Часть 8

      Тихий цокот каблуков его кожаных ботинок эхом отзывался по всему коридору и растворялся в шуме людских голосов. Юноша медленно и не совсем уверенно, все ещё непрестанно оглядываясь по сторонам, следовал в сторону уборной. Ему жизненно необходимо было умыть лицо, сполоснуть руки, да хоть немного привести себя в божеский вид. Находясь где-то внутри чертогов своего разума, он и не заметил, как едва ли не отпрыгнул от идущей ему навстречу женщины, словно маленький котенок, что впервые увидел пса.       – Доброе утро, Антош, все хорошо? — она привычно произнесла это с улыбкой, а он молча смотрел на нее, потирая ушибленную от удара в стену руку. Прошло ещё несколько секунд, прежде чем он все же додумался кивнуть.       – Все... хорошо! — нервно протараторил парнишка и быстрее побежал прочь, подальше и от женщины, и от этого разговора. Актриса на это ничего не ответила, лишь последовала дальше по своим делам. Она решила, что вся эта реакция — не более чем банальный недосып, а оттого вовсе не напрягло ее такое странное и нервозное поведение. Людмила и сама когда-то была студенткой, а потому хорошо помнила, что в эти годы сон всегда находился далеко не на первом месте. Она знала, что это, как и многие другие вредные привычки, пройдет, и что это не навсегда, а потому ничего на это говорить не стала. Зайдя в зал для репетиций, она кивнула сидящему на зрительских местах Никите и уместилась рядом, на соседнее кресло. Не прошло и тридцати минут, как Антон, с мокрыми, наскоро уложенными холодной водой волосами, да успевший перекурить и хоть этим горьким дымом усмирить свои мысли, вернулся к актерам. Сейчас у них должен был состояться генеральный прогон главных сцен, к которому, Антон, по его ощущениям, был готов, вот только стоило им начать, все вокруг поняли, что ни черта тот готов не был. Всегда буквально пылающие юношеской, в некотором смысле, неумелой и трогательной страстью сцены сейчас выглядели блеклыми и совершенно не цепляли взгляд. Они пытались сделать с этим хоть что-то, вот только Антон раз за разом буквально лажал, не доводя дело до конца: моментами никак не мог взять Людмилу Марковну за руку, не мог показать нужных эмоций на лице, не мог обнять ее. Ну какая уж здесь вера актерам, когда весь их вид показывал пластиковость и ненатуральность их чувств и эмоций.       – Антошик, мать твою ети, ты чё творишь? Ты белены объелся или чего? — в конце концов, Никита Сергеевич, следивший за всем этим действием, не выдержал и несдержанно закричал.       – Да все нормально вроде! — ответил ему юноша и пожал плечами.       – Да что-то не заметно! Ещё раз, давайте с конца той сцены! — мужчина махнул рукой, желая как можно быстрее достучаться до своих подопечных, и взглядом проследил за парнишкой. Однако, как бы они ни пытались, у них ничего не получалось. Между героями Миронова и Гурченко не было нужного градуса, нужных эмоций. Они, а точнее сказать, именно Антон, по прежнему совершенно не справлялись, поэтому Никита Сергеевич подозвал Антона взмахом руки и снова впился взглядом в его лицо.              – Антоша, ты мне скажи, ты чё творишь?       – Не понимаю...       – Ты, видно, перетрудился у нас, да?       – Нет, вроде... Мужчина тяжело выдохнул и упёрся глазами в кафельный пол, обдумывая адекватность своего решения.       – Так, Антошик, у тебя сейчас два варианта: либо идёшь домой и отдыхаешь, как следует, а прогон мы устроим сегодня вечером, либо, ей богу, я тебя прибью. Ты мне со своими "не знаю, не понял, все хорошо" уже вот где сидишь, — он рукой показал в область шеи, заканчивая этим действием свою мысль. — Отоспись, поешь, с отцом может побалякай, да приходи с чистым умом и твердой памятью! Все понял?       – Д-да... — несмело ответил юноша.       – Вперёд и с песней, — прохрипел Михалков, коснулся пальцами своих усов и перевел взгляд на Гурченко, какая тоже следила за юнцом, вот только в отличие от Никиты Сергеевича, делала это с явным переживанием. От этого вида мужчина язвительно усмехнулся и повернулся к Антону, который уже успел скрыться за дверью выхода из зала.

***

А Миронов тем временем вышел на улицу и глубоко вздохнул, чувствуя, как в лёгких проникает свежий воздух, а вместе с ним появляется и некоторая свобода, хотя, скорее всего, он лишь хотел, чтобы эта свобода появилась, и вероятно, принял желаемое за действительное, ведь сейчас он очень переживал из-за того, что банально не справился с поставленной перед ним задачей. На самом деле, человеком он был далеко не глупым, многое понимал, пусть и не во многом разбирался. И он сразу понял, что в сегодняшней неудаче виноват его чёртов сон. Юноша не мог понять, действительно ли он что-то чувствовал к Людмиле Марковне все это время, или это была чёртова побочка, оставшаяся от юношеского максимализма, которая била по его мозгам так сильно. В этом сто процентов нужно было разобраться, вот только как именно, он пока не знал. Прошло добрых пятьдесят минут, когда юноша наконец добрался до дома и наскоро разулся. По всей квартире чувствовался запах свежей выпечки. Отец был дома, Антон понял это без каких-либо сомнений, ведь тот всегда по пути домой заходил в булочную и покупал хлеб и что-то к чаю. Юноша решил, что неплохо было бы поговорить с ним, рассказать о своих переживаниях, да и после того случая они так по-хорошему и не обсудили то, что произошло, а ведь стоило бы. Всё-таки они и правда друг у друга остались одни, да и Андрей был отцом пусть не лучшим, но ведь хорошим: по-настоящему любил он сына, это чувствовалось во всех его действиях и словах. Поэтому Антон решил, что пока не поздно, нужно было хоть что-то делать с их взаимоотношениями. Юноша прошел на кухню и впился виноватым взглядом в папино лицо, на ходу придумывая, как бы начать разговор. Миронов-старший явно заметил сына, а потому улыбнулся, разламывая хлеб с характерным хрустом и отламывая небольшой кусочек, дабы намазать на него масло.       — Пап, прости меня, — произнес Антон несмело, да так и продолжал стоять рядом, ибо думал, что пока что садиться рядом не имел никакого права. — Я такой дурак.       — Интересно девки пляшут, чего стряслось? — привычная с толикой иронии манера общения Андрея вывела Антона из колеи.       — Я не должен был тогда на тебя кричать. И вообще, мы же друг у друга одни, нам надо вместе держаться, понимаешь, пап?       — Я то это всегда понимал, вот хорошо, что до тебя наконец дошло, — мужчина улыбнулся и подошёл к сыну, обняв его и потрепав по волосам. — Ты дурак конечно, но зато действительно родной, мироновский, сразу видно, — он ущипнул его за нос и усмехнулся. — Хорош тут сопли разводить, пойдем к столу, я тебе чай сладкий налью, да вон булку поешь. Давай! Стоило им уместиться за столом, а Антону сделать первый глоток чая, какой вмиг согрел все внутри и как будто бы даже немного расслабил, обстановка сразу стала очень родная и уютная. Будто и не было этих тяжёлых, медленно тянущихся дней, какие наступили после их проклятого разговора; будто у них все было по прежнему хорошо и спокойно, как было и всегда.       — Но вообще, пап, у меня проблема есть. Я совершенно не могу сейчас выступать с Людмилой Марковной...       — Да ну, никак красный снег пойдет сегодня, — саркастично хмыкнул мужчина и сделал укус хлеба с маслом.       — Мне просто сон приснился, что я... Ее напоил и, ну, изнасиловал получается, не знаю как ещё сказать... Страшно, в общем, мне, не знаю, вдруг этот сон вещий, да и блин... Не знаю... — мальчишка нахмурился. — Вдруг мои чувства — это всего лишь юношеский максимализм? Может я и не люблю ее? А как же тогда быть? И что со спектаклем? Мне же там играть ее любовника!       — Так, герой любовник, что-то ты прямо разгорячился, — он взял его за руку и слегка погладил по его холодной ладони своим горячим большим пальцем, пытаясь хоть немного успокоить. — Во-первых, никогда нельзя смешивать личное с рабочим. Никогда, запомни это, Антон! А театр для тебя это прежде всего работа. И что бы там ни было, ты обязан отыграть, да отыграть так, чтобы зритель тебе поверил! Помнишь моего знакомого, дядю Славу? Так прямо перед спектаклем выяснилось, что у него дочь умерла, представляешь? И что ты думаешь? Он вышел на сцену, да сыграл так, что никто из зрителей даже не смог догадаться, какая трагедия у него за душой лежит. Ты понимаешь, о чем я? У тебя, слава богу, все не так страшно, Антон. Поэтому ты должен понять, что это был всего лишь сон. Мне может тоже снится, будто я помер давно, ещё и на сцене театра, представляешь? Ну я же никуда от этого театра не шугаюсь, я прекрасно понимаю, что это был не более чем глупый сон. А насчёт чувств к Люсе... Ну тут только время покажет. Вот если ты хотя бы через месяц будешь по прежнему чувствовать к ней всё тот же пожар вот здесь, — отец ткнул его пальцем в грудь, а позже продолжил. — Вот тогда действительно стоит задуматься о продолжении вашего романа. А пока, Антон, у тебя все мысли должны быть о вашем спектакле. В этом уж проклятие артиста, Тош, что кроме спектакля мы ни о чем думать не имеем права. Ты меня понял?              — Да, спасибо... Юноша почувствовал как ему внутри после этого разговора действительно стало легче. Будто бы камень с души упал и позволил ему вдохнуть полной грудью, свободно и уверенно. Он улыбнулся, допил свой чай и стал с нетерпением ждать вечера, чтобы пойти на репетицию и вновь проверить свои силы, да наконец побороть этот глупый страх и зажим.

***

Вечерняя репетиция прошла успешно, Антон и сам не заметил того, как прикасаясь к Людмиле Марковне, он более не чувствует неловкости и зажатости: он готов был сейчас показать все свои эмоции, вывернуть всю душу нараспашку, лишь бы ему поверили, и наконец ему действительно поверили. Даже наблюдавший со стороны Никита Сергеевич его похвалил, что не могло не радовать юнца. Запыхавшиеся и уставшие, они вместе с Людмилой Марковной спустились со сцены и уместились в креслах, дабы хоть немного перевести дух и успокоить гулко колотящееся сердце, что так и норовило выпрыгнуть из груди. Гурченко решила первая начать этот разговор, повернулась к юноше лицом и слегка скривила губы, тихо произнося: — Что с тобой днём стряслось? Расскажешь? Антон почувствовал, как в грудь его словно чем-то ударили, кажется, это были все его внутренние органы, какие вмиг упали прямо к его ногам. Этого разговора он, кажется, боялся больше всего.       — Ничего такого, о чем вам стоило бы переживать. Честно!       — Да не заливай мне тут, — усмехнулась актриса. — Когда у тебя все хорошо, ты вон как по сцене порхаешь! А сегодня тухляк какой-то был.       — Просто... Я не уверен...       — В чем не уверен?       — Что мои чувства к вам — настоящие. И мне кажется, я будто бы лишился розовых очков, понимаете?       — Неужели я наконец останусь без твоего внимания и подарков? — она сказала это саркастично, а сама, где-то глубоко внутри, ощутила странную колющую боль. Словно она только-только начала верить и ему, и себе, что у них что-то могло быть, но сейчас все вмиг встало на свои места и женщина спустилась с небес на землю.       — Отец сказал, что здесь поможет только время, — Миронов пожал плечами, а позже взглянул на женщину уставшими глазами. — А вы как думаете?       — Я с ним согласна, — ответила Гурченко с некой грустью, какую она, как и подобает профессиональному актеру, скрыла где-то внутри себя. Кажется, срыв розовых очков произошел сразу у обоих, и это было не то спасением, не то убийством одновременно: никто из них не был уверен наверняка, чем именно это могло являться, и были ли они этому рады...