Часть 71. В супружеской жизни

      Машунька была несколько удивлена, услышав характерный скрип кровати только однажды.       «Стесняются? — подумала женщина. — Решили на полу?»       Спрашивать прямо тоже было неловко. В конце концов, Машунька решила подождать некоторое время.       Через несколько дней Никита, чуть подумав, решил переговорить с Глашей напрямую. Весьма скромный опыт, которого, возможно, было недостаточно, буквально намекал ему: «Скажи, спроси, не молчи». А, с учетом того, что Глаша не скрывала, что имеет некоторые грешные наклонности, и вовсе появилась версия, что он что-то упускает.       — Глаша, — Никита начал разговор. — Может, мы с тобой тогда что-то сделали неправильно? Помнишь, как было однажды? Тебе же тоже хотелось…       — Да, что-то было, — вспомнила Глаша. — Но я же тебя тогда без одежды не видела…       — Значит, надо ночью и без свечей, — ответил Никита. — Или шторы задернуть.       В целом, все виделось более чем логичным: не зря же днем совершаются всякие непотребства, вроде стола в кабинете следователя и чего-то подобного?       — Еще надо с поцелуями, как у нас было… — подумала Глаша. — И… Пообжиматься там, поприжиматься…       Этим же вечером вариант с «обжиманиями, прижиманиями, поцелуями и прикосновениями» был опробован. В целом, Никиту все более-менее удовлетворило: ну да, дольше и с рядом лишних телодвижений, но зато, казалось, молодая жена не была так расстроена, как прошлый раз. Глаша же, то представляя Анечку, то другие образы, вроде, не была против, но была готова плеваться от того, что «воображала мерзкую гомосятину» и напоминала себе, что она с мужем, с Никитой, который очень даже достойный человек.       — Ну как тебе этот вариант? — спросил Никита.       — Неплохо, — честно ответила Глаша. — Правда, пожрать — это интереснее.       — А так будем пробовать и дальше? — уточнил Никита.       — Ой, Никита, я тут одну ересь вспомнила… — Глаша решила рассказать некоторые «гомосячьи штучки», о которых она слышала. — Может, еще так попробуем?       — Лишнее же? — неуверенно спросил Никита.       — Проверить надо, — ответила Глаша.       С «гомосячьими штучками» даже не пришлось представлять перед собой Анечку. Вполне довольная ситуацией Глаша, улыбаясь, смотрела на Никиту:       — Ой, вот так — с этого тогда надо было начинать! Чтобы не плакать в первый же день и раз.       Никита, чуть подумав, решил честно ответить:       — Глаша, а неужели настолько большая разница? Что, так лучше, чем во второй раз?       — Никитушка, — Глаша поцеловала мужа в щеку. — Да ты что говоришь-то! В первый раз можно было только плакать о тяжкой бабской доле. Во второй раз просто думать, что тебе, кажись, ничего, зато мужу приятно. А вот в третий раз… Как замечательно-то все было! Как говорится, можно и на свету, надо только вниз не смотреть, чтобы не видеть, что видеть не положено.       В глазах Глаши Никита в одежде был красив, в кальсонах — ничего так себе, без кальсон — о подобном даже не хотелось думать. В глазах Никиты Глаша лучше всего смотрелась в сорочке — есть, на тему чего пофантазировать, но кое-что уже видно.       Казалось, все было хорошо. Вот только одна мысль несколько огорчала Глашу: именно сейчас она поняла, что, по сути, несколько «не такая», раз обычная близость ей настолько неприятна.       «А что поделать — извращенка, — наконец, решила для себя Глаша. — Я предупреждала задолго до свадьбы? Предупреждала. Что жених сказал? Что извращения — это херня, их не бывает, а платонически — это вообще не считается. Видел, на ком женился, знал все заранее, значит, что поделать, придется устраивать этот цирк с извращениями с мужем, раз иначе не нравится — а что поделать…»