Сцена 9. Поцелуи под дождём, воры и трости

Проводить съёмки поцелуйной сцены в слякоть — то ещё испытание. Мне было искренне жаль Джин Се Ён, потому что когда ветер дует под рёбрами, хочется не амуров, а хорошей грелки и желательно стакана чего-то горячего. Выбравшись из фургона, я тотчас закуталась в свою безразмерную куртку и поспешила в сторону ветхого магазинчика «Старое будущее». Грациозно выскользнувший из салона Су Хёк был просто в костюме, от куртки отказался, но держался мужественно, хотя, уверена, ему и самому было холодно. Пока шла подготовка к съёмке, а у актёров брали интервью для закадровых роликов, я, успевшая уже проверить все детали и даже пообщаться с продюсером, проскользнула к стеллажам, забитым старыми книгами. Книжные магазины всегда были моей слабостью, так что, уже знавшая, кому принадлежит этот рай букиниста, я решила купить себе парочку потрёпанных книг. Водила глазами по корешкам, изредка касалась выцветших названий и мурлыкала под нос:

— А на пляже Кафка сидит на стуле, Смотрит, как мир качается: Маятник влево, маятник вправо — Сердца круг замыкается.

Я не обманывала себя — я знала, какую книгу ищу. Она понравилась мне с первых же строк на экране читалки, теперь мне хотелось коснуться её по-настоящему, спрятать под куртку и увезти домой. Если я её, конечно, найду. Пока же я просто читала подряд все названия и ждала привычного «Так, снимаем!» — да так напряжённо, что подпрыгнула, услышав знакомый голос: — Что ищешь? — Боже! Мой! Мне стоило усилий не сорваться. Вдохнув полной грудью, я обернулась к Су Хёку и сдержанно проговорила с фальшивой улыбкой: — Я понимаю, что ты играл вампиров — дважды. Но пора уже выйти из образа и не пугать людей. — Я не подкрадывался. Актёр наклонился, не вынимая рук из карманов, и заглянул прямо в глаза. Вообще, достаточно было просто упомянуть Гви, чтобы он дулся до конца дня — не любил он эту тему всем сердцем, — но сейчас он меня удивил в очередной раз, благодушно отреагировав на колкость. Потом я поняла, в чём причина. — Ты читала «Кафку на пляже», — с удовольствием проговорил Су Хёк. Он не спрашивал. «Точно любимая книга», — пронеслось в мыслях. Отрицать очевидное я смысла не видела. — Читала. — И как? Понравилась? Я помолчала, собираясь с мыслями. Отвечать вот так с ходу совсем не хотелось — эта книга стоила вдумчивого ответа. Пока думала, я вдруг осознала, что актёр и вправду с волнением ждёт моего вердикта. Просто вывод после книги у меня был только один, и, так и не отыскав других слов, я призналась: — Она напомнила мне тебя. Если бы ты мог стать книгой, уверена, это был бы «Кафка на пляже». Су Хёк нахмурился. Мои слова его, видимо, удивили. — Почему ты так решила? — наконец выдал он. Ждал подробностей, пояснений. Но откуда мне их взять, если я сама ещё с этим ощущением не разобралась? — Не знаю, просто… — я вздохнула. — Я читала и вспоминала тебя, — рассказала я. — Ты там в каждой строчке. Ну, к примеру: «Сняв наушники, я услышал тишину. Тишину можно слышать. Я знаю». Вот ты бы так сказал, — я не сдержала улыбки. — Или эти слова про то, что жить станет неинтересно, если всё так, как тебе хочется… Что-то вроде, — закончила я и выдохнула. Оказывается, затаила дыхание, пока объясняла. В глазах у Су Хёка мерцало что-то необъяснимое, я никак не могла уловить, то ли он растроган, то ли озадачен. Под конец он меня совсем ошарашил: — Когда кого-то любишь, ищешь то, чего тебе не достаёт. Поэтому, когда думаешь о любимом человеке, всегда тяжело. Так или иначе. Будто входишь в до боли родную комнату, в которой очень давно не был. Бывают слова, после которых можно только молчать. Вот эти слова были такими. Я ничего не могла сказать. Ни слов не находила ни говорить что-то не хотела. Это мгновение было таким хрупким, что я боялась его спугнуть. Спугнуло его нетерпеливое: «Начинаем!». Су Хёк поспешил на съёмочную площадку, а я приходила в себя, наверное, секунд десять, прежде чем кинуться вслед. Предсцена непосредственно в самом магазине была короткой, Се Ён всё сильнее волновалась, отчаянно краснела и прижимала ладони к горящим щекам — проявить инициативу и поцеловать предстояло ей, — Су Хёк неловко шутил. Потом вся съёмочная вышла и собралась у витрины. Несмотря на промозглый ветер, дождя не было, так что вызвать его пришлось искусственно. Поцелуй под дождём (или не совсем под ним) был ещё одним элементом романтики в «Рождённых вновь», но оставался просто символом. Просто дождь, просто поцелуй. Возможно, некоторые зрители вспомнят свои романтические мгновения, посмотрев эту сцену… если они у них были. Я стояла немного в отдалении, не отводя взгляда от своего подопечного. Актёрам совсем недавно принесли обогреватели, чтобы не мёрзли, и сейчас Су Хёк вместе с режиссёром решали, как лучше прокурору увести рассеянную героиню из-под дождя: жест должен был выйти грубоватым. Ко мне подошёл менеджер актрисы и, закутавшись в свой пуховик, заметил: — Се Ён так нервничает… Я даже подумывал предложить ей успокоительные, — доверительно признался он. Честно признаюсь, у меня в этот момент включился режим тугодума. Но мысли мои были слишком заняты что прочитанной книгой, что волнующей до дрожи цитатой, которая у Су Хёка вышла ещё и чувственной. Так что я нахмурилась и выдала: — Нервничает? С чего бы? — Из-за поцелуя, — прозвучал очевидный ответ. — А, разумеется, — рассеянно кивнула я. Разговор как-то не клеился, но менеджер Се Ён этого не заметил. — Они такие милые, — прокомментировал он, наблюдая за актёрами. — Так смущаются… Я пригляделась, рассеянно подумав, что либо у меня глаза поехали, либо коллега принимает желаемое за действительное. Се Ён, может, и стеснялась, но Су Хёк был невозмутим, шутил, смеялся — как обычно. Старательно следовал сценарию, похлопал глазами в ответ на поцелуй, как от него требовали. Я усмехнулась, совсем некстати вспомнив совсем другой поцелуй… А потом в памяти вспыхнули слова, автора которых я не знала, но которые я выписала в свой дневник и запомнила так, будто они были выточены в сердце: Вы когда-нибудь целовались под дождём? Нет, я не про то, когда целуются и тотчас убегают в укрытие — чтобы сказать, будто у вас был такой опыт. А… по-настоящему. Когда эти холодные капли падают за шиворот, а вы их не замечаете. Когда одежда мокрая насквозь, а вы этого не чувствуете. Когда время бежит, а вы его не слышите. Когда во всём мире только он имеет значение — поцелуй… Вы когда-нибудь целовались под дождём по-настоящему? Наверное, во мне в тот миг проснулся циник, но я смотрела на съёмочную группу, которая по традиции рукоплескала актёрам за хорошую работу, и думала о том, что отыгранное ребятами можно считать символом, деталью сюжета, констатацией, но никак не поцелуем. Впрочем, это и вправду был просто эксперимент, как его назвала героиня. Съёмки закончились, группа постепенно начала расходиться. Я улыбнулась Су Хёку, который зашагал в мою сторону, и выудила из кармана завибрировавший телефон. А потом весь мир перестал иметь значение. Потому что из трубки донеслось: — Вы родственница Гвинет Кэрроу? — Да, я, — я сжала телефон двумя руками. — Она в порядке? — Она в больнице. Не могли бы вы приехать? — Да, — я закивала, чувствуя, как немеет тело и отзывается тошнотой желудок. — Да, я приеду, только пришлите адрес. — Сейчас, — бросили в ответ и завершили вызов. Про Су Хёка я чуть не забыла — я, как обычно, должна была отвезти его домой после съёмок, — но, к счастью, его голос вырвал меня из паники: — Что-то случилось? На тебе лица нет, Карика… — Т-ты можешь… сам домой добраться? — нервно спросила я, зашагав в сторону трассы в слабой надежде, что поймаю такси. — Мне просто нужно уехать… — Куда? Вопрос прозвучал требовательно, но, занятая прокладыванием маршрута, я его не услышала и проговорила: — Это в другой стороне… Я могла бы… Я смолкла, когда меня нетерпеливо развернули, схватив за плечи, в недоумении посмотрела на актёра. Я его будто в первый раз увидела. Во владевшее мной смятение его спокойный голос ворвался прояснившим темноту лучом света: — Карика, что произошло? — Моя бабушка, — ответила я. — Она в больнице. Су Хёк бесцеремонно забрал у меня в телефон и, кивнув своим мыслям, увлёк меня в сторону фургона: — Поедем вместе. — Не нужно, — слабо воспротивилась я. — Я сама поеду… Попыталась было вырваться, но актёр урезонил меня рассудительным: — Тебе в таком состоянии не стоит садиться за руль. Спорить больше я не стала: все мои силы уходили на борьбу с паникой. Су Хёк был спокоен и невозмутим, как штиль, время от времени бросал на меня внимательные взгляды. Я сидела рядом, глядела в окно и изо всех сил пыталась не расплакаться. От страха всё дрожало внутри, я кляла себя на чём свет стоит, что не заставила бабушку пойти к врачам раньше. Боялась даже задумываться о том, в каком она сейчас состоянии, ненавидела себя за то, что не бросила всё ради заботы о ней. В общем, накрутила себя так, что к приезду в госпиталь дошла до состояния раскаленной лампочки. И не знаю, каким чудом не взорвалась, завидя Гвинет в зале ожидания. Бабушка сидела на одном из стульев, держа обе ладони на набалдашнике своей неизменной трости, и грозно взирала на какую-то невероятно-громкую женщину, которая обнимала за пояс помятого мужчину и визгливо что-то доказывала моей милой родственнице. Про Су Хёка, каюсь, я снова забыла — на этот раз от возмущения, — подошла ближе и едва не отпрянула, когда парочка подскочила ко мне с обвинениями. Два и два сложилось скоро. Оказывается, моя бабушка использовала трость не по назначению, и две красные полоски на лбу и шее мужчины оставила именно ею. Выслушав оглушительный, но, к счастью, короткий рассказ, я перевела взгляд на Гвинет и растеряно спросила: — За что ты его так, бабушка? Гвинет встала, опираясь на трость, и вышло у неё это так внушительно, что парочка отпрянула. Говорить бабушка ничего не стала, просто протянула мне свою сумку, которую всегда брала с собой на рынок. Я поняла сразу. Взглянула на мужчину с осуждением и тихо спросила: — Вы ждёте извинений за то, что моя бабушка не дала вам себя обворовать? Мужчина вскипел, начал доказывать, что у него и в мыслях не было красть что-то у Гвинет. Только я свою бабушку знала хорошо; понимала, что всё было так, как она говорит. И что ещё, кажется, влетело недовору по полной — не зря же в травмпункт привезли. В ту секунду меня разрывали одновременно две эмоции: облегчение оттого, что с Гвинет всё в порядке, и ярость на идиота-медработника, который не договорил и напугал меня до чёртиков. На фоне этих переживаний конфликт не казался неразрешимым. В конце концов, дипломатия была частью моей повседневной жизни. — Думаю, если полиция начнёт расследование, — спокойно начала я, когда бабушкины оппоненты немного угомонились, — станет ясно, кто преступник. Но в таком случае, обещаю, я потребую наказания в полной мере. Вы же этого не хотите? Вообще, в любых переговорах главное — уверенный тон. Парочка потухла прямо на моих глазах от того, насколько я была убеждена в том, что правда выйдет наружу. Поняв, что победа у меня в кармане, я дружелюбно добавила: — Но позвольте мне принести извинения за произошедшее. Моя бабушка живёт одна и вынуждена отчаянно защищать свои жизнь и имущество, — пояснила я. Убедившийся в сказанном на своей шкуре несостоявшийся вор сокрушённо кивнул и недовольно посмотрел на Гвинет. Бабушка так сверкнула глазами, что он едва не шарахнулся в сторону. — Ладно, ладно, — потупившись, закивал он. — Претензий больше не имеем. Я поглядела вслед парочке, которая с достоинством удалилась, и ахнула, спохватившись и вспомнив о своём спутнике только после его одобрительного: — Хорошая работа, менеджер Им. Я обернулась, но Су Хёка (разумеется) отвлекла Гвинет. Не узнать кумира она не могла, пусть он и закутался, как горе-шпион, в кепку, чёрные очки и маску: по голосу Су Хёка узнает любой приличный фанат. Но, честно говоря, я никогда прежде не видела такого потрясения на её лице, как в ту секунду, когда она еле выдавила: — Ли… Су Хёк? Ни актёр не успел поздороваться, ни я — объяснить, почему он здесь: замахнувшись тростью, да так, что я чудом увернулась, бабушка обрушила на меня тираду, от которой, клянусь, даже Су Хёк готов был сорваться и бежать из больницы куда подальше: — Ты зачем мальчика сюда притащила? У тебя совсем мозгов нет?! Он и так вкалывает на работе, как сумасшедший, ещё и с твоими проблемами ему разбираться?! Уверена, Гвинет наверняка заставила бы меня дать вокруг больницы круг почёта — трость в её руке была страшным оружием, — но, на моё счастье, Су Хёк спас меня, успокоив бабушку мягким: — Я тоже переживал о вас, матушка, когда позвонили из больницы. Потому вызвался подвезти вашу внучку. Всё, бабуля вмиг растаяла: мурлыкать актёр умел, как никто. Развернув трость так, что у Су Хёка глаза на лоб полезли (спорю, он уже подумывал попросить её дать ему пару уроков владения этим оружием), Гвинет величественно, не иначе, поманила актёра к себе: — Хорошо, молодой человек, побудь джентльменом и проводи меня к выходу. А то меня совсем ноги не держат. Су Хёк тотчас предложил бабушке локоть. Гвинет и в самом деле тяжело шла, так что помощь была весьма кстати. К тому времени, как я переговорила с администрацией больницы, улаживая все вопросы, актёр уже проводил бабушку к фургону, устроил её в салоне, купил Бог весть где две банки газировки и сейчас весело хохотал над бабушкиными рассказами. Кажется, эти двое успели стать лучшими друзьями. Так что пришлось мне везти актёра к бабушке домой, где благодарная Гвинет щедро угостила его всевозможными блюдами. Су Хёк ей даже с лепкой дамплингов помог. Я наблюдала за ними и медленно теряла дар речи. Поняла, что мой подопечный — порядочный болтун, когда по-настоящему расслаблен; к тому же впервые на моей памяти он так искренне смеялся. — Ну, я и согласилась на своё горе прогуляться к краю берега, — рассказывала бабушка уже после ужина о своей поездке на Чеджу. — Села на камень, как та русалка в Копенгагене, устремила очи на рассвет, чайки вокруг летали, романтика, в общем… Гвинет то ли насмехалась, то ли ворчала, не могу сказать, но подхвативший её настрой Су Хёк уже смеялся глазами, не отводя от неё взгляда. Кажется, он был совершенно ею очарован. Возможно, впервые слышал, чтобы иностранка так чисто, почти без акцента, говорила на его родном языке. — И тут получи-распишись: лезет на свет Божий какое-то пугало, всё в водорослях и сетке, как морское чудище… Сразу понявший, что вылезти из воды у берега могла только ныряльщица-сборщица моллюсков — такая же старушка, как и Гвинет, — Су Хёк расхохотался так, что чуть со стула не упал. — Вы, наверное, решили, что это Лох-Несское чудовище, — с трудом выдавил он. — Не знаю, что это было, — буркнула бабушка, — а деру я дала, как никогда в своей жизни не бегала. Посиделки в гостиной, однако, долго не продлились: и Су Хёк прилично устал после съёмок и долгой поездки за город, и бабушку треволнения порядком утомили. Так что, вернувшись из кладовой, куда унесла небольшой чан с кимчи, я обнаружила, что оба отрубились в хлам: бабушка посапывала, положив подбородок на руки, державшие трость, актёр безмятежно спал на диване. Поразмыслив, я притащила из спальни плед и укрыла гостя, а несопротивлявшуюся родственницу, разбудив, увлекла в её комнату, где и уложила в кровать. Поздно ночью — сна у меня не было на удивление ни в одном глазу — я сидела на пуфике перед трюмо, расчёсывая волосы, которые за последние несколько часов опять превратились в дреды, напевала под нос и время от времени разговаривала с Ту-ту. Кошка растянулась у меня на кровати и, если не слушала, то увлечённо вылизывала лапки. Стук в дверь отвлёк нас обеих от философской беседы, я открыла, уверенная, что увижу бабушку, и удивилась при виде Су Хёка. — Я думала, ты спишь, — пробормотала я. — Отвезти тебя домой? — предположила я. Актёр покачал головой. — Можно мне войти? — обронил он, шагнув в комнату. Я только пожала плечами — он и так зашёл, — прошла к трюмо и поправила флаконы с вежливым: — Тебе понравился ужин? — Твоя бабушка чудесно готовит, — искренне проговорил Су Хёк, с любопытством оглядываясь. — У тебя уютно, — заключил он и вдруг, потянувшись, схватил с кровати моего белька. — Спишь с игрушкой? — поддразнил актёр. Я немного смутилась от того, как сразу он понял, что белёк забыл на моей кровати, и пробормотала: — Законом не запрещено. Су Хёк не ответил, отвлечённый Ту-ту, которая в полусонном состоянии становилась самым очаровательным пушистым комочком на свете. Кошка потянулась к гостю, глядя так доверчиво, что актёр без раздумий подхватил её на руки. Я успела только рот открыть, как в следующий миг хулиганка едва не располосовала ему щёку. — Осторожнее! — вырвалось у меня, пока ошарашенный нежданной реакцией Су Хёк сердито взирал на Ту-ту, держа её на приличном расстоянии от себя. — Ты этим лицом всё-таки на жизнь зарабатываешь, — проворчала я, выуживая нахалку из его рук. Ответом мне послужило молчание. Уложив Ту-ту обратно на покрывало, я обернулась и поняла, что отвлекло актёра. На моём столе лежало несколько его портретов. С недавних пор я нашла удовольствие в том, чтобы рисовать лицо своего подопечного по памяти. — Не знал, что ты тоже рисуешь, — как-то обезоружено признался Су Хёк, взяв со стола один из рисунков. Затем усмехнулся: — У тебя талант. — Спасибо, — неловко улыбнулась я, присев на пуфик. Актёр подхватил из-под стола табуретку и сел рядом. Несколько секунд он просто внимательно смотрел на меня. Наконец, не выдержав, я спросила: — Что такое?.. — Мне показалось, ты злилась весь вечер, — признался Су Хёк. Я смутилась окончательно и покачала головой: — Я не злилась. Приходила в себя, — поправила я. — Просто… Я так перенервничала, думая, что бабушка в реанимации… Я помолчала — объяснений больше не требовалось. Потом схватила с трюмо тюбик крема, чтобы хоть чем-то отвлечь себя от молчания собеседника, которое уже укутало меня всю с головы до ног, и поблагодарила скорее крем, чем Су Хёка: — Спасибо тебе за этот вечер. Правда спасибо. Бабушка, кажется, давно так не смеялась, как сегодня… Она твоя фанатка, знаешь? — улыбнулась я и взглянула на актёра. Он не ответил — смотрел на мои руки. Затем слегка нахмурился и забрал у меня тюбик. Я заворожённо пронаблюдала за тем, как он откручивает крышку — его руки всегда казались мне как-то особенно красивыми, — как выдавливает на пальцы немного крема и как убирает тюбик обратно на трюмо. — Что ты делаешь?.. — вырвалось у меня чуть слышное. Су Хёк взял мою ладонь в свои и начал мягко втирать крем мне в кожу. Жест меня скорее удивил, чем тронул. Я никогда прежде не видела, чтобы кто-то так делал. Наверное, потому даже обычного «Спасибо» выдавить не смогла и просто пронаблюдала за его косметическими махинациями. Наконец актёр назвал причину — и она была такая же простая и неожиданная, как его жест: — Ты обветрила кожу. Мои руки в его ладонях показались мне совсем хрупкими. И почему-то ощущение тепла, шедшее от мягких прикосновений и медленно поднимавшееся к плечам, наполнило меня таким покоем и уютом, что я усилием воли уняла эмоции и предложила: — Хочешь пива? Бабушка сама его варила. Догадаться, что давний бочонок презентовала именно Гвинет, Су Хёку не составило труда. Разумеется, отказываться он не стал, признался, что вкус в прошлый раз ему очень понравился. Возникшее между нами тепло никуда не исчезло, даже когда я утянула актёра в прохладный погреб, однако, увлечённая беседой и приговорившая не одну кружку восхитительно-вкусного пива, я на него без труда не обращала внимания. Мы проболтали до утра, хотя я и уговаривала Су Хёка немного вздремнуть перед завтрашними съёмками. Но, в отличие от меня, актёр не хотел терять мгновений. Я не задумывалась над тем, что копилку трепетных воспоминаний пополнила не только я.