ГЛАВА ТРЕТЬЯ: Призраки прошлого

Тишина в «Аккорде» после моих учений была обманчивой. В воздухе висело напряжение, будто все ждали, когда я снова рвану. И в этот момент к нам прислали «оптимизацию процесса» — капрала Азуму Такеши. Японку. Безупречную, холодную и едкую, как ледяная струя. Она вошла в ангар, когда я пытался выбить прикладом заевший патрон из учебного «Вепря». Клайн, сияя, как начищенный сапог, вёл её по строю. — Капрал Азума Такеши. Специалист по связи и киберразведке, — отчеканила она, сделав лёгкий, идеальный поклон. Её взгляд, острый и безжалостный, скользнул по Джамалу (тот скривился), по Софи (холодный кивок), по Йоханнесу (он вытянулся) и упал на меня. И тут её безупречный контроль дал трещину. В её тёмных глазах мелькнуло нечто большее, чем оценка. Шок. Боль. Узнавание. Словно она увидела призрака. — А это наш капитан Женя, — крякнул Клайн. — Очень… самостоятельный специалист. — Капитан, — сказала она, и в её ровном голосе пробилась едва уловимая хрипотца. — Азука, — кивнул я, не отрываясь от ствола. Микроскопическая, но оглушительная пауза. Её пальцы сжались в белые кулаки. — Азума. — Азука короче. И у нас во дворе такая же злющая кошка была, только та мышей ловила, а не цитаты из устава строила. Уголок её губ дёрнулся. Не в улыбку. Будто её ткнули в открытый нерв. — Как вам будет угодно, — прошипела она, и в этом шипе было столько сдавленной ярости и боли, что я на секунду замолчал. Она оказалась невыносимой в своей правильности. Она поправляла стойку Чеда, цитировала Йоханнесу уставы и смотрела на мои методы как на личное оскорбление. Но в её критике не было злобы Клайна. Было что-то другое — острая, почти болезненная раздражительность. И постоянное, невысказанное сравнение. Она бормотала себе под нос: — Северьян никогда бы не пошёл напролом… — У Северьяна на это было три плана… — Северьян говорил, что шум — признак дилетанта… Северьян. Её личный демон. Я думал, это её бывший командир, легенда. Пока не нашёл её дневник. Она не прятала его. Он лежал на столе в её комнате с всегда открытой дверью. Чистой воды вызов. Однажды я заглянул. ДНЕВНИК АЗУМЫ. ВЫПИСКИ. ПОЧЕРК РОВНЫЙ, КАК СТРОЙ: «…капитан Женя сегодня использовал гранату как дверной звонок. Северьян использовал бы отмычку. Но результат тот же. Почему его способ кажется мне таким… варварским? И почему он работает?» «…Северьян говорил, что главное — правильный угол. Женя ломает стену. Это уродливо. Это напоминает мне его. Слишком.» А дальше — старая, потрёпанная вкладка. Запись от руки, подростковым почерком. Смесь японских иероглифов и кривого русского. ЛИЧНЫЙ ДНЕВНИК. 8 ЛЕТ НАЗАД. АЗУМЕ 15. «…его звали Северьян. Странное имя. Он был странным. Не знаю, как он поступил в нашу школу в Японии. После буллинга он подошёл. Сказал: «Хочешь, чтобы прекратилось?» Я сказала «да». Он сказал: «Тогда идём». Сначала мы делали проект. Потом он позвал меня в подвал. Его подвал. Склад оружия. Он говорил, что продаёт, но не это важно. Он научил меня. Всему. Шокер, баллончик, перцовка, огнестрел. Говорил: «Сила — знать, где слабое место, и бить туда без сомнений». Он сделал из меня ту, кто я есть. Не жертву. Бойца. Он был гением и сумасшедшим. Как этот Женя. Только ему было 15… Он погиб. Глупо. Полез в дренажный тоннель — проверял теорию. Там обрушилось… Его нашли через три дня. В кармане — мой брелок. И флешка: «Для Азумы. На случай…». Он сделал из человека — оружие. А сам… И теперь этот Женя. Такие же глаза. Та же уверенность. Он как кривое зеркало. В котором я вижу того, кто мог бы вырасти из него… Почему он так смотрит? Почему называет Азука? Почему… больно?..» Я оторвался от дневника. Вот она, причина. Я для неё — живое напоминание о мальчишке, который стал для неё всем. Её холодность — броня против той боли. А я эту броню раскалываю. Пока мы шли по коридору, в голове ударило осознание, от которого кровь застыла. Её Северьян… Мой Северьян… Один и тот же человек. Обломки воспоминаний сложились в картину. Мой лучший друг. Брат. Тот, с кем я рос, кто учил меня бить, делил последнюю пачку «Беломора». Северьян. Прозвище. Он уехал в Японию. Писал мне про школу, про японскую девочку, которую «натаскивает, чтобы не сломали»… Письма прекратились. Родители сказали — погиб. «Несчастный случай». Я не мог об этом думать. Закидал эту дыру внутри войной и сарказмом. А теперь я смотрю на Азуму и понимаю. Это он. Тот самый сумасшедший гений, который успел изменить две жизни на разных концах земли. Который был всем для нас обоих. И который мёртв. Говорить ей? Ни за что. Она увидит в этом кощунство. «Ваш русский еблан ещё и мнит себя его другом?» — промелькнёт в её глазах. Она возненавидела бы нас обоих. Нет. Эту тайну я унесу с собой. Пусть её Северьян останется её чистым призраком. А мой — моим. Хотя они — один человек. И эта мысль рвёт душу. Вечер. Моя стерильная камера. Включаю планшет. Единственная связь с миром, где нет призраков. Алиса (ник: Соседка_С_Перфоратором): Жень. Твою тушёнку съели. Не я. Твой кошачий оборотень. На видео сняла. Твоя доля — 10%, если живой вернёшься. Я: Он не кот. Он биологическое оружие. И тушёнка была просрочена. Алиса: Поэтому и съел. Желудок, как у твоего БТРа. Кстати, когда вернёшься? Лифт сломался. Тот самый. Я: Помню. Ты тогда вскрыла его заколкой, и мы застряли. Алиса: Зато весело было. А сейчас скучно. Даже гопники скучные. Я тут одна, с перфоратором и призраком нашего прошлого в сломанном лифте. Не по-соседски. Я: Заведи хамелеона. Алиса: Хамелеоны не пьют водку на крыше и не молчат о важном. Возвращайся, еблан. Скучно. Я смотрел на её сообщения. На эту дикую, родную тоску. Алиса — моя реальность. Моя бестия. Мой дом. Пока я тут, среди призраков. Я вышел в коридор. Азума стояла у окна, глядя в темноту. Хрупкая. Сломанная. — Азука, — сказал я тихо. Она не обернулась. — Он был умнее меня, — сказал я. — Я ломаю. Он взламывал. Но цель одна — чтобы свои выжили. Она резко обернулась. Глаза горели. — Вы не имеете права! Вы — его уродливая тень! — Зато живая. И знаешь, что он бы сказал? Сказал бы: «Азука, иди чай пить. Или взломай сервер Клайна, поставь ему хентай на рабочий стол». Он же за практическую пользу был. Уголок её рта дёрнулся. Почти улыбка. — Он бы взломал за десять минут. — А я за пять, но всё сломаю. Разные методы. Иди чай пить. Рашид сварил от тоски. Она смотрела на меня, лицо уставшее, человеческое. Потом молча кивнула и пошла. Не идеально. Просто как человек. Я остался у окна. Два Северьяна в моей голове слились в одного. Моего лучшего друга. Её спасителя. Нашего общего призрака. Я достал планшет, чтобы ответить Алисе. Написать что-нибудь колкое. Чтобы снова почувствовать связь с единственным человеком, который не видел во мне призрака или его уродливого отражения. Кто видел просто Женю. Соседа. Друга. Еблана. Возможно, это и есть моя главная война. Не с боевиками или Клайнами. Война за то, чтобы не дать призракам прошлого съесть настоящее. Чтобы однажды вернуться домой — к своей бестии, к сломанному лифту и к жизни, которая, несмотря на всю грязь и абсурд, была и остаётся настоящей. А про Северьяна… про нашего общего Северьяна… я, наверное, никогда ей не расскажу. Некоторые правды слишком тяжелы, чтобы нести их вдвоём. Иногда лучше нести свою ношу в одиночку. Чтобы хотя бы один из нас мог идти дальше.