Часть 6

      Всё тело покрылось противными, четко осязаемыми мурашками. Казалось, что всего его пробивало током и сковывало судорогой одновременно, очень противное чувство ненависти к самому себе накрыло его с головой. Раньше Антон никогда не бил человека, более того, даже руку поднять ни на кого не мог: всегда считал, что слова намного дороже ударов. Именно поэтому сейчас, стоило ему выйти из гримёрки, он хорошо ощутил, как о его голову разбилась огромная ледяная волна страха. Да, он был очень уверен в себе, когда шел сюда, когда ударял Михалкова и когда говорил ему все те слова, но это было несколько минут назад. Несколько. проклятых. минут. назад. Сейчас Антон пытался избавиться от этого чувства ненависти и никчёмности: обнимал себя за плечи, сжимал ткань своей рубашки, кусал губы и пытался не заплакать. Он так не любил это, и никому не позволял видеть свои слезы, вот и сейчас он не простил бы себе, если бы расплакался здесь, в здании чертового театра. Одно Антон понял точно: нужно хоть что-то сделать, чтобы успокоить внутренний тремор. Тогда ноги его сами, будто не слушая хозяина, направились в уборную, где, на его счастье, никого не было. Он даже не посмотрел в зеркало, когда подошёл к раковине — сейчас было далеко не до того, как он там выглядел. Сейчас всё его внимание было обращено на его руки, которые словно на автомате уже успели открыть кран с горячей водой. Действие не заставило себя долго ждать: Антон опустил руки под поток обжигающей воды, но совершенно ничего не почувствовал. Скорее всего, все заключалось в его эмоциональном состоянии, какое заглушало все остальные чувства и ощущения, направляя все мысли исключительно в то, что находилось у него внутри, в его голове и груди. Потом, уже потом Антон почувствует болезненное ощущение, уже потом ожогом на коже проявится эмоциональная усталость. Все будет потом. Сейчас же были только его руки, которые нещадно жгло потоком горячей воды.

***

Вы помните про семь смертных грехов? Один из таких грехов, гордыня — пример непомерной гордости, заносчивости и высокомерия. Обычно страдали этим те люди, которым не хватало внимания к своей персоне. Таким человеком являлся и Никита Михалков. Всегда одетый с лоском, широкоплечий и статный, он делал все, чтобы люди обращали на него внимание и делали комплименты. Он обожал, когда перед ним, в прямом смысле этого слова, лебезили и стелились; когда сыпали, буквально заваливали его комплиментами; когда едва ли не целовали в зад. Он жил со своим огромным эго и никто не смел ему помешать в этом: любого, кто хоть как-то его мог оскорбить, он наказывал, причем делал это с особой жестокостью, ведь зачастую жил по принципу «ты унизил меня, я же в ответ испорчу тебе жизнь». И вчера мужчину действительно унизили. Причём сделал это мальчонка, которого он, Михалков, ни в грош не ставил, да и в принципе хоть как-то с ним имел общение только из уважения к его отцу, Андрею Миронову. Однако в данной ситуации, когда тебя таким наглым образом бьют по лицу, так ещё и делают это в присутствии твоей женщины, не спасет ни твой отец, ни твоя мать, да даже господь бог тут не поможет. Ибо если Никита Сергеевич почувствовал, что задето его внутреннее непомерных размеров эго, здесь остаётся только молиться на лучший для тебя исход. Сегодня мужчина приехал в театр в, мягко говоря, ужасном настроении. Он всё ещё думал о том, как бы наказать Антона, чтобы было получше, чтобы посильнее задеть этого мальчонку, чтобы он почувствовал, каково было Михалкову, когда тот получил от него удар. Мужчина знал, что юноша его терпеть не мог. В целом, никто этого никогда и не скрывал. Потому, Михалков решил, что убрать Антона из спектакля будет слишком мелким наказанием: нужно задеть Мироновскую душу, насквозь пропитанную юношеским максимализмом, вот тогда Никита действительно добьется своего. Стоило ему войти в один из залов, где они репетировали, его взгляд быстро зацепился за Гурченко, которая пришла чуть пораньше него и уже успела переодеться в образ учительницы. Она сидела на одном из кресел зрительских рядов и внимательно что-то читала. Женщина и не заметила, что в зал вошли, лишь когда мужчина подошёл ближе к ней, она подняла на него взгляд и тихо вздохнула.       — Доброе утро, — произнесла Людмила в своей привычной манере.       — Доброе, Люсь, доброе, — отозвался Михалков. Голос его был как обычно насквозь пропитан насмешкой. Издевательской такой насмешкой.       — Что скажешь по поводу Антона? Мужчина хмыкнул и поднял глаза к потолку:       — А ты, конечно, чуть что сразу своего защитничка защищаешь? Сука, даже звучит смешно, Люсь!       — Я просто слишком хорошо тебя знаю. И знаю, что бывает, когда тебя трогают. Ты же сам понимаешь, о чем речь, не будь дураком, Никита!       — Ты хочешь, чтобы я оставил всё как есть? Конечно, пусть бьёт меня, когда захочет, правильно? Ну да, зачем же детей воспитывать!       — Не тебе говорить о воспитании, Михалков, — усмехнулась женщина и бросила на него взгляд.       — А тебе ли, голубушка моя, сейчас перечить? Или что, понравилось, что за тобой, стервой старой, мальчонка увязался, да? — он хмыкнул и приблизился к ней, упираясь руками на подлокотники и склоняясь ближе к ее лицу. — Ну, ответь честно, свое самолюбие тешишь, да? Люсь, ну я ж тебя, стерву, тоже не первый год знаю!       — Не неси ерунды, Никита. Лучше прямо говори, чего хочешь.       — А вот пущай он придет ко мне сам и на колени передо мной встанет. Вот тогда я, может быть, подумаю! Ядовитая усмешка обожгла его уши, тогда-то он нахмурился ещё сильнее, да покрепче сжал деревянный подлокотник.       — Если хочешь, можем просто убрать его из спектакля, и дело с концом, — отчеканил мужчина со злостью.       — За неделю до премьеры? Сам же знаешь, что бред!       — Бред или нет, это я буду решать сам, благо есть полномочия. А от твоего Антошки жду извинений. На том и порешили, — он произнес это и сделал шаг назад, ещё раз оглядывая лицо женщины, впиваясь взглядов в ее глаза и ожидая от нее хоть как-то реакции.       — Посмотрим, — коротко бросила она и направилась к выходу из зала.

***

Она смогла найти Антона в широком коридоре театра: тот шел ей навстречу, а каблуки его кожаных ботинок отзвуком ударялись о кафельный пол и саднящими ощущениями звенели в ушах. Женщина была уверена, что Антон не согласится на желание Михалкова, настолько уж сильно и хорошо знала, что ненависть к Никите была у Антона даже сильнее, чем любовь к театру. А любовь к театру буквально заставляла его жить, по крайней мере, именно так все и выглядело, и именно так женщине всё и казалось. Тронув рукой его за плечо, она остановила его и заглянула в глаза, пристальным взглядом изучая его эмоции и настроение: пыталась таким образом понять, насколько безопасно говорить об извинениях сейчас, не лучше ли было бы подождать более подходящего момента, ведь упусти она сейчас эту тонкую ниточку — все пойдет коту под хвост.       — Людмила Марковна? — произнес Миронов настороженно и похлопал глазками, явно не понимая, что сейчас с женщиной происходило и почему она так странно пялилась на него.       — Поговорить нужно, отойдем? — ответила актриса совершенно спокойно, скрыв внутри себя небольшое переживание (на самом деле, она и сама не понимала, откуда оно вообще взялось). И неизвестно было, переживала ли она за успех спектакля в целом, или за наличие Антона в этом спектакле в частности. Но она кивнула и, не говоря лишних слов, завела юношу в свою гримерную. Она обвела взглядом комнату и остановилась на графине, полным воды, который всегда стоял у нее на столе на самый крайний случай. Налив полный стакан, она сделала небольшой глоток, а затем, даже не задумываясь над странностью действия, отдала стакан Антону с явным предложением выпить воды. Тот в свою очередь, сделал ответный глоток и вновь уставился на Гурченко открытым взглядом.       — Что-то не так, что-то случилось? — спросил юноша, чувствуя, как его самого начало немного накрывать тремором рук.       — То что вчера произошло… — начала женщина издалека.       — Я… Я и сам понимаю, что совершил ошибку. Можно было бы объяснить словами, — быстро ответил юноша, чуть пожимая плечами.       — В общем, так или иначе, Антош, но он требует твоих извинений. Он хочет, чтобы ты…встал перед ним на колени, — женщина глубоко вздохнула спертый воздух, явно не зная, куда себя деть. Давно она так погано себя, конечно, не чувствовала.       — Я перед ним? За то что я за женщину заступился, я ещё и извиняться теперь должен? — ошалело воскликнул Антон.       — Ты его ударил, Антон.       — Да, но! — юноша поднял руку, указывая на женщину, явно пытаясь таким образом наглядно показать, какую именно мысль сейчас хотел всем этим до нее донести. — Вы сами слышали, что он про вас говорил.       — Получается, извиняться ты не будешь?       — Нет, можете ему это так и передать.       — Хорошо, передам, — женщина, явно не слышавшая сейчас себя, кивнула юноше и медленно сглотнула тяжёлый, сидящий в горле ком. Она знала, что уговаривать его было бесполезно. Знала, что не станет этого делать, ведь в ее голове тоже какая-никакая, но появилась мысль. Очень грязная, но все же мысль… Женщина и не помнила толком, как оказалась снова в том же зале, где у них с Михалковым была утренняя беседа. Она все смотрела на его грудь, скрытую под светлой рубашкой и пуловером, тупя взгляд и произнесла уверенное и крепкое, как березовая рукоять топора:       — Я сделаю все, что ты захочешь, только оставь Антона в покое.       — Серьезно? Твой мальчонка решил поиграть в гордого мужика? — насмешливый ядовитый голос не заставил себя долго ждать.       — Все, что угодно, Никита, — отчеканила женщина сквозь зубы.       — Как ты думаешь, твое никчемное тело стоит того, чтобы этого сучонка вернуть? — он сказал это довольно громко, словно вовсе не боялся того, что их могли услышать. А быть может, именно этого и хотел, ведь унижать людей подобным образом было для него делом слишком привычным. — Вот отымею я тебя, к примеру, на этой чертовой сцене, и что, ты думаешь, твой защитничек это оценит? М, Люсь? — он приблизился к женскому телу и дыханием своим опалил кожу, когда почувствовал, что крепкой хваткой кто-то успел сжать его плечо. С явным удивлением на улице, Михалков обернулся на того, кто смел его в данную секунду потревожить. Это был Антон. Этот чертов мироновский сучонок.       — Не трогайте её, Никита Сергеевич, — отчеканил юноша и опустился перед ним, чувствуя, как от прикосновения к всегда гладкой, но такой твердой поверхности кафельного пола колени начало неприятно жечь и саднить одновременно. Всё было понятно и без слов. Все были довольны, но каждый думал о своем: Михалкова непременно тешил тот факт, что Антон все же склонился перед ним на коленях; Гурченко не покидала мысль о том, что он все это сделал ради нее, ведь чувствовать на себе такой антоновский взгляд было, на самом деле, просто невыносимо. Лишь Антон понимал, что данный поступок с его стороны был немым признанием в правдивости его чувств и действий.