Часть 56. Кассация

      Как в глубине души отмечала Зоя, на этот раз ей повезло: не было такого пугающего состояния, как год назад, разве что было тяжеловато думать о будущем, хотелось просто лежать и не заниматься ничем.       — Доброго денька лишенным прав состояния, — раздался голос Севастьяна. — Что делаете в доме бывшего мужа?       — Севастьян Михайлович, не смешно, — ответила Зоя. — Приговор в законную силу не вступил, Александр Васильевич любезно согласился самолично заняться вопросами кассации.       — А я тебе, Зойка, предсказывал Сибирь и загноившуюся спину, — произнес Севастьян.       — Севастьян Михайлович, и не стыдно ли вам так издеваться над женщиной с болезнью сердца? — спросила Зоя.       — В твоем возрасте и болезнь сердца? — не поверил Севастьян. — А заключение кто писал?       — Фамилия какая-то незнакомая, — честно ответила Зоя, показывая рукой на бумагу, лежащую на столе.       — А я уж подумал, что Гусельникова, — сказал Севастьян. — Сперва ты ее жалела, теперь она тебя. Так что, вправду сердце болит?       — Только тебе скажу, что сейчас уже нет, — произнесла Зоя. — А в суде — да, думала, что помру прямо там.       — Папа сокрушался, что надо было тогда, ну помнишь, когда ты ножиком порезалась, всыпать тебе по первое число, чтобы никогда не повторяла, а не пугать, что заберут в больницу и больше никогда не выпустят, — ответил Севастьян.       — Севастьянка, — вздохнула Зоя. — Я, судя по всему, до Рождества домой не пойду. Не хочу все это слушать… Пусть Александр Васильевич идет и ему все сочувствуют…       Ася навестила Зою после обеда.       — Ma chère amie, не ожидала от вас такой идейности, — с порога произнесла гостья. — Но у меня два вопроса. Первый — что пили. Второй — как до такого додумались, неужели догадывались, что там все будет.       Немного помявшись, Ася добавила:       — И третий вопрос. В какой дозировке-то пили, в заведомо смертельной или нет?       — Под честное слово никому не говорить, — произнесла Зоя, дождалась того, что Ася кивнула и продолжила. — Просила у Гусельниковой снотворное, она мне его принесла. А когда сердце заболело, когда думала, что помру — решила, что никто не будет выяснять, это от сердца я подохла или потому что якобы траванулась. Зато доброе дело напоследок. А Гусельникова сказала, что никакое это было не сердце, а обыкновенные нервы…       — Тоже неплохо, — ответила Ася. — Не беспокойтесь, Зоя Михайловна, не буду распространяться о том, что именно вы пили.       — Чуть не забыла! — вдруг воскликнула Зоя. — А вы даже не напоминаете. Рубль-то за Глашку!       Зоя довольно резво встала, пошла к сумочке и почувствовала, что голова немного кружится.       — Еще не до конца в себя пришла, — ответила молодая женщина, протягивая Асе купюру.       — Отдыхала бы, надеялась бы на лучшее, — сказала Ася. — Может, повезет да без тюрьмы обойдется.       — Не хочу об этом думать, — махнула рукой Зоя.       Машунька пришла навестись Дусечку. Двухмесячный «малой» лежал молча, не требовал к себе внимания, смотрел на какие-то висюльки, развешанные над ним, и донельзя удивился, когда Машунька решила с ним поговорить.       — Что сама не родишь, раз так детей любишь? — усмехнулась Дусечка.       — Не хочу, одна уже есть, — ответила Машунька. — Как зовут?       — Малой, — сказала Дусечка.       — А записан как? — удивилась Машунька.       — Пока никак, — ответила Дусечка. — Все никак не дойду до церкви.       — На Никиту Глашкиного похож, — сказала Машунька.       — О, вот пусть и будет Никитой, — сразу же отреагировала Дусечка. — Я его еще иногда, когда что-то к сердцу приливает, «не котенком» называю.       — Почему? — удивилась Машунька.       — Потому что пронеслась мысль в ведре утопить, но потом жалко стало, — ответила Дусечка. — Мне же его ни твоя Глашка, ни Яков достать не сумели. Правда, Глашку я раньше послала…       Тему избавления от счастья материнства Машунька не любила, поэтому решила перевести разговор в другое русло:       — Слышала, Геллер травилась в суде. Когда ее к Сибири и плетям приговорили.       — Предположу, что по мотивам эмоций, а не с трезвым расчетом, что к телу никого не подпустит, — сказала Дусечка.       — Вслух говорила именно, что никого не подпустит, — ответила Машунька.       — От нее такого не ожидала, — задумалась Дусечка. — Что же, я не священник, чтобы за такое осуждать. Хотя и ему по должности не положено, скажем так, именно осуждать.       — Может, ей на адвоката собрать? — предложила Машунька.       — Ей надо намекнуть, чтобы хотя бы на апелляцию с адвокатом шла, — ответила Дусечка. — Сама же явно сейчас в расстройстве.       Кассация проходила поразительно быстро. Степан Владимирович Ерсеньев, больше специализировавшийся на военных преступлениях, беглым взглядом прошелся по приговору.       — Вернуть дело в первую инстанцию и пусть уже там они разбираются, было поднятие руки, не было, и что должно быть за все это, — сказал он.       Однако все же найдя возможность встретиться с Ягодиным, мужчина сказал:       — Роман Анатольевич, все же не любить политических стоит в рамках законодательства. Сослали бы вы супругу этого редкого экземпляра в Сибирь — это одно, пусть бы потом в апелляции бодалась, но что вам эти двадцать плетей дались? Или специально, чтобы помучилась, пострадала нравственно?       — Да, — подтвердил Ягодин. — Только что же вы, Степан Владимирович, так Чернышева не любите, что редким экземпляром назвали? Хороший же прокурор.       — Для меня она в памяти жена именно редкого экземпляра, который пытался агитировать прямо на уроке прямо в гимназии, где училась моя дочь, — ответил Степан Владимирович. — Хорошо подходили друг другу, ничего не сказать.       Когда пришло время повторного рассмотрения дела в суде, Александр Васильевич, уже остыв и даже чувствуя неловкость за свои слова о том, что придумает какое-то наказание супруге, сказал:       — Зоенька, давай мириться. Был неправ, когда говорил, что придумаю тебе что-нибудь. Ты уж не обижайся на меня.       — Хорошо, — удивилась Зоя. — Но в суде меня представлять. Муж же, все-таки.       Однако на какой-то момент представив, что супруг, которому «по должности» не положено подобное, будет выполнять обязанности, по сути, присяжного поверенного, молодая женщина предложила:       — А лучше распиши мне все на бумажке — сама скажу. Если что — вмешаешься.       Чувствуя некоторое волнение, но почему-то до конца уверенная, что все будет хорошо, Зоя обращалась к господину Асадчему:       — Словосочетание «поднять руку» означает, цитирую словари, либо «ударить», либо «намереваться убить», либо, на крайний случай, «применить насилие». Мои действия не были нацелены на применение насилия, несли именно хулиганский характер. Поэтому, — Зоя вспомнила, как Александр Васильевич слегка поругал ее за «чтобы государство не было до́лжным», — я прошу суд вынести мне минимально возможный приговор. Вину свою признаю́, раскаиваюсь в содеянном.       Почему-то Зоя не сомневалась, что ее приговорят к неделе-двум ареста — Асадчий же. И пусть Роман Генрихович снова просил пять месяцев заключения, Зоя была уверена в том, что ситуация склонится в ее пользу.       — …признать Чернышеву Зою Михайловну виновной… — слышать это было ожидаемо, — …приговорить к пяти месяцам тюремного заключения.       Казалось, дыхание Зои перехватило.       — Без протокола, — произнес председательствующий. — Что я говорил про Гусельникову с голубем и сковородкой, то могу повторить и сейчас. Вам не хватает только голубя в правой руке и сковородки в левой. Или наоборот, как удобнее. Какой мотив — такой и приговор.       Зоя, понимая, что все сложилось именно подобным образом, почувствовала, что теряет сознание.       — Зоя, Зоя! — подбежал к супруге Александр Васильевич. — Что ты так раскисаешь! Держись, в конце концов!       — Гори оно всем синим пламенем, — не выдержал Варнецкий. — Давайте оформлять примирение на семьдесят пять рублей в пользу государства, по пятьдесят копеек за день.       Зоя молча кивнула.