Часть 62. И снова французский

      Однако легкая расстроенность Анечки все же была заметна. Услышав прямой вопрос Ильи Николаевича, девушка решила честно сказать:       — Я, папенька, все же водила общение с Леней. Разговаривала на самые разные темы. После слов, что предназначение женщины — рожать каждый год, решила, что вы были правы.       Не успел Илья Николаевич обрадоваться, что дочь хоть и немного странно, но сделала нужные выводы, как Анечка продолжила:       — Но все же, папенька, почему вы так против, чтобы я стала женой священника?       Пока Илья Николаевич думал, Нина Евгеньевна вступила в разговор:       — Аня, быть женой священника — это очень достойно и почетно, но сможешь ли ты нести эту ношу, как следовало бы? Быть опорой, верной подругой, правой рукой своего мужа, зная, что для него церковь будет на первом месте? Посещать все службы, тоже служить в церкви. Петь на клиросе или заняться вопросами призрения. Да ты же посты соблюдать не желаешь!       — Кто увидит, что я не соблюдаю посты, — махнула рукой Анечка.       Не успела Нина Евгеньевна что-то добавить, как к разговору снова вернулся Илья Николаевич:       — Попадью, пусть даже дворянского сословия, пусть даже замужнюю за дворянином, никто не будет приглашать в свет. Пойдешь в театр — все будут коситься, ведь как это так, попадья пришла в театр. С мужем уж точно не пойдешь — ну не положено ему саном такое. Захочешь пойти служить — все будут пальцем тыкать: как же это так, попадья не свечками торгует и не основы православия детям преподает, а в светском заведении деньги зарабатывает. А деньги-то зарабатывать придется, чтобы не одними пожертвованиями жить. О красивых нарядах можешь тоже сразу забыть — не хватит денег на них, да и все будут пальцем тыкать — попадья ходит вся разряженная, безобразие какое. И мужу ничего указывать не сможешь, потому что если наедине он, может, и стерпит, то прилюдно — все, конец его поповской карьере, какой из него поп, если со своей женой разобраться не может. А прилюдно вы с ним будете почти что постоянно, настанет вечер, спать захотите — все равно в окошко постучат, мол, выручай, батюшка, человек умирает, причаститься ему надо. А если дело будет в пост и он увидит, как ты в это время курицу ешь… Никакой веры вам не будет.       Не успела Нина Евгеньевна вставить слово относительно удивления столь атеистической пропагандой, как Илья Николаевич добавил:       — И, пусть простит нас мама, как ты говорила, если считаешь, что за крамолой будущее — вы характером с будущим попом не сойдетесь. Он-то явно не может так считать, ему по должности не положено. Скандалить из-за этого будете постоянно. Так что, Аня, и о будущем надо думать, а не о том, кто вдруг внезапно стал мил сердцу. Еще двадцать таких милых сердцу будет и из них десяток придется отмести по той или иной причине!       Казалось, эти аргументы удовлетворили Анечку. Оставалось только немного переговорить с женой.       — Нина, — уже позже сказал Илья Николаевич. — Ты Аню не убедишь тем, что для матушки, как ты изъясняешься, нужно быть воцерковленной. Для нее это не аргумент. На другое упирать надо, совсем на другое! И, скажу честно, не позволю, чтобы дочь отказалась от приемов и полноценной светской жизни не пойми ради чего.       — Лишь бы ее твои аргументы убедили, — ответила Нина Евгеньевна.       Лизавета окончила урок с воспитанницами. Результаты в последнее время не радовали: после, казалось бы, большого скачка, когда девочки и вправду выучили немало, наступила не просто пауза, а некое болото. Что Оля, что Даша ничего не учили и, казалось, начали забывать то, что уже успели выучить.       — Девочки, — Лизавета решила попробовать уже работающий способ. — Давайте с вами последний раз поговорим, как мать.       — Как мать, — Даша усмехнулась. — Как мать — это означает избить до полусмерти. Елизавета Васильевна, вы же так не будете делать.       — Девочки, давайте с вами последний раз поговорим как с приличными людьми, как с воспитанными людьми, — уточнила Лизавета.       — Не как с каким-то сбродом, которым вы являетесь, — Оля решила поддержать подшучивающий тон Даши.       — Девочки, скорее всего, вы попадете в то общество, где хотя бы простые, скромные, не какие-то выдающиеся знания французского языка просто необходимы, — произнесла Лизавета. — Так почему же вы не можете взять и выучить этот самый минимум? «Меня зовут Даша», «рабочие работают с утра до ночи» и «французская революция ликвидировала монархию» выучили и достаточно? «Меня зовут Даша» для жизни не хватит, про рабочих и Францию вообще никому не интересно слушать. Слова-то учить надо. Запоминать надо.       — Елизавета Васильевна, вы уж простите, я ради любопытства спрашиваю, а не чтобы поглумиться над вами, — сказала Даша. — А в следующий раз-то что будет?       — А в следующий раз поступлю, как положено, — ответила Лизавета. — Смею надеяться, что вы сделали выводы и следующего раза не будет.       После урока, немного подумав, Даша сказала Оле:       — Она бить не будет — это не Авдотья Дмитриевна, да и вообще в гимназии кого-то бить не положено, это только нашей хозяйке можно. Проверим, что будет?       — Хозяйке пожалуется — только и всего, — ответила Оля. — Побьет уже хозяйка.       Даша задумалась. Напрашиваться на побои от Эльвиры Марковны не хотелось, однако интуиция подсказывала, что все может и обойтись.       — Подумаешь, — больше напоказ махнула рукой Даша. — Экая невидаль, хозяйка побьет! Боишься? Забоялась? Мать за все подряд не бьет — уже все, сопли распустила? Так учи, будешь на моем фоне звездой!       Вспомнив, сколько всего им задала Лизавета, Оля согласилась с Дашей.       На следующий урок, в очередной раз попытавшись сдать рассказ о том, как она собирается на учебу, Даша услышала слова Лизаветы:       — Еще хуже, чем в прошлый раз. Вы не учили совершенно.       — Елизавета Васильевна, — Даша решила сказать честно. — Не хочу учить язык! Он мне не нужен! Для того, чтобы рисовать картины, можно быть вообще безграмотной. Для того, чтобы торговать в лавке, тоже язык не нужен. Про фабрику вообще молчу, хотя вряд ли она нам теперь светит.       — Ольга, — без особой надежды произнесла Лизавета. — Ваш рассказ.       — Елизавета Васильевна, я не учила, — сразу же сказала Оля — было лень даже пытаться что-то рассказать.       — Вы просто издеваетесь, — ответила Лизавета. — Хорошо, одна встала возле двери в коридор, вторая вон к той двери. А я за вами послежу. Посторожу вас.       Даша и, особенно, Оля с явной грустью наблюдали, как Лизавета, сев в кабинете так, чтобы видеть сразу их обеих, не просто изредка приглядывала за ними, но еще и наблюдала, чтобы никто не уходил со своего места даже на пару шагов, чтобы переброситься парой слов.       Через пару часов Даша не выдержала и подошла к Лизавете:       — Елизавета Васильевна, пожалуйста, простите нас, идиоток! Ладно себя задержали — сами виноваты, но ведь вы из-за нас никуда уйти не можете! Елизавета Васильевна, позвольте, мы встанем на глазах у сторожа, чтобы вы могли пойти домой.       — Дарья, возвращайтесь обратно, — усиленно делая вид, что ей безразличен благой порыв ученицы, сказала Лизавета.       Еще через два часа в гимназию пришла Эльвира Марковна. Догадавшись, что что-то произошло и ее воспитанницы наказаны, женщина спросила Лизавету:       — И за что они сегодня ремня получат?       — Эльвира Марковна, решать, конечно, вам, но не губите благие начинания, — ответила Лизавета. — Что одной, что, похоже, второй уже меня жалко, что я сижу здесь и их сторожу.       — Уверены? — удивилась Эльвира Марковна. — Вы не знаете, как они могут врать в глаза!       — Дарье жаль точно, — сказала Лизавета. — Меня уже Зоя Михайловна спрашивала, как они так долго стоят и никуда не убегают. Увидев, что я за ними слежу, поняла, что не все так просто.       — Да этот народ мог и так убежать, — ответила Эльвира Марковна. — Не привязали же их вы, в конце-то концов! Да даже наврал про уборную — и все, дело с концом!       Часов в восемь вечера, переделав все дела, перечитав имеющиеся книги и, отвечая на каждую реплику про уже пропущенный ужин, что она точно так же сидела вместе с ними и тоже никуда не ходила поесть, Лизавета сказала:       — В следующий раз не выучите — будем точно так же сидеть до ночи. Сегодня урок сорвали — переносим его на завтра. Домашнее задание остается, никуда его не отменяю.       Примчавшись домой и первым делом бросившись на кухню, Даша сказала:       — Да лучше бы хозяйка побила! Я бы хоть лежала, плакала и ругала ее! А так кого мне ругать? Елизавету Васильевну? Так мне ее жалко! Сидела, бедненькая, с нами и даже никуда не выходила.       — Пошли учить, — мрачно сказала Оля. — Тебе ее жалко, а она и завтра нас так же оставит. И матом обругать жалко — она хорошая.       На следующий день Лизавета слушала куда более связанный рассказ про сборы в гимназию. Отложив окончательную сдачу еще на следующий урок, молодая женщина сказала:       — Не будете учить — будете каждый раз так стоять. И я уж вчера просила Эльвиру Марковну вас не наказывать, а в следующий раз не буду.       — Хорошо, — ответила Даша.       Выйдя в коридор, Оля спросила Дашу:       — Вот не пойму никак, за что мы ее так жалеем.       — Она нас с первого же дня людьми считала, — ответила Даша. — Не швалью подзаборной, а сразу признала людьми. Даже не будущими людьми, как хозяйка, а уже людьми!       — И все равно, «нам совершенно не пригодится этот язык — ума не приложу, зачем он нам нужен», как сказала бы Елизавета Васильевна, — сказала Оля. — Я думаю, ты поняла, что имелось в виду.       — Конечно, поняла, «не лишена же последнего рассудка», — рассмеялась Даша.