Часть 54. Суд

      В отсутствие Зои Эльвира Марковна, время от времени появляясь в гимназии, успела убедиться, что инспектрисой Лизавета была вполне хорошей, хотя, если сравнивать с Зоей, более строговатой. И пусть этот уровень явно не дотягивал до позиции министерских гимназий, многие гимназистки уже успели отметить, что при Зое им училось спокойнее, поэтому не раз и не два пожелали ей скорейшего разрешения личных проблем, как был пущен слух по гимназии.       — Что с Сашенькой? — спросила Зоя у Эльвиры Марковны, пришедшей к ней на свидание.       — В твое отсутствие нахватала пятерок, потому что опять же та же Лизавета ей четверки на ровном месте, как ты, не ставила, — ответила Эльвира Марковна.       — А с поведением? — уточнила Зоя.       — Более чем приличное, — произнесла Эльвира Марковна.       — А где мама? — спросила Зоя. — Что детям сказали?       — Сказали, что уехала по делам, — ответила Эльвира Марковна. — Но Сашенька…       — Что Сашенька? — сразу же обеспокоилась Зоя.       — Сашенька спросила: «Мама страдает в жандармерии за справедливость?», — произнесла Эльвира Марковна. — Зоя, твои строки?       — Про Владимира так пару раз говорила, — ответила Зоя.       — Вот Саша это и повторила уже по отношению к тебе, — сказала Эльвира Марковна. — Мне пришлось объяснять, что вообще при других так говорить не стоит.       Перед судебным заседанием Зоя, которую привели в суд, успела переброситься парой слов с супругом.       — Приговор просто обязан быть обвинительным, чтобы тебя вот они, — Александр Васильевич бросил взгляд в сторону Филатова с Николаем, — административным порядком не сослали. А то есть же основания…       — Кто председательствующий? — с опаской спросила Зоя.       — Ягодин, Зоя Михайловна, — ответил Александр Васильевич.       — Саша! — практически воскликнула Зоя. — А к чему тогда меня успокаивать? Мол, «надейся, Зойка, что просто полгода присудят, а не в каторгу сошлют?»       Развивать эту тему не хотелось, поэтому Зоя резко сменила вектор мысли:       — К родителям с детьми ходил? Что-нибудь говорили?       — Практически прямым текстом соболезновали мне, что не повезло со вторым браком, — честно сказал Александр Васильевич.       — Саша, — Зоя снова решила поменять тему, не ожидая, что прежняя смена ее настолько не удовлетворит. — Тебе бы сегодня вот на это место.       Александр Васильевич взглянул на место для присяжного поверенного и ответил:       — Мне сюда, Зоя Михайловна, уже нельзя. Прошло то время, когда здесь сидел.       Мужчина подумал и добавил:       — Зоя, будь спокойна и вежлива, не говори лишнего.       Зоя кивнула. Однако не говорить лишнего пришлось уже вскоре.       — Ее же меньше года назад судили, — прокомментировал Филатов. — А она все за свое. Что же, на этот раз, может, на каторгу отправят. На уголовную.       В зал судебного заседания вошел Ягодин. Вскоре Роман Генрихович начал зачитывать обвинительное заключение.       «Какое намерение причинить вред здоровью? — не понимала Зоя. — Откуда это здесь взялось?»       Когда пришло время ответного слова, Зоя сразу же сказала:       — По сути текста обвинение поняла, грамотная, на слух не жалуюсь. Но по сути! Это же какой бред! Какой здесь может быть, к чертовой матери, вред здоровью? Хотела бы причинить вред здоровью, пришла бы с нитроглицерином.       — Виновной себя признаете? — спросил Роман Генрихович.       — В хулиганстве — безусловно, в этой ереси — нет, — ответила Зоя. — Еще раз повторяю: хотела бы причинить вред здоровью, озаботилась бы или нитроглицерином, или ножом, или револьвером.       — Можно подумать, задымление — это так полезно! — удивился Роман Генрихович. — В хулиганстве раскаиваетесь, не раскаиваетесь?       Зоя задумалась:       — Предположим, раскаиваюсь… Хотя вы это назвали не хулиганством, а неуважительным действием в присутственном месте.       — Я согласен на примирение с подсудимой по части обвинения, связанной с попыткой причинить вред здоровью, если она принесет мне публичные извинения, — неожиданно встал Варнецкий.       — А за хулиганку посадите ее на полгода, — закончила Зоя. — Зато здесь пусть будет благодетельство, в том, что и по суду опровергается.       — Зоя Михайловна, по вам видно, что вы были вольнослушательницей в университете, — ответил Роман Генрихович. — Иначе бы знали, что за неуважение в присутственном месте примирение невозможно. Перед кем примиряться-то будете?       — Перед Сашком, — произнесла Зоя и, чувствуя, что при подобных людях такая шутка не пройдет и не будет оценена, спешно уточнила. — Перед Александром Васильевичем. Тоже господин из присутственного места.       — Подсудимая, будете затягивать процесс — удалю вас из зала судебного заседания, — сказал Ягодин.       — Илья Николаевич, я приношу вам свои самые искренние извинения за тот возможный вред здоровью, который мог произойти, — Зоя решила не тянуть, ведь мало ли, как повернется дальше судебное заседание. — Есть ли у вас какие-то материальные претензии ко мне?       — Не имею, — ответил Варнецкий. — Словесным извинением удовлетворен.       Казалось, дальше все было слишком банально. Роман Генрихович попросил для Зои пять месяцев тюрьмы, обосновывая это наличием малолетних детей и отсутствием веры в раскаяние, высказанное столь странным образом. Зоя, чувствуя, что ей стоит быть сдержанной, сказала:       — Прошу суд приговорить меня к неделе ареста. Или сколько там я просидела, чтобы государство мне не было до́лжным…       Ягодин начал оглашать приговор уже вскоре:       — …метание снаряда может быть приравнено к поднятию руки. Исходя из этого, руководствуясь статьей 309 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, учитывая общественную опасность, многократность привлечения к уголовной ответственности, признать подсудимую виновной в инкриминируемом ей деянию и приговорить к лишению всех прав состояния, ссылке в не отдаленных местах Сибири на поселение и, учитывая потерю дворянского сословия, на основании статьи 22 сего Уложения, к двадцати ударам плетьми.       — Александр Васильевич, не переживайте, я вас с хорошей невестой сведу, — раздался голос Филатова. — Прекрасная барышня, хорошо воспитана, неглупа. Благодарите Бога, что не пришлось развод в Синоде выпрашивать — все сегодня решилось.       Зоя почувствовала, будто в голове все плывет. Сердце забилось, казалось, раза в три чаще обычного, в груди начало нестерпимо болеть. К логичным мыслям о скорой смерти от, предположительно, приступа стенокардии присоединились другие.       — Бывшего дворянства не бывает, — как можно громче произнесла Зоя. — К телу никого не подпущу. Хотя и понимаю, что если разденут и уложат силой, как женщина не справлюсь. Александр Васильевич, я вас бесконечно уважаю, поэтому клейма разведенного на вас не будет. Да и к чему тянуть неизбежное, ведь все равно надо будет потом травиться в знак полицейского произвола?       Дрожащими, не до конца слушающимися руками, которые, казалось, онемели, Зоя достала из-под корсажа не очень большую бутылочку и быстро выпила содержимое.       — Александр Васильевич, вас люблю, детей люблю, а царь и его опрична все равно скоро подохнет, — произнесла молодая женщина.       Зоя стояла, наслаждалась реакцией всех, кто был в зале суда и немало изумился от произошедшего, как вдруг почувствовала, что руки перестают трястись, становятся будто тяжелыми, а потом упала на пол.       — Александр Васильевич, соболезную, — сказал кто-то.       — Может, врач еще и спасет, смотря что и сколько приняла, — раздался другой голос.       Однако перед глазами Александра Васильевича будто лежала Мари. Едва удалось сбросить оцепенение и сморгнуть слезы, мужчина бросился к Зое, однако рядом с ней уже находился врач.       — Отойдите, — эта фраза была обращена то ли к Александру Васильевичу, то ли к кому-то другому.       Александр Васильевич отошел на полшага и подумал:       «Зойка, да зачем же ты так, неужели не видно, что приговор наполовину белыми нитками был сшит, обжаловали бы его».