Часть 4. Без названия

Чуть пропала, много работы и ушла в чтение книг

Надеюсь эта глава вам понравится 💗

Утро после вечеринки было хрустальным и зыбким. Ребекка вышла из душа, и капли воды на коже казались ей следами чужого взгляда — того, что скользнул по ней в шуме толпы. Она надела простую одежду, но каждое движение — застёгивание пуговицы, подтягивание носка — отдавалось в теле тихим, смутным эхом. Не страхом. Чем-то более сложным, что сжимало горло и заставляло сердце биться часто-часто, будто перед прыжком с высокой скалы. Суббота была учебная, поэтому Эдди ждал её внизу с кофе. Он выглядел уставшим, но его улыбка была искренней. — Живёшь? — спросил он. — Пока да, — ответила Ребекка, принимая стаканчик. Горячее горлышко обожгло пальцы, и это ощущение — чёткое, реальное — немного вернуло её к земле. — Ты сегодня видишься с ним? — В три. По поводу доклада. Эдди кивнул, что-то промолчал. Они шли на лекцию, и Ребекка ловила себя на том, что сравнивает сухие, методичные слова пожилого профессора Ланса с тем, как мог бы подать тот же материал он. С каким холодным, отточенным изяществом, с какой почти хирургической точностью расставлял бы акценты. Она представила его руки, держащие мел, его спокойный, низкий голос, объясняющий посмертные изменения не как набор фактов, а как… поэзию распада. От этой мысли стало жарко, и она опустила глаза в конспект. Весь день пролетел мимо. Она была физически в аудиториях, но мысленно — там, в кабинете на этаже, среди запаха старой бумаги и его молчаливого, всевидящего присутствия. Ровно в три она стояла перед его дверью. Перед тем как постучать, поправила прядь волос — жест нервный, почти девичий, который она тут же осознала и заставила руки опуститься. Она вошла. Кабинет был залит косым послеобеденным светом. Пылинки танцевали в золотых лучах, и на мгновение всё показалось нереальным, как сцена из старого сна. Харрингтон сидел у окна, читая какую-то папку. На нём не было пиджака, лишь тёмно-серая рубашка, и свет очерчивал решительный контур его плеч, профиля. Он поднял глаза. — Мисс Шарп. Пунктуальность — добродетель, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, едва уловимая, ни к чему не обязывающая теплота, от которой по спине побежали мурашки. — Спасибо, профессор. — Садитесь. — Он кивнул на стул напротив. — Я обдумал возможные темы. Мне кажется, вам было бы интересно исследовать не просто ритуал, а… эстетику преступления. Как преступник использует визуальный язык, чтобы не просто сообщить, но и вызвать определённый, крайне специфический отклик. Не только ужас, но и… очарование. Непроизвольное восхищение мастерством. Ребекка замерла. Его слова ложились прямо на её собственные, смутные мысли, будто он читал их у неё в голове. — Это… глубоко, — нашлась она. — Это правда, — поправил он мягко. — Истинное преступление, в своём высшем, ужасном проявлении, всегда граничит с искусством. Оно нарушает порядок не грубо, а создавая новый, извращённый порядок. Красивый в своём совершенстве. Как идеально решённая уравнение, где все переменные — человеческие жизни. Он говорил, глядя куда-то мимо неё, в пространство, но каждое слово било точно в цель, резонируя с чем-то глубоко внутри неё. Это было пугающе. Это было восхитительно. Он видел дальше, видел сквозь ужас, к самой его холодной, блестящей сердцевине. — Я… я бы хотела попробовать, — тихо сказала Ребекка. — Отлично. — Он наконец перевёл на неё взгляд. Его глаза в этот момент казались не ледяными, а просто… очень глубокими. Как тёмная вода, в которой отражалось небо, но само дно было невидимо. — Тогда начнём с теории. Вот несколько работ, которые нужно изучить. — Он протянул ей стопку распечаток и пару книг с пометками на полях. — Особенно обратите внимание на маргиналии. Иногда самое интересное рождается на полях официального текста. Их пальцы едва коснулись. Она снова почувствовала тот же холодок, что и на вечеринке. Но теперь он не пугал. Он гипнотизировал. Они говорили ещё час. Он задавал вопросы, направлял её мысли так ловко, что она сама не замечала, как приходит к выводам, казавшимся гениальными. Он был катализатором. Магнитом, выстраивающим железные опилки её идей в чёткий, поразительный узор. — Вы способная, мисс Шарп, — сказал он на прощанье, когда сумерки начали синеть за окном. — Очень способная. Но способность — сырой материал. Ему нужна огранка. И… дисциплина. В его голосе, на последнем слове, прозвучала сталь. Миг — и она исчезла, сменившись привычной академической вежливостью. — Я понимаю, — кивнула Ребекка, вставая. Она чувствовала себя одновременно опустошённой и заряженной, будто прошла через мощное силовое поле. — Тогда до следующего раза. В четверг, в это же время. И, мисс Шарп… — он задержал её у двери взглядом. — Будьте осторожны с этими материалами. Некоторые идеи… обладают собственной силой притяжения. Их не стоит выпускать на волю без надобности. Он сказал это так, будто речь шла не о книгах, а о чём-то живом и опасном. Выйдя в коридор, Ребекка прислонилась к прохладной стене. Она сжимала книги к груди, и ей казалось, что они излучают лёгкое, тревожное тепло. Его слова звенели в ушах. Огранка. Дисциплина. Она шла к выходу, погружённая в водоворот мыслей, когда её окликнул запыхавшийся Эдди. Его лицо было бледным. — Ребекка! Ты слышала? — Что? — Ещё одна. Пропала. Студентка-биолог. Вчера вечером не вернулась в общагу. Её нашли… ну, не нашли. Но нашли её сумку. Возле старой водонапорной башни на окраине. Холодный ком сжался у Ребекки под рёбрами. — И? — И в сумке… — Эдди понизил голос до шёпота, озираясь по пустому коридору. — В сумке была закладка. Из библиотеки. Из книги по судебной энтомологии. На ней… чьё-то имя было написано. Не её. Ребекка почувствовала, как по спине ползёт ледяная полоса. — Чьё? Эдди посмотрел на неё с странным выражением — смесью ужаса и болезненного любопытства. — Твоё, Ребекка. Там было твоё имя. Они стояли в холодящей тишине коридора. Где-то далеко хлопнула дверь. Ребекка медленно перевела взгляд на книги в своих руках — книги, которые он только что дал ей. Книги с пометками на полях.

«Некоторые идеи обладают собственной силой притяжения».

***

Он заметил её ещё на вечеринке — не Ребекку, ту другую. Девушку с факультета биологии, Лизу Кларк. Она была живой иллюстрацией к его мыслям об эстетике хрупкости: тонкая шея, слишком большие, испуганные глаза газели, смех, который звучал чуть выше, чем нужно, выдавая внутреннюю дрожь. Она танцевала, запрокинув голову, и свет цветного диско-шара скользил по её коже, превращая её в мимолётный калейдоскоп из плоти и света. Идеальный объект. Не Ребекка, конечно. Ребекка была сложнее, ценнее, её время ещё не пришло. Эта же… эта была чистым холстом. И немного — дерзкой. Она смотрела на него, профессора, украдкой, с тем смешанным чувством страха и любопытства, с которым смотрят на хищника в клетке, забывая, что клетка-то открыта. Когда вечеринка выдохлась, а толпа расползлась по тёмным улицам Хоукинса, он вышел следом за ней. Она шла одна, натянув на плечи лёгкую куртку, пошатываясь от выпитого. Её маршрут был предсказуем: короткая дорога через пустырь к старому студенческому кварталу. Он знал каждый камень на этой дороге. Он нагнал её в тени водонапорной башни — гигантского, ржавого цилиндра, впившегося в ночное небо. Место было идеальным: уединённым, но не совсем заброшенным, с отличной акустикой. Лёгкий шорох его шагов заставил её обернуться. — Профессор Харрингтон? — в её голосе прозвучало замешательство, а затем — льстивая нотка. Он для неё был звездой с кафедры, человеком из другого мира. — Мисс Кларк. Вы не поранились? Выглядите потерянной. — Я… просто немного кружится голова. Вечеринка, — она смущённо улыбнулась. — Понимаю. Позвольте, я провожу вас. Здесь ночью небезопасно. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. В его правой руке, скрытой в кармане плаща, уже лежал небольшой флакон с пропитанной салфеткой. Хлороформ. Быстро, чисто, гуманно. Он не был монстром, который наслаждался страданием. Его интересовал переход. Момент, когда жизнь становилась просто материалом. Она что-то пробормотала в ответ, кивая, и в этот миг он двинулся. Одно плавное, выверенное движение — и пропитанная ткань легла ей на лицо. Её глаза, секунду назад тёплые и пьяные, распахнулись от ужаса. Короткая, беззвучная борьба. Её пальцы царапнули его запястье, но латексные перчатки не оставили ей шанса. Затем тело обмякло, стало невероятно тяжёлым и безвольным. Он поймал его, как падающий сосульку, аккуратно, чтобы не уронить. Его тайник — бывшая канализационная насосная станция — ждал. Он нёс её по тёмным тропинкам, чувствуя под пальцами биение сонной артерии на её шее. Оно замедлялось. Успокаивалось. Внутри станции царил знакомый стерильный порядок. Он положил Лизу на металлический стол. Жёлтый свет газовой лампы выхватил её лицо. Теперь оно было спокойным, почти невинным. Прекрасная заготовка. Он работал не спеша. Сначала — фиксация. Мягкие ремни. Затем — подготовка инструментов. В этот раз концепция была иной, более… личной. Более связанной с университетом. С аудиторией. Он говорил с ней, пока работал. Тихим, лекторским голосом, который она так хотела услышать на своей защите диплома. — Видишь ли, Лиза, биология — это не только про жизнь. Это и про то, что лежит за её гранью. Про структуры, которые остаются, когда шум жизни стихает. Ты изучала энтомологию? Насекомых, спешащих к телу? Это ведь тоже форма жизни. Красивая в своей целесообразности. Его скальпель описывал точные, элегантные линии. Он не уродуя, а… раскрывая. Подчёркивая то, что скрыто под кожей. Создавая композицию, где анатомия становилась искусством, а смерть — молчаливым лектором. Он работал с той же отстранённой сосредоточенностью, с какой писал формулы на доске. Затем — финальный штрих. Он взял её сумку, нашёл внутри учебник по судебной энтомологии. Вынул закладку — простую бумажную полоску. На ней было написано её имя. Он взял свою ручку, с тонким чёрным стержнем, и аккуратно, каллиграфическим почерком, вывел рядом другое имя: Ребекка Шарп. Это был не намёк. Это был… педагогический приём. Провокация. Тест на проницательность. Сможет ли его блестящая студентка отличить случайность от послания? Свяжет ли это с книгами, которые он ей даст? С их разговором об эстетике? Он почти чувствовал дрожь предвкушения. Закладку он положил обратно в книгу, книгу — в сумку. Сумку оставил у подножия водонапорной башни, на виду, но не слишком броско. Тело же… тело требовало другого места. Более поэтичного. Он вспомнил про оранжерею при факультете биологии — место жизни, которое на ночь запиралось. Идеальный контраст. Он не стал ждать неделю. Время было роскошью, а он чувствовал… нетерпение...Академическое. Эксперимент требовал немедленного наблюдения за реакцией испытуемой. В данном случае — Ребекки. Откладывать демонстрацию результата было бы нерационально. Более того, немедленное появление тела, пока ещё свежи поиски пропавшей, создавало иной, более острый диссонанс. Это был не посмертный триумф через неделю молчания, а внезапный, оглушительный аккорд, врезающийся в самую гущу суеты. Это ломало шаблон — и полицейский, и, как он надеялся, шаблон мышления самой Ребекки. Тело Лизы, уже превращённое в его молчаливый шедевр, он упаковал в непромокаемый, стерильный мешок. Работа в оранжерее требовала скорости, но не суеты. Он знал её расписание: старый сторож делал последний обход в полночь, затем запирал внешние двери и уходил в свою будку у входа, где обычно засыпал под радио. Внутренние же двери оранжереи, ведущие из коридора факультета, закрывались на простой замок, ключ от которого был у него, как у профессора, имеющего доступ ко всем учебным лабораториям. Через служебный вход, скрытый за разросшимся плющом, он пронёс свой тяжёлый, бесшумный груз. Внутри оранжереи царила другая ночь — влажная, густая, наполненная дыханием растений. Воздух был тяжёл запахом земли, удобрений и тропических цветов. Луна, пробиваясь сквозь стеклянные потолки, отбрасывала причудливые тени от пальмовых листьев, создавая естественную, сюрреалистичную декорацию. Он выбрал место недалеко от искусственного ручья, среди папоротников и ярких, причудливых орхидей. Здесь был небольшой деревянный помост со скамейкой для наблюдений. Идеально. Действуя с клинической точностью, он извлёк Лизу из мешка и усадил на скамейку. Придал её позе естественность, как если бы она задумчиво отдыхала среди зелени. Затем — ключевой жест. Он вложил в её расслабленную правую руку лупу — обычную, лабораторную. Направил её не на растение, а на собственное левое предплечье, на тот участок, где его скальпель создал особенно изящный, почти ювелирный разрез, обнаживший тонкое переплетение мышц и сухожилий. Получилась сцена пристального, почти восхищённого изучения. Её голова была слегка склонена, выражение лица (над которым он тоже поработал) застыло в мимике научной сосредоточенности, лёгкого удивления. Смерть, зачарованно вглядывающаяся в механизм собственного ухода. Он поправил складки её одежды, смахнул невидимую пылинку с её щеки. Жест был бессознательным, профессиональным — как у скульптора, поправляющего глину. Контраст был восхитителен: буйство жизни вокруг и её абсолютная, препарированная неподвижность в центре. Стеклянные стены оранжереи делали сцену витриной, экспонатом в музее естественной истории, где главным экспонатом была сама природа смерти. Он отступил в тень, окинув композицию окончательным, критическим взглядом. Да. Это был сильный ход. Более дерзкий, чем карусель или кабинет. Здесь не было ни иронии, ни прямого вызова. Здесь была… красота. Холодная, отстранённая, интеллектуальная красота, которую мог оценить лишь подготовленный ум. Такой, как у Ребекки. Он погасил свой фонарик и бесшумно вышел тем же путём, тщательно устранив за собой малейшие следы входа. На его лице не было ни усталости, ни волнения. Лишь лёгкая, едва уловимая искорка в глазах, как у учёного, удачно поставившего сложный опыт. Он с нетерпением ждал утра. Ждал первых криков. Ждал, когда полиция вновь позовёт его как эксперта. И больше всего он ждал момента, когда его взгляд встретится со взглядом Ребекки Шарп в переполненном ужасом коридоре. Сможет ли она за этим ужасом разглядеть подпись художника? Увидит ли в этой «ужасной находке» ту самую эстетику преступления, о которой они говорили всего несколько часов назад на вечеринке? Рассвет застал его за рабочим столом в кабинете, просматривающим свежие отчёты. Он был безупречен, спокоен, погружён в рутину. А в стеклянной клетке оранжереи, среди шепота листьев и запаха влажной земли, его молчаливый урок ждал своего первого, ошеломлённого зрителя. Симфония продолжилась, и этот аккорд — чистый, леденящий и прекрасный в своём ужасе — был сыгран специально для одного человека в зале.

***

Ребекка и Эдди стояли в пустом коридоре возле автомата с газировкой, но ни один из них не думал о питье. В руках у Эдди дрожал листок из блокнота, куда он срисовал то самое имя со слухов: Ребекка Шарп. Воздух между ними был густым, наэлектризованным. «Это не совпадение, — думала Ребекка, её разум лихорадочно цеплялся за детали. — Закладка. В учебнике по энтомологии. Насекомые, трупная фауна, время смерти… Это же ключевое в криминалистике. И моё имя». Она ощущала не страх, а странное, леденящее озарение. Это был знак. Послание. Но от кого? От маньяка, который знал о её интересе к делу? Или… её взгляд невольно пополз вверх, по лестничному пролёту, туда, где располагался кабинет криминалистики. Или это была часть какого-то извращённого урока? — Это он вышел на нас, — прошептал Эдди, нарушая тишину. Его лицо было серым. — Он знает, что мы копаем. Это предупреждение. Или… приглашение. — Приглашение куда? — голос Ребекки звучал ровнее, чем она ожидала. Внутри всё сжалось в тугой, холодный узел, но ум работал с пронзительной ясностью. — На место следующего преступления? Или в список жертв? — Мы должны отнести это в полицию, Шарп. Сейчас же. Это улика. — Улика против кого? — она повернулась к нему. — Безымянная закладка? Нас высмеют. Скажут, что мы паникуем, что какая-то стерва решила меня подставить. Или… — она замолчала, новое предположение заставило её кровь похолодеть. — Или это проверка. На лояльность. Чтобы посмотреть, побежим ли мы сразу в полицию, нарушив его… его правила игры. Эдди открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из-за поворота коридора появился он. Стив Харрингтон. Он не шёл — возникал, как материализовавшаяся тень. Его шаги были беззвучны на каменном полу. В руках — папка с бумагами, лицо — маска спокойной профессиональной усталости. Но его глаза, холодные и всевидящие, сразу нашли их. — Мисс Шарп, мистер Мэнсон, — его голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Вы выглядите так, будто видели привидение. А по слухам, в университете как раз гуляет одно новое. Могу я поинтересоваться причиной столь оживлённой беседы? Они замерли. Эдди, бледный как полотно, неловко скомкал листок в кармане. Ребекка почувствовала, как под взглядом Харрингтона её собственная маска трещит по швам. — Профессор, мы… — начала она, но Эдди, переполненный адреналином и ужасом, выпалил раньше: — Мы знаем! Про Лизу Кларк! Её нашли! И там… там было… Он запнулся, увидев, как тонкие брови Харрингтона едва заметно поползли вверх. Не удивление. Интерес. — Да, — профессор кивнул, его тон не изменился ни на йоту. — Печальный инцидент в оранжерее. Тело обнаружили сегодня на рассвете. Полиция на месте. Пока информацию решили не разглашать во избежание паники. Вопрос, мистер Мэнсон, — он медленно перевёл взгляд на Эдди, — откуда вам это известно? Официального заявления не было. Давление его взгляда было почти физическим. Эдди заёрзал. — По… по слухам. От ребят с биофака. — Слухи, — повторил Харрингтон, и в этом слове прозвучала лёгкая, презрительная усмешка. — Инфекционная штука. Особенно опасная в нашем деле. — Он сделал шаг ближе, и его фигура заслонила лампу на стене — Позвольте мне прояснить ситуацию. Да, я был на месте с утра, как консультант. Картина… своеобразная. Но это детали для следствия. Что же касается вас двоих… Он помолчал, давая словам нависнуть в воздухе тяжёлой угрозой. — Ваше маленькое «учебное упражнение» оставалось, насколько мне известно, конфиденциальным. Ни полиция, ни администрация университета о нём не осведомлены. И, полагаю, не должны быть осведомлены. Потому что любопытство, выходящее за академические рамки, в деле такого рода — не добродетель, а крайне опасная глупость. Вы лезете туда, куда не стоит. Вы привлекаете внимание. К себе. — Его взгляд пригвоздил сначала Эдди, затем надолго остановился на Ребекке. В нём читалось не просто предупреждение, а раздражённое разочарование учителя, чьи ученики нарушили важный протокол. — И теперь, благодаря слухам, о вашей осведомлённости может узнать кто угодно. Включая того, кто устроил эту… демонстрацию в оранжерее. Он выдержал паузу, чтобы это впиталось. — Поэтому моя рекомендация — и я надеюсь, вы воспримете её как приказ — прекратить любые самостоятельные изыскания. Забудьте про папки, которые я вам дал. Верните их мне. Сосредоточьтесь на учебной программе. А болтовню о том, что вы «знаете», оставьте для кухни в общежитии. Если, конечно, дорожите своей… академической репутацией. И безопасностью. Коридор погрузился в гнетущую тишину. Эдди молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Затем Харрингтон повернулся к Ребекке. Его выражение смягчилось на микроскопическую долю, но в глазах осталась та же непроницаемая глубина. — Мисс Шарп. Зайдите ко мне в кабинет через полчаса. Нам нужно обсудить ваш доклад. И… другие вопросы. Конфиденциально. Он не ждал ответа. Просто кивнул и пошёл дальше по коридору, его твидовый пиджак сливался с полумраком. Его последние слова — «конфиденциально» — повисли в воздухе не приглашением, а холодным эхом, в котором смешались и угроза, и обещание чего-то запретного. Коридоры главного корпуса после семи вечера превращались в другое измерение. Дневная суета растворялась в тишине, нарушаемой лишь далёким звонком телефона на вахте или скрипом тележки уборщицы где-то на другом этаже. Флуоресцентные лампы горели через одну, отбрасывая длинные, зыбкие тени, в которых привычные очертания дверей и стен казались чужими. Воздух пах пылью, воском для полов и пустотой. Ребекка шла к его кабинету, и каждый её шаг гулко отдавался в тишине. Она чувствовала себя не студенткой, а героиней одного из своих детских триллеров, подбирающейся к логову монстра. Но монстр этот был её учителем, и влечение к этой тьме внутри него было почти невыносимым. Дверь в кабинет была приоткрыта, из щели струился тёплый, жёлтый свет настольной лампы. Она постучала, услышав изнутри ровное: «Войдите». Кабинет тонул в уютном полумраке. Лампа освещала только стол, заваленный бумагами, и часть стены с книжными полками. Харрингтон сидел в кресле, его лицо было скрыто в тени, и лишь блестели очки, отражая пламя зажигалки, с которой он поджигал тонкую сигарету. Дым, серый и вязкий, медленно пополз к потолку. — Закройте дверь, мисс Шарп, — сказал он, не глядя на неё. Она сделала это, почувствовав, как финальный щелчок замка отрезал её от внешнего мира. Теперь только они, эта комната и ночь за окном. — Садитесь. Она села на привычный стул, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь. — Профессор, насчёт папок… — начала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Мы с Эдди… мы будем предельно аккуратны. Мы не будем больше ни с кем говорить. Но, пожалуйста, не забирайте материалы. Мы… я… так много уже увидела там. Закономерности. Это важно. Он медленно выдохнул дым, наблюдая за кольцами. — Закономерности, — повторил он за ней, и в его голосе прозвучала лёгкая усталость. — Это всё, что у нас есть, мисс Шарп. Узоры в хаосе. Преступник создаёт свои, а мы, криминалисты, пытаемся их считать. Но иногда случается… интерференция. Наш собственный узор накладывается на его, и мы начинаем видеть то, чего нет. Или, что хуже, не видеть того, что есть. Он наконец поднял на неё взгляд. В полутьме его глаза казались абсолютно чёрными. — Вы спрашиваете, откуда он мог узнать о вас. Вы не думали, что именно ваше любопытство, ваша… яркость, могли сделать вас заметной? Не для прессы, нет. Для того, кто наблюдает. Кто изучает реакцию системы на свои действия. Вы — живой, мыслящий элемент этой системы. Вы выделяетесь. — Он сделал ещё затяжку. — Ваше имя на закладке… это может быть как угрозой, так и признанием. Как вызовом ученику, который слишком близко подошёл к сути. А может, — он намеренно сделал паузу, — это просто случайность. Чья-то чёрная шутка. Но в нашем деле, мисс Шарп, мы не можем позволить себе списывать что-либо на случайность. Мы обязаны рассматривать худший из возможных сценариев. И худший сценарий здесь — что вы привлекли внимание человека, не знающего ни жалости, ни границ. Ребекка слушала, заворожённая его голосом, его безжалостной логикой, которая обволакивала, как дым. — Так что же мне делать? — спросила она, и в её голосе прозвучала беспомощность, которую она не планировала выдавать. Он не ответил сразу. Медленно, бесшумно затушил сигарету в пепельнице из тёмного стекла. Затем так же медленно встал. Его высокая фигура отбросила огромную, колеблющуюся тень на стену с книгами. Он обошёл стол. Не спеша. Его шаги были неслышны на толстом ковре. Остановился прямо перед ней. Так близко, что она почувствовала лёгкое движение воздуха и уловила запах — табака, старой кожи переплётов, его одеколона и чего-то ещё… металлического, химического. Того самого, что она вспоминала во сне. — Вы делаете то, что вам говорят, — произнёс он тихо, почти шёпотом. Его голос потерял лекторские интонации, стал низким, бархатным, интимным. — Вы соблюдаете дисциплину. Вы не ищете приключений на свою голову. И вы доверяетесь… руководству. Он протянул руку. Медленно, давая ей время отпрянуть. Но она не двинулась с места, парализованная смесью страха и того самого, тёмного, запретного влечения. Его пальцы, длинные, сухие и невероятно тёплые, закрылись вокруг её запястья. Прикосновение было не грубым, но не допускающим возражений. Точным, как захват хирургического инструмента. Он поднял её руку, не сводя с неё своего чёрного, непроницаемого взгляда. — Ваш пульс учащён, — констатировал он, его большой палец слегка прижался к её бьющейся вене. — Страх. Или возбуждение. Часто они идут рука об руку. Адреналин — любопытный химикат. Он затуманивает разум, но обостряет чувства. Сейчас вы чувствуете всё особенно остро, не так ли, мисс Шарп? Она не могла говорить. Она могла только смотреть на его руку, держащую её, на контраст его смуглой кожи с её бледной. Сон накладывался на реальность, стирая границы. Это уже происходило. Она это уже видела. — Я… — она попыталась что-то сказать, но голос сорвался. — Молчите, — приказал он мягко, но так, что дрожь пробежала по её спине. — Слушайте. И запомните. Мир, в который вы так жаждете окунуться, Ребекка, — он впервые назвал её по имени, и от этого её сердце ёкнуло, — он не прощает ошибок. В нём нет места сантиментам или детским обидам. В нём есть только истина. Холодная, голая, часто уродливая. И те, кто ищут её… должны быть готовы увидеть себя в её отражении. И не сломаться. Он слегка сжал её запястье — не больно, но достаточно, чтобы закрепить смысл сказанного. Затем так же медленно отпустил. Ощущение его пальцев словно впечаталось в её кожу. — Папки можете оставить у себя, — сказал он, возвращаясь к своему креслу, его голос снова стал ровным, профессорским. Барьер был восстановлен так же быстро, как и разрушен. — Но ваше любопытство отныне будет направляться исключительно мной. Вы отчитываетесь только передо мной. Вы делитесь догадками только со мной. Понятно? Ребекка, всё ещё ощущая жгучее кольцо на запястье, молча кивнула. — Хорошо. Теперь можете идти. И, Ребекка… — он снова посмотрел на неё, и в этот миг в его взгляде, казалось, мелькнула та самая искра — холодная, интеллектуальная, почти одобрительная. — Будьте осторожнее со снами. Иногда они показывают то, к чему разум не готов. Спокойной ночи. Она вышла в холодный, тёмный коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Её запястье горело. Его слова звенели в ушах. А где-то в глубине, под слоем страха и смятения, клубилось тёмное, стыдное, неистребимое удовлетворение. Он коснулся её. Он видел в ней не просто студентку. Он дал ей доступ в свой мир, очертив его границы железной рукой. Симфония играла, и теперь у неё в руках была не просто партитура, а личная директива от дирижёра. Страшно? Безумно. Но иначе она уже не могла. Магнит оказался сильнее.