обычно цепкие, гладили его плечи с какой-то умоляющей осторожностью, её шёпот между прерывистыми вздохами был не страстным, а испуганным: «Тихо… аккуратнее… не так сильно…» А потом, когда он, уже на грани, прижал её к матрасу, он почувствовал под ладонью, лежавшей на её обычно плоском животе, едва уловимую, но новую выпуклость. Напряжение, упругость, которой раньше не было. Он замер. Ярость сменилась леденящим, абсолютным знанием. Он откатился от неё, сел на край кровати, спиной к ней. В комнате повисло молчание, густое и тяжёлое. — Когда? — спросил он, и его голос прозвучал чужим, ровным, как поверхность гроба. Она не ответила. Он услышал, как за своей спиной перехватило дыхание. — Когда у тебя были последние месячные, Хисоль? Тишина. Потом шёпот, полный такого ужаса, что даже его оледеневшее сердце дрогнуло: — Два… два с половиной месяца назад. Он закрыл глаза. Два с половиной месяца. Значит, она знала. Все эти недели она носила в себе эту бомбу, эту смертный приговор себе и… ему. И молчала. Он медленно повернулся. В слабом свете ночника её лицо было залито слезами, глаза, огромные и полные животного страха, смотрели на него, как на палача. — Ты перестала пить зелье, — это было не вопрос, а констатация. Она кивнула, сжавшись в комок, пытаясь стать меньше. — Я… я хотела… — Что ты хотела? — его голос оставался тихим, но в нём нарастала волна чего-то чудовищного. — Ребёнка? В этом мире? Со мной? Ты с ума сошла? Ты решила собственными руками вырыть нам могилу? Он встал, и его тень накрыла её целиком. Теперь он не сдерживался. Страх, холодный, парализующий страх за неё, выливался в чистый, белый гнев. — Ты думала о чём-нибудь вообще, кроме своих глупых, девичьих фантазий? О том, что это значит? Он узнает. Узнает обязательно! И тогда… — он сделал шаг к кровати, и она вжалась в подушки. — Тогда он не просто убьёт тебя. Он заставит меня смотреть. Он использует этого ребёнка, чтобы вывернуть меня наизнанку, чтобы сломать, чтобы доказать, что у его слуг не может быть ничего своего, ничего святого! Ты поняла? Ты не просто забеременела. Ты подписала нам всем троим смертный приговор! — Я хотела оставить тебе часть себя! — выкрикнула она сквозь рыдания, и в её голосе прозвучала отчаянная смелость. — Если с тобой что-то случится… если тебя не станет… у меня бы осталось… что-то живое! Часть тебя! Ты же всё время в опасности! Её слова, такие наивные, такие эгоистичные и такие чудовищно искренние, добили его. Он увидел не предательство, а жалкую, отчаянную попытку ухватиться за жизнь, за будущее в мире, который он сам для них построил — мире без будущего. — Идиотка, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней ярости. Была усталость. Бесконечная, вселенская усталость. — Ты думаешь, он позволит ему жить? Части меня? Это будет первое, что он уничтожит, чтобы показать, кто здесь хозяин. Ты не сохранила часть меня. Ты создала для него идеальную мишень. Он отвернулся, схватившись за волосы. В голове проносились планы, один безумнее другого. Скрыть? Невозможно. Сделать аборт тайно? Рискованно, могут проследить. Бежать? Куда? От Тёмного Лорда не убежишь. За его спиной раздались тихие, надрывные всхлипы. Он обернулся. Она сидела на кровати, вся сгорбленная, трясущимися руками обхватив свой ещё плоский, но уже предательский живот. Слёзы катились по её щекам ручьями, но она не издавала громких звуков — просто тихо разрушалась изнутри от собственной глупости и ужаса. Вся его ярость ушла, оставив после себя пустоту и холодный, острый, как бритва, страх. Страх за неё. За это крошечное, нежеланное существо внутри неё. За хрупкую иллюзию их мира, которая вот-вот рухнет. Он подошёл к кровати. Медленно. Она вздрогнула, когда он сел рядом. Он не касался её. Просидел так несколько минут, слушая, как её рыдания постепенно стихают, переходя в тихие, прерывистые всхлипы. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он наконец, и его голос был просто голосом. Усталым, лишённым всякой интонации. — Меня тошнит по утрам, — прошептала она, не глядя на него. — И… и кружится голова иногда. И… я очень боюсь. Последняя фраза прозвучала так по-детски прямо, что что-то дрогнуло в его груди. Он вздохнул, долгим, тяжёлым выдохом, будто пытаясь выдохнуть всю свою ярость, весь страх, всю невозможность этой ситуации. Затем он поднял руку и осторожно, почти нерешительно, положил её ей на голову. Она замерла. Он провёл пальцами по её спутанным, влажным от слёз волосам, потом опустил руку, обнял её за плечи и притянул к себе. Она сопротивлялась секунду, потом обмякла, уткнувшись лицом в его шею, её тело снова затряслось от беззвучных рыданий. — Дурочка, — повторил он уже беззлобно, почти нежно, целуя её в макушку. — Глупая, безнадёжная дурочка. Он держал её так, пока она не выплакалась. Потом отстранился, взял её лицо в свои ладони и заставил посмотреть на себя. Её глаза были опухшими, красными, полными страха и вопроса. — Слушай меня внимательно, — сказал он, и в его глазах горел холодный, решительный огонь. — То, что ты сделала, было величайшей глупостью. Но сделано. Теперь это факт. И мы будем с этим жить. Она смотрела на него, не веря. — Но… ты же сказал… — Я сказал, что это опасно. Так и есть. Поэтому с этого момента ты не делаешь ни шага без моего ведома. Ни одного. Ты ешь то, что я скажу. Пьёшь то, что я принесу. Врачей — только тех, кого я выберу и проверю. О беременности не знает никто. Никто. Поняла? Она кивнула, зачарованная новой, страшной решимостью в его глазах. — А… а что мы будем делать, когда… когда станет заметно? — Это моя забота, — отрезал он. — Я разберусь. Возможно, нам придётся уехать. На время. Я найду место. «Найду место». Он говорил о том, чтобы спрятаться от самого могущественного и беспощадного тёмного волшебника века. Это было безумием. Но в его тоне не было и тени сомнения. Он наклонился и поцеловал её. Сначала в лоб, потом в веки, смывая следы слёз, потом в губы. Этот поцелуй был странным — в нём не было страсти, но была какая-то новая, пугающая нежность и железная клятва. — Ты и он, — прошептал он ей в губы, — теперь моя главная миссия. Всё остальное — фон. Я не позволю никому тебя тронуть. Никому. Он снова прижал её к себе, и она обняла его, вцепившись в его спину, как в единственную скалу в бушующем море. В её душе, рядом с леденящим страхом, теплился крошечный, слабый огонёк надежды. Он не оттолкнул её. Не заставил избавиться. Он… принял. Со всей своей жестокой, удушающей, но абсолютной решимостью защищать. Тэхён же смотрел куда-то в стену поверх её головы. Его мозг уже работал на пределе, выстраивая схемы, просчитывая риски, намечая контакты, которые можно использовать, и тех, кого придётся устранить. Ребёнок. Его ребёнок. Его слабость, помноженная на тысячу. Его смертный приговор и… его единственное, хрупкое подобие бессмертия. Он не хотел этого. Он боялся этого больше, чем пыток в подвалах Малфоев. Но это случилось. И теперь он будет охранять этот незваный дар жизни так же яростно, как охранял своё право на неё. Даже если для этого придётся пойти против всего, чему он служил. Первый раз в жизни у него появилось нечто, что было важнее клятвы, данной красным глазам во тьме. И это «нечто» тихо спало сейчас у него на груди, ещё даже не оформившись, но уже перевернув весь его тёмный, упорядоченный мир с ног на голову.