Часть 5

      «разрушить отношения Гурченко и Михалкова» — эта мысль крепко держалась в голове Антона и все никак не собиралась оттуда уходить. Вчерашний вечер, какой он провел в компании Людмилы Марковны, их разговор по душам и его небольшой монолог, с которым женщина согласилась — все это позволило ему понять, что между этим усатым чудовищем и Людмилой Марковной ровным счётом ничего и нет. Ведь секс без обязательств адекватными отношениями никак не назовешь, по крайней мере, так думалось Антону, который сейчас направлялся в театр. На самом деле, у него уже был готов четкий план, как именно ему следовало бы действовать, чтобы рассорить двух артистов. Для начала он решил окончательно вывести из себя Михалкова своими совершенно глупыми расспросами из разряда «а почему небо голубое, а солнце такое яркое?». Пятнадцатый по счету вопрос был явно конечным, потому что именно столько хватило, чтобы мужчина нервно усмехнулся и громко произнес:       — Антошик, я, конечно, понимаю, что у тебя сегодня прекрасное настроение, но, сука, ты хорош ко мне уже лезть! А то, ей богу, зашибу тебя к чертовой матери! Тогда взгляд Антона с недовольного лица мужчины переместился в сторону прилично крепкой дверцы деревянного шкафа.       — Да кто ж тебя спрашивать то будет… — произнес юноша тихо и, ухватившись за эту дверцу, с силой ударил себя прямо по лицу. Было действительно больно. Но не смотря на это, Миронов ударил себя ещё раз, чтобы было посильнее, чтобы крови побольше, чтобы рана такая явная и яркая проявилась, на какую без жалости не взглянешь.       — Не трогайте меня! Уйдите! — прокричал упавший на пол юноша. Как Антон и рассчитывал, именно в эту секунду в зал вошла Гурченко, бегло оглядела обоих, цепляясь взглядом за разбитое лицо Антона, и очень удивилась всему, что там сейчас происходило.       — Что случилось? Антош, ты чего? — спросила женщина, подходя к юноше ближе.       — Я… Я правда не знаю… Я не помню даже, что конкретно сказал Никите Сергеевичу, но он так разозлился… Видимо, я сказал что-то действительно ужасное, раз он так… — пытаясь отдышаться, Антон говорил не совсем внятно, буквально тараторил без умолку, закрывая нос, с которого непрестанно текла кровь. На удивление, этого было достаточно, чтобы его смогли понять. — Не трогайте меня, Людмила Марковна, вы платье испачкаете… Не нужно…       — Боже, Антош, у тебя кровь идёт, давай я тебя в туалет отведу, умоешься!       — Не нужно… На все попытки актрисы помочь ему, Миронов отвечал лишь тихое «спасибо, я сам» и вскоре аккуратно вышел из зала. Женщина смотрела на Михалкова с ненавистью и злобой:       — Ну и что это было?       — Люсь, честно, сам не знаю!       — Чего ты не знаешь? Причины, почему ты бедного мальчишку ударил? — она скрестила руки на груди.       — Люсь, да это не я!       — Хочешь сказать, что он сам себе расквасил нос?! Михалков, какая же ты сука… Совсем нервы сдали, так ты решил на ребенке отыграться?! Ненавижу… — отчеканила актриса с презрением и поспешила выйти из этой комнаты. Она нашла Миронова быстро: он сидел на широком подоконнике и зажимал ноздри носовым платком, какой не зря всегда носил с собой в кармане. Приблизившись, женщина с тревогой оглядела лицо Антона и уместилась рядом с юношей.       — Ты как?       — В порядке. Вы извините, вы не должны были становиться свидетелем этой чепухи… Правда, я сам виноват… — прогнусавил Антон, опустив взгляд.       — Не глупи. Я знаю Никиту, это очень в его стиле. Черт бы его побрал… Юноша поднялся с места и медленно потянулся, по прежнему прикрывая нос платком. Он крепко сжал ноздри, а затем пару раз шмыгнул, чтобы понять, прекратилось ли кровотечение или нет. Аккуратно убрав тряпочку, юноша провел пальцами по краям ноздрей, окончательно убедившись, что кровь больше не шла.       — У нас сегодня репетиции ещё будут? — задал Миронов, глянув на женщину уставшим взглядом.       — Можешь идти домой. Сегодня тебе нужно отлежаться. У тебя голова не кружится? Сможешь дойти, не посшибав по периметру все столбы и деревья? — женщина улыбнулась и мягко коснулась юношеской руки, немного поглаживая ее, словно бы показывая таким образом свое переживание за него. Прикосновение заставило Антона почувствовать сильный жар внутри, а позже немного сглотнуть, чтобы не начать вновь заикаться.       — Нет, что вы, Людмила Марковна, все со мной в порядке. Вы лучше за нервами своего Никиты Сергеевича следите, пожалуйста… Вот у кого действительно с ними не порядок… Юноша улыбнулся в ответ и все ждал, когда же женщина уберет руку. Не мог он самостоятельно вырваться из этого небольшого плена ее нежных согревающих рук, потому что банально так часто мечтал о том, чтобы она сама к нему прикоснулась, чтобы с такой нежностью и заботой…       — Это точно. С нервами у него всегда были проблемы, — усмехнувшись, она все же убрала руку и ещё раз оглядела лицо Антона, где уже появился синяк. — Ладно, давай иди. Завтра на репетицию можешь не приходить, если будешь плохо себя чувствовать.       — Вы плохо меня знаете, Людмила Марковна! — хмыкнул юноша и направился к выходу из театра.

***

В театре жизнь кипела, как и всегда. Гурченко размеренным шагом брела по коридору, слыша, как цокот ее каблуков отзвуком ударяется о кафельный пол и растворяется в этом огромном здании. Не смотря на привычную, уже словно бы въевшуюся в само ее нутро, любовь к театру, куда она приходила каждый день, сегодня здесь ее совсем ничего не радовало. Все казалось каким-то чужим и тусклым. Она кое-как добралась до своей гримёрной, чтобы хоть там привести себя в порядок, и, уместившись на кресле, тяжело вздохнула, чувствуя, как слабость разливается по ее телу, как руки немеют, а голова тяжелеет. Слишком странным казалось это ощущение, когда ты вроде бы ничего особенного и не делал, однако отчего-то чувствовал усталость, когда и глаза закрыть хочется, и раствориться в этом чувстве, и уснуть крепко-крепко. И Людмила Марковна действительно не заметила, как уснула, а проснувшись спустя два часа, она внимательно оглядела свое лицо в огромном зеркале гримёрной. У нее был размазан макияж, на белой блузке отпечатались следы губной помады, которые придется отстирывать. Но сейчас это совершенно не волновало женщину, что на самом деле было удивительно. Ведь Гурченко была одной из тех, кто внимательно следил за своим внешним видом, и ходить где бы то ни было в испачкавшейся одежде ей было совершено не свойственно. В ее голове сидела мысль, которая долго не давала ей покоя. Это была мысль о том, что она перестала чувствовать к Никите то тепло и жар, какой на нее накатывал, стоило ей его увидеть. Ещё каких-то пару недель назад она готова была хоть на колени встать ради его добрых слов, ради ласк, поцелуев и объятий. Ради его внимания она не редко готова была изменить собственным принципам, наступать себе на горло всякий раз, когда этого требовала ситуация. К примеру, Людмила ни за что бы не решилась на то, чтобы использовать свое рабочее место, к тому же театр, в качестве места для плотских утех. Но ради Никиты — да, да и ещё раз да. Сейчас же этого чувства не было. Как будто бы начало отпускать, словно розовые очки медленно разбивались, маленькими осколками попадая в глаза. Женщине уже не хотелось бежать по первому его зову, не трепетало больше сердце от его ласкового «Люсь, голубушка моя». Если говорить более простым языком, то женщине было глубоко плевать на Михалкова. И не сказать, чтобы она была этому не рада, просто как-то странно и быстро это все произошло. Словно ты долгое время курил одни и те же сигареты, а тут вмиг решил от них отказаться. Тогда актриса решила, что ей следовало бы обсудить всё это с самим Никитой, ведь все же они были взрослыми людьми, и было бы глупо отходить от прямого разговора и держать всё в себе. Однако, стоило ей войти в одну из небольших гримёрок, где обычно переодевались студенты, пришедшие в театр на какие-то свои определенные репетиции (или же порой таких студентов приводили на практику, дабы помогали с реквизитом или костюмами), она увидела совсем простую и такую красочную картину: ее Никита самым наглым образом пользовался молодым телом одной студентки. Хотя, судя по ее виду, та была совсем и не против. Тогда Гурченко поняла, что никакого ее Никиты больше нет. Тогда тяжёлый ком, какой сидел в горле, наконец смог уйти, и чувство облегчения наполнило тело женщины, и она направилась домой.

***

Следующий день выдался таким же странным. Людмила Марковна приехала в театр, ожидая очередной репетиции и, как и стоило ожидать, направилась в свой небольшой кабинет. Стоило ей удобно устроиться на кресле, как к ней вошли, даже не удосужившись постучаться. Женщине не нужно было иметь особых экстрасенсорных навыков, чтобы, даже не глядя на вошедшего, понять, что это был Михалков.       — Тебе что-то нужно? — спросила актриса с привычным спокойствием.       — Ну как чего, как чего, Люсь… — мужчина приблизился к женщине, касаясь своей горячей ладонью ее шеи и с придыханием повторяя. — Тебя, голубушка моя, мне нужно… От этих прикосновений стало противно. Словно что-то склизкое и мокрое, подобное щупальцам кальмара все время липло к ней, ее касалось доставляло дискомфорт. Она скинула его руку со своего тела и строго произнесла:       — Нет, Никит. Нас больше нет. Давай забудем все, хорошо? Ну было и было…       — В смысле? Я не понимаю ни черта, что ты там бубнишь! — Михалков нахмурился и привычно дёрнул усами.       — А когда ты студенточку какую-то вчера трахал, ты тоже не понимал, да? Ну, Никит, давай не будем, как дети малые, да? Разберемся по взрослому. Тебе нужен был от меня только секс, а мне такое отношение совершенно не нужно. Понимаешь?       — А ты думаешь, Люсь, что ты что-то кроме секса дать можешь? — ядовито усмехнулся мужчина. — Ты думаешь, что ты какая-то там невероятная женщина, богиня, что ли, да? Да ты же простая, обычная баба! Ты думала, ты любви что ли достойна? — он сорвался на смех. Удар в нос не заставил себя долго ждать. Это был Антон, зашедший в гримерную в самых разгар их разговора. Удар, конечно, не сбил Михалкова с ног, но все же прилично доставил боли, да и крови из его ноздрей тоже полилось прилично.       — Сначала научитесь с женщинами разговаривать, Никита Сергеевич, прежде чем с Людмилой Марковой общаться. Вы же не животное, в конце то концов, да? — отчеканил со злостью Миронов, не сводя глаз с ненавистного им лица, а затем перевел взгляд на актрису и уже мягче и спокойнее произнес. — Простите, Людмила Марковна… Гробовая тишина и напряжение растворились в воздухе этой комнатушки и не позволяли им сказать хоть слово…