На волне гормонов

Изменилось всё. Не только её тело, которое теперь казалось ей чужим, волнующимся морем под тонкой кожей. Изменились её желания. Они приходили волнами — внезапными, всепоглощающими, необъяснимыми. Однажды она могла плакать над разлитым чаем, а через час — сгорать от такого острого, физического голода по нему, что всё внутри сжималось в тугой, дрожащий комок. Это было смущение. Безумие. И абсолютная, немыслимая власть. Она проснулась среди ночи не от тошноты, а от жара. Не внешнего, а внутреннего, разливающегося по жилам, заставляющего кожу под тонкой ночной рубашкой гореть. Рядом лежал Тэхён, спал на спине, его лицо в лунном свете было высечено из мрамора — спокойное, неприступное. И она захотела его. Не как обычно — с привычной смесью страха, преданности и страсти. А отчаянно, капризно, с требованием ребёнка, которому немедленно нужна игрушка. Она не стала его будить. Она просто придвинулась и, не открывая глаз, коснулась губами его плеча. Потом провела языком по ключице. Её руки скользнули под простыню, нашли его, ещё спящего, и обхватили с уверенностью, которой у неё не было никогда. Он проснулся мгновенно, как всегда. Но не с готовностью к атаке или обороне. Он замер, его тело напряглось под её прикосновениями. — Хисоль? — его голос был хриплым от сна, но в нём уже звучала настороженность. Он почувствовал разницу. — Я хочу тебя, — прошептала она ему в шею, и её собственный голос звучал густо, чуждо. — Сейчас. Немедленно. Он пытался отстраниться, чтобы увидеть её лицо, но она не позволила. Она уже забиралась на него, её ночная рубашка задралась, обнажая бёдра. — Подожди… — он попытался ухватить её за руки, но она вырвалась с неожиданной силой. — Нет! — в её голосе прозвучали слёзы — не от горя, а от фрустрации. — Я хочу! Ты должен! Сделай, как я хочу! И он… сдался. Не с привычной властной страстью, а с осторожной, почти испуганной покорностью. Он позволил ей вести, позволил диктовать ритм, глубину, позволил царапать его плечи и кусать губы до крови, пока она не взвыла от release, обрушившись на него всем своим весом. Потом она плакала. И он, растерянный, не зная, как успокоить этот гормональный шторм, просто держал её, гладил по волосам и шептал бессмысленные, утешительные слова, пока она не уснула, прильнув к нему, как к спасательному кругу. Утром её ждал завтрак, который она вчера мимоходом обронила, что хотела бы попробовать — экзотические фрукты, привезённые, он не сказал откуда, и особый травяной чай без кофеина. И новое, шелковое бельё, цвета морской волны, лежащее на её стуле. Он ничего не сказал. Просто наблюдал, как она ест, его взгляд был пристальным, аналитическим, как будто он изучал сложное и опасное заклинание. Капризы следовали один за другим. Ей внезапно захотелось услышать, как он читает ей вслух — не магические трактаты, а старые магловские сказки. Он, хмурясь, достал книгу (как он её раздобыл — она боялась спросить) и монотонным, лишённым эмоций голосом прочёл «Золушку». Она слушала, улыбаясь, положив руки на ещё незаметный для посторонних глаз живот. Она захотела гулять не ночью, а днём, по людному парку. Риск был колоссальным. Но он, стиснув зубы, организовал это. Они сидели на скамейке, закамуфлированные чарами, и она, спрятав лицо в его плече, счастливая, смотрела на играющих детей. Его рука лежала на её животе — не в ласке, а в постоянной, напряжённой готовности выхватить палочку. А потом была ванна. Ей захотелось принять ванну с ним. Не просто разделить пространство, а чтобы он мыл её, гладил её изменившееся тело, целовал каждый новый изгиб. Он вошёл в воду, как на эшафот. Его движения были техничными, почти медицинскими, пока она не взяла его руку и не положила себе на грудь, ставшую более чувствительной, полной. — Здесь, — прошептала она, глядя на него снизу вверх, её глаза были огромными и тёмными от желания. — Мне здесь нравится. Очень. Он сглотнул. И подчинился. Его прикосновения стали мягче, исследовательнее. Он учился новому языку её тела, языку, на котором говорили гормоны и новая жизнь внутри. Он целовал её округлившийся живот, шепча что-то настолько тихо, что даже она не слышала, и она понимала, что это не слова любви к ней, а какие-то заклинания, обещания защиты тому, кто ещё даже не родился. Пик её власти наступил, когда она, разгорячённая после одной из таких нежных, но утомительных для него сессий, прижалась к нему спиной и потянула его руку к себе между ног. — Ещё, — потребовала она, её голос был сонным, но непреклонным. — Но… медленно. И только так, как я скажу. И он, Тэхён Ким, чьё слово заставляло трепетать людей, чья воля была законом в тёмных коридорах власти, покорно сделал, как она велела. Он был её инструментом, её слугой в этих приступах желания. Он исполнял каждую прихоть, угадывал каждое невысказанное желание, терпел её слёзы и смех, её внезапную сонливость и столь же внезапную, ненасытную энергию. Но в его покорности не было слабости. Это была стратегия. Самая важная в его жизни. Он видел, как эти капризы, это удовлетворение её желаний делают её спокойнее. Как она меньше думает об опасности, меньше плачет от страха. Как её глаза иногда светятся тем самым счастьем, которого он никогда не смог бы дать ей в обычной жизни. Он покупал её душевное равновесие ценной монетой своего контроля. И платил без сожаления. Однажды ночью, когда она, наконец, уснула после долгого дня капризов, свернувшись калачиком и положив его руку себе на живот, он лежал без сна. Его лицо в темноте было напряжённым. Он подчинялся её гормонам, как подчинялся приказам Тёмного Лорда — потому что это было необходимо для выполнения главной задачи: сохранить их. Но где-то в глубине, под слоями расчётов и страха, теплилось странное, новое чувство. Нежность? Нет, это слово было слишком мягким. Это было что-то вроде… признания. Признания её силы. Силы жизни, которая бушевала внутри неё и диктовала свои условия даже ему, наследнику тьмы. И пока он слушал её ровное дыхание, чувствуя под ладонью лёгкое, едва уловимое движение (или ему это показалось?), он понимал, что эта новая, гормональная тирания — единственная форма власти, которой он позволяет править над собой. Потому что источник этой власти был теперь вдвое дороже, чем она сама. И он был готов на всё, даже на роль покорной игрушки, чтобы оберегать этот хрупкий, капризный, драгоценный сосуд.