Часть 3

      Бывало ли у вас такое, когда настроения совершенно не было, что-то тяжёлое и вязкое сидело внутри склизким червем, да и идти куда-либо желания тоже не появлялось? Антона сейчас постигла именно эта участь. И такое ощущение ещё накрывало, когда все тело словно немеет, когда руки не слушаются, да и в сон тянет. Одним словом, было противно. И неизвестно, на самом деле, почему Антону было противно: то ли от своего поведения, какое он вчера позволил себе в театре, то ли из-за того, что нахамил Гурченко, то ли из-за того, что вообще пошел туда. Однако, сейчас он совершенно не хотел никуда идти, а особенно в театр. Да, очень странно, но человек, который буквально всю жизнь горел желанием работать в театре и посвятить всего себя актерской профессии, сейчас не хотел идти в театр. Однако, Антон Миронов не был бы собой, если бы пропустил хотя бы одну репетицию. Ведь иначе, пропусти он ее даже по самой веской причине, сам же потом себя и сожрёт с потрохами своей же совестью. Потому, найдя в себе остатки хоть каких-то сил, он смог подняться с кровати, собраться и выйти из дома. Да, наверное, это было самым трудным — выйти. Ведь, стоило свежему июньскому ветерку ласково обдуть юношеское лицо, Антон приободрился и уже довольно быстрым шагом направился в сторону метро. Сегодня в театре была очередная репетиция нового спектакля Михалкова, где Антону досталась едва ли не главная роль — он играл ученика одной взрослой учительницы, которую, соответственно, играла Гурченко. Михалков, разумеется, подобрал роль и себе, ведь иначе было бы не по канону: в каждой картине, какую он ставил, он так или иначе оставлял роль и для себя. В данном спектакле он играл мужа взрослой учительницы. Опять таки, очень иронично. И если раньше Антон особенно не обращал на их общие сцены никакого внимания, то сейчас их взаимодействия просто не могли не раздражать. Все их взгляды, улыбки друг другу, касания, лёгкие поцелуи, какие свойственны, разумеется, всем женатым парам (какую они и играли) — все это очень сильно выводило Антона из себя. Парень всегда очень старался на репетициях, буквально выжимал из себя все соки, чтобы выдать нужную эмоцию (у Мироновых такое и правда было в крови), но сегодня он слишком часто цеплялся взглядом за Гурченко, отчего забывал текст, запинался, банально спотыкался на, казалось бы, очень лёгких репликах.       — Да, Антошик, что-то сегодня ты совсем уж плохой! Видно, мало каши с утра ел? — произнес в своей насмешливой манере Михалков и хмыкнул, потирая усы. Всегда эта фраза ощущалась, как нечто безобидное, такое, на что Антон ни в жизнь не обратил бы внимание. Но не сегодня. Сегодня, Антон уверен, даже если Михалков сказал бы что-то хорошее, парень бы все равно сорвался.       — Да откуда вам знать плохой я или нет?! Откуда?! Я, может, все делаю, чтобы вам было интересно, чтобы вы оценили! А вы говорите, что плохой! Да идите вы к черту, Никита Сергеевич! — прокричал юноша и ринулся со сцены прочь. В груди снова обжигающим комом появилась обида. Простая, казалось бы, детская обида, какая бывала, когда кто-то отбирал у тебя любимую игрушку. Но сегодня это чувство было куда сильнее, чем это можно было ожидать. Червем-паразитом оно разъедало душу, заставляло идти быстрее, а руки сжимать в кулаки все сильнее, доставляя все больше боли от этих касаний. Хотелось курить. Чтобы сжечь к черту все эти негативные эмоции и мысли. Чтобы дать возможность голове отдохнуть, а силам наконец появиться. Открыв пачку, юноша заметил, что внутри была только одна (одна, чёрт ее дери!) сигарета. Ну какой с нее прок? Да, покурить, конечно, можно, но было мало. Катастрофически мало. Это все равно, что тебе на обед положили бы тарелку с супом, дав всего один небольшой кусок хлеба, когда, по-хорошему, нужно было бы дать два или три куска. Опять-таки, ты наесться, конечно, сможешь, но все равно это будет совсем не то. Однако, не смотря на все свои негодования, Антон все ж достал эту несчастную сигарету и подпалил, сделав крепкую затяжку. Стало чуть-чуть легче. Вот только всё ж противные мысли никак не покидали его. Неизвестно из-за чего конкретно, но внутри было очень погано. Как-то горько и обидно одновременно. И хотя, будь Антон хоть чуточку прозорливее, он бы понимал, что по сути своей их отношения с Гурченко не имели никакого смысла и логики. Она была едва ли не на двадцать лет старше него, взрослая женщина, которой никоим образом не показывала не то что никакой симпатии к нему, а даже банальной заинтересованности. По большому счету, ей было глубоко плевать на Антона. И любой, кто не имел на глазах розовых очков, это прекрасно видел и понимал. Любой, но не Антон. У юноши на глазах крепко сидели розовые очки, которые, вкупе с романтизацией любых действий Гурченко, как и ее саму как личность, имели очень страшную смесь. Влюбленный юный мальчик само по себе очень страшное явление, ведь никогда не узнаешь наверняка, что он может задумать, чтобы добиться внимания. Антон превратился в самого настоящего слепца. И сейчас он очень надеялся, что придя домой, отца там не будет. Хотелось побыть одному и привести мысли в порядок, хоть как-то…даже если сделать это было очень трудно, даже если самостоятельно это сделать, не прибегая к сигаретам, не получалось… Миронов добрался до их с отцом квартиры спустя приличное количество времени и, открыв дверь своим ключом, он вошёл внутрь. Тихий и пока спокойный голос отца, привычно приправленный насмешкой и сарказмом заполонил прихожую: Андрей стоял возле тумбочки, где находился телефонный аппарат, и с кем-то общался, крепко держа трубку в руках.       — Дааа, Никит, да! Да, поговорю с ним! Давай, вот он как раз пришел, хорошо! До свидания, дорогой, давай, всех благ! — как обычно дружеским тоном говорил Миронов прежде чем наконец положил трубку. Повернувшись к сыну, тот оглядел его с ног до головы и впился взглядом в его лицо. Строгие отцовские глаза не сулили ничего хорошего. Антон понимал, что, скорее всего, его сейчас ждали неприятности. — Ну, Антон Андреевич, объяснишься? — отчеканил мужчина, скрестив руки на груди. Это сказанное совсем спокойным, ледяным тоном выражение упало на голову Антона тяжёлым грузом, а позже умудрилось проникнуть внутрь, где-то ближе к груди и растворилось, оседая на стенках. «Антон Андреевич» — подобным полным именем отец всегда называл его, когда хотел пристыдить, показать, что он, такой взрослый парень, опять повел себя как мальчишка. Поэтому даже зачастую, когда дело касалось каких-то серьезных вещей на съёмках, он, хоть и старался этого не показывать, но все ж довольно болезненно реагировал, когда его кто-либо называл Антоном Андреевичем.       — Тебе наверняка уже всё рассказали во всех красках! К чему сейчас вот это всё? — юноша обвел рукой прихожую, абстрактно объясняя, что именно сейчас имел ввиду.       — Самому не стыдно? Или уже привык, что мне постоянно на тебя жалуются? Почему, скажи мне, ты так часто ведёшь себя, как ребенок? Слова смогли задеть за живое. Тот случай, когда действительно захотелось ударить. Или хотя бы… Сделать хоть что-то, чтобы отец закрыл рот. Антон выдохнул и посмотрел на белесый потолок, желая проглотить подступивший к горлу ком.       — Я? Как ребенок? — задал Антон с небольшой долей сарказма и вновь посмотрел на отца.       — Ты. Как ребенок, — парировал отец чеканно, не сводя с сына глаз.       — А может быть, потому что, чтобы ребенок не вел себя подобным образом, им нужно заниматься? Ты так не думал, пап? О чем ты вообще думал, когда в мои школьные годы оставлял меня одного, а сам уходил на какие-то там концерты и репетиции? Ты думал что? Что оно как-то само, да? И ребенок сам вырастит, и в человека сам превратится, да? Антона было уже не остановить. Такое действительно порой случается, когда человек, желая защитить себя, порой не замечает, что на автомате начинает нападать уже на другого человека, доставляя уже ему, этому другому человеку, боль, оскорбляя и выводя из себя.       — Ты прекрасно знаешь, что, когда мама от нас ушла, нам стало нелегко… Да, я не отрицаю того факта, что был не самым лучшим отцом, но я старался уделять тебе внимание. Старался давать тебе все, в чем ты нуждался… Я… Я, конечно, виноват, да… Но это не даёт тебе права так говорить… Ты знаешь, все концерты и выступления, на каких я был, были исключительно для того, чтобы заработать денег. Я не ходил и не хожу по квартирникам, не пью. Я тебя очень люблю сын, и я не понимаю, что происходит… Правда, ты только скажи…       — Да ничего ты уже не поймёшь! — сказал Антон и выбежал к черту из этой квартиры. Стоило юноше спуститься к подъезду, эмоции ударили огромной жгучей волной. Антон особенно хорошо почувствовал, как в глазах начало жечь от подступивших слез, а горло буквально сдавило спазмом. Желая остановить этот эмоциональный поток, юноша крепко сжал кулаки, впился ногтями во внутреннюю сторону ладони и почувствовал боль. Кажется, его начало потихоньку отпускать. Однако он понял, что сегодняшний разговор с отцом он будет вспоминать ещё очень долго и ещё очень долго будет корить себя за подобные слова об отце. Ведь он и правда не имел никакого права говорить такое. Просто чёртовы эмоции взяли свое, просто сорвалось… Юноша вновь побрел в театр. Очень странно, но именно туда, как бы он ни старался в последние дни оттуда сбежать, его почему-то тянуло. Буквально притягивало, словно сильным магнитом. Оказавшись в нескольких метрах от места, Миронов заметил женщину, что аккурат выходила из театра, в то время как он, Антон, наоборот, хотел войти внутрь. Антон сейчас не то чтобы сильно хотел с ней общаться. И нет, это не значило, что он как-то остыл к ней, или влюбленность прошла. Просто банальный стыд за свои действия, какие он совершил, не переставал его разъездать.       — Что, Антошка, совсем туго с нервами, да? Может, тебе хоть сигаретки купить, чтоб ты не психовал на всех, а? — заметившая его Гурченко бросила в его лицо ядовитую насмешку и ухмыльнулась.       — Вы, Людмила Марковна, как обычно очень умны и саркастичны! — на выдохе произнес парнишка в ответ и постарался улыбнуться.       — Опять включил донжуана? — хмыкнула женщина и оглядела лицо Миронова, что было покрыто небольшим румянцем (вероятнее всего, из-за недавних слез).       — Рядом с вами я его и не выключал никогда, — бросил юноша с усмешкой и поспешил скрыться за дверью этого чертового театра.